Часть 8

Глава 8. На третий день, как только я открыл глаза, возле кровати уже стояла моя тётушка и лукаво улыбалась, а чуть дальше в почтенной позе застыли четыре горничные, ожидая приказаний. Потянувшись и прогнав остатки сна, я сбросил одеяло, а затем сел на кровати. Моя тётушка спросила ласково: — Мальчик мой, хочешь ли ты побыть ещё один денек, моей племянницей, моей девочкой Сашенькой? Я сделал вид, что усердно думаю и, выдержав паузу почтения, дал ответ, хоть он и так ясно читался на моем лице: — Да! — Саша повтори, тебе понравилось быть девочкой? — Да тетя! Мне очень нравится быть девочкой! — Я так и знала! — сказала женщина, всплеснув руками и просияв от счастья, принялась меня целовать. А затем, когда поток ее нежностей иссяк, она обернувшись к горничным молвила: — Девочки он ваш, можете приступать! — Но тётушка, не кажется ли вам, что моя одежда хоть и очень красивая, но немного детская. — О, моя милая Сашенька, об этом можешь, не беспокоится, я позаботилась об этом и приготовила для тебя сюрприз. Я, знаю, что ты уже большая девочка, поэтому в будние дни ты будешь всегда одета, как твои сверстницы и ничем не будешь отличаться от них. Но по воскресеньям я хочу видеть, тебя непременно очень нарядной, такой, какой ты была вчера и даже лучше. Поэтому, я считаю, что к твоему праздничному наряду следует больше придать кружев и шелка, для этого нужно значительно увеличить количество нижних юбок под твоим платьем, а саму талию платьев, сделать, чуточку выше. Шляпку нужно взять непременно «более нарядного фасона» больше оформленную рюшами и оборками с кружевами. Моя тётушка это проговорила таким тоном, словно ни капли не сомневалась и была полностью уверена, что я соглашусь носить платья каждый день, и непременно пробуду в юбках до конца каникул… — Тётя, нет! -Да мой милый! — Тетушка, но я же превращусь в трёхлетнего ребёнка! — попытался возразить я ей. — Нет, мой мальчик, даже и не пытайся со мной спорить. Я знаю больше, что нужно для девочки, твоего возраста, чтобы она была красоткой. Не стоит тебе так волноваться, я больше чем уверена, что ты превратишься в премиленькую куколку. Мамы Кати, Насти и Ксюши были просто в восторге, когда узнали, что я сделала со своей племянницей. Мы все посоветовались и выбрали тот фасон, платьев, которые предложила Катина мама. Впрочем, о чем я это…ты же вчера видел, эти миленькие платьица на девочках. У тебя должно быть тоже такое премиленькое платьице! -Нет, тётушка! Только не это! Я превращусь в куклу… -Так это же великолепно! — Нет! -Сашенька только по воскресеньям и праздникам! -Не хочу быть куклой… — Да… — Нет! То есть, да тетушка… я хотел сказать… нет! -Да! Мой милый мальчик, прекратим этот глупый спор… Мы женщины лучше знаем, что нужно нашим детям. Будь Сашенька умницей и послушной, не будь капризной девочкой! Все одобрили именно эти наряды и по воскресеньям будут, наряжать своих дочек именно так. И ты тоже будешь носить такой наряд. Больше кружев, шелка и атласа, больше нижних юбок и нежности. Мы так решили на женском собрании, что в праздники и по выходным наши детки должны быть самыми красивыми. Кроме того, твоя одежда больше не будет тебя смущать. Теперь ты всегда будешь непременно одет, как твои сверстницы в праздники и воскресенья, как миленькая нарядная девчоночка-ляля, а в будни как полагается юной воспитанной барышне твоего возраста. Тем временем горничные меня уже мыли, потом достали из ванны и начали вытирать насухо. Вскоре я сидел на кровати обнажённый, стыдливо прикрывая свою штучку. Моя тётушка вышла на пару минут и вскоре вернулась, с каким-то дивным предметом. Он выглядел довольно странно со всеми этими подвязками, шнуровками и застёжками, напоминал больше какую-то конскую сбрую, нежели предмет одежды. Хотя наличие на нем кружев, и то, что он был обшит тем же атласом, из которого были сделаны мои панталончики, говорило о совсем обратном. Без сомнений это была какая-то часть дамского туалета, а именно белье. — Тётя, что это? — спросил я с удивлением, и немного испугавшись. — Сюрприз для тебя, мой мальчик. — Тётушка, не хочешь ли ты сказать, что это я должен надеть? — Именно, мой сладкий. Ты уже большая девочка и должна, как все дамы в этом доме, носить корсет. Правда девочки? — спросила моя тётка с лукавой усмешкой, обратившись к горничным. Те закивали и на их лицах застыли довольные садистские усмешки… -Нет, тётушка ты этого не сделаешь, это уже слишком! — Мальчик мой… ещё как сделаю! Каждый, кто находится, в моем доме должен быть неприметно, утянут в корсет. И тебе этого не избежать! И тебя я тоже в него утяну, моя сладкая девочка… — Нет! — Да мой милый… — Нет, тетя! — прохныкал я, совсем уж по — детски. — Саша не расстраивай нашу матушку! Эвелина Сергеевна хочет для тебя только самого лучшего. Мы все носим корсеты и ты должен его непременно принять. Без него дамский туалет будет не завершён — сказала успокаивающе Таня. — Даже наш дворецкий носит корсет — сказала Дарья. — Этого не может быть! Он мужчина! — Тем не менее, это так. Мужчины тоже должны быть изящными — сказала моя тётушка. -У нас во Франции совсем никого не удивляет мужчина, который носит корсет. Это обычное явление — отозвалась Софи. — Даже наши кухарки Галина и Прасковья носят корсеты — сказала тихо Фёкла. Я на миг представил этих полных, румяных, с округлыми формами женщин и подумал, что кому, а кому, а им точно нужны корсеты. Без корсета складки жира на их пухлых телах просто расползутся. Они по своей натуре, очень добрые женщины, как моя мама, но страшно себе представить, если бы я был их дочерью. Они бы тоже, меня превратили в такое же бочкообразное круглое и мягкое со всех сторон существо. Стоило мне показаться на кухне, как они старались меня напихать едой до отвала. Они, всплеснув руками, говорили: Ах, Сашенька, какой ты бледненький и худенький, нужно тебя немедленно накормить! От многих вещей, которые они в меня запихивали, было трудно отказаться, настолько они были вкусными. Я всегда покидал кухню с тяжестью в желудке и желанием куда-то зашиться, чтобы поспать. — Тётя нет, не надо, прошу тебя, не надо меня в корсет! Я не хочу! — попробовал я снова протестовать. Меня грубо схватили горничные, и не переставая хихикать, принялись насаживать на меня странный предмет, даже не взирая на все мои протесты и сопротивление. Вскоре он был на мне. Кто-то из горничных регулировал под моё тело, застёжки с ремешками спереди корсета, затем они покрылись изящными бантиками, кто-то натянул короткие панталончики с кружевными оборками. Вскоре были натянуты белые шёлковые чулки и подсоединены спереди и сзади нижними подвязками корсета, кто-то регулировал верхние подвязки, корсета. Моя тётя с упоением шнуровала корсет на моей спине. Хотя моя тётушка была очень доброй женщиной, но что-то было в её движениях, садистское и неистовое. Все это мне, чем — то напоминало запрягание лошади крестьянами в телегу, нежели облачение девицы. — Таня теперь твоя очередь… — Что матушка? — Стянуть корсет, Сашеньке. Предоставляю тебе это эксклюзивное право. Помнится, мне, намедни, ты очень этого желала … — Матушка, Эвелина Сергеевна, простите меня! Но я… я… — Никаких, но! Делай девка, что тебе велено! Таня послушно потянула шнуровку моего корсета, вначале несмело и робко, а потом более уверенно. Я почувствовал, как мягкая ткань быстро начала, охватывать моё тело. Вначале это было невероятно, приятно, но потом почувствовал, что предмет, который на мне стягивается, стал очень плотным, а спустя немного времени, очень тесным. — Сашенька, мальчик вдохни, сильнее. Ещё сильнее! — приказала моя тётка. Мне ничего не оставалось, как подчиниться. — Чудесно, мой хороший. А теперь Татьяна тяни! Ещё сильней! Я почувствовал, как меня сильно сжало сзади и спереди, словно мою тушку придавило тяжелым мешком репы. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, но ткань корсета продолжала неумолимо стягиваться, вокруг меня. Что это острое впилось в нескольких местах моего тела. Это, скорее всего, были стальные косточки, которые придавали изящную форму, сему предмету дамского туалета, теперь их, я чувствовал всем телом. Что-то щелкнуло внутри меня и перед глазами поплыли тёмные круги. — Матушка! Матушка, барышне плохо! Может достаточно! Тётушка приказала остановиться, меня усадили на кровать и порекомендовала дышать чаще, но по- немного, делать слабые вдохи и выдохи. Когда я полностью пришёл в себя, мне приказали походить по комнате, а затем пытка корсетом снова продолжилась, теперь было не так сильно больно, но при стягивании корсета, то тут, то там, что-то пугающе потрескивало. Я не мог понять, где это потрескивает, внутри меня или это потрескивает эта белая атласно кружевная сбруя, в которую меня уже запрягли. Когда постепенно стягивали корсет, тетка взяла перо и чернила и ставила какие метки на корсете. После того как я в очередной раз почувствовал дурноту, мне предложили отдохнуть и когда уже в третий раз начали стягивать, я еле мог держаться на ногах, но боль в теле куда-то ушла, я её почему-то не чувствовал. Но стоило мне чуть глубже вдохнуть или выдохнуть, как все начинало, кружиться в безумной пляске. Меня подвели к зеркалу, чтобы я мог увидеть результат их усилий и оценить его. Сказать, что увиденное, меня привело в восторг, я не мог, правильнее было сказать, что я в первый момент, вообще ничего не мог сказать в таком состоянии. Мне хотелось лишь одного чтобы это пыточное устройство с меня сняли как можно скорее. Краем глаза я видел, что сделали с моим бедным телом — моя талия стала действительно стала очень тонкой. Корсет сидел, на мне, словно влитый, ярко поблескивая натянутой атласной, тканью, словно был из полированного металла. Моя фигурка обрела, округлые, точёные девичьи формы. Тётушка не могла сдерживать восторг и с большим удовлетворением погладила поверхность моего корсета сзади, спереди и сбоку, а затем её длинные пальцы, затянутые в кружево перчаток, сомкнулись на моей талии. Удостоверившись в безупречности результата, она просияла от удовольствия и молвила: — Девочки идеально! В «рюмочку»! Тётушка Эвелина снова погладила мою талию, и просияв снова улыбкой удовлетворения, спросила меня: — Девочка моя, как ты себя чувствуешь? — Тетя я сейчас умру — тихо сказал я. — Не умрешь, мы ведь женщины не умираем. Вы мужчины такие неженки, корсет тебе стянули всего на пару дюймов, а ты уже хнычешь. Лучше скажи, голова не кружится? — Совсем немного. Только очень трудно дышать. — Привыкнешь Сашенька. Это только первый раз утягиваться в корсете тяжело, потом будет с каждым разом все легче и легче. Я сделала необходимые метки и теперь утягивание тебя в корсет будет производится постепенно по специальной методике. Пройдёт, совсем немного времени, и ты вообще его не будешь чувствовать, даже будешь жалеть, что он недостаточно туго стянут. Сильно жмет корсет? — Сильно тетя, но мне кажется, что корсет уже начал растягиваться и чем больше я в нем нахожусь, тем больше он растягивается — сказал я тихо. — Глупенький, это не корсет растягивается, это к нему твоё тело привыкает, но, чтобы оно было окончательно введено в корсет и привыкло к нему нужны недели и месяцы. Сейчас ты посидишь немного в нем, потом походишь по комнате, затем снова отдохнёшь, а через час я корсет ослаблю до специальной метки, и мы тебя дальше начнём наряжать. — Тетя вы сказали, что ослабите корсет? — Конечно моя милая. — И что сильнее вы уже не будете его стягивать? — Конечно не буду моя хорошая. Этого вполне достаточно для первого раза, точнее для базового уровня, а дальше все должно происходить медленно и постепенно день за днем чтобы гарантировать безупречный результат и не навредить тебе. При этом усиление натяжения шнуровки ты совершенно не заметишь. Тётушка и три горничные: Софи, Дарья и Фёкла утешая меня, словно младенца, немного понаблюдали за мною, а когда с моего лица исчезла бледность, и появился на нем румянец, покинули комнату. Со мною осталась лишь Таня. ***** Как только они вышли из комнаты, Танька вдруг переменилась на лице. На нем отразилась такая печаль, сочувствие и покорность, что мне стало жаль бедную горничную. Девушка, заламывая перед собой руки жалобно залепетала: — Молодой барин, простите, простите меня! Простите великодушно! — Таня, за что?! — За корсет! — Ну, а ты-то здесь причём? Тебе приказали, ты и сделала… — Сударь, ведь это моя идея затянуть вас в корсет. — Таня брось ты это… забивать свою голову всякой чушью. — Вовсе это не чушь. Я перед вами виновата. Матушка Эвелина Сергеевна, словно клещ вцепилась в эту дурацкую затею Софьи обрядить вас в юбки, а я только усугубила, начала лезть со своими идиотскими советами… — Да, ну! Ты напрасно себя казнишь Таня. Забудь и расслабься! — Молодой барин, как я могу забыть если сделала для вас зло! — Таня, Танечка ты же умная девушка, с чего ты взяла, что моя тётушка, переодев меня в настоящий дамский наряд, оставит меня без корсета. Не надо быть семи пядей во лбу или парижской модницей, чтобы понять, что он одна из основных деталей наряда барышни. Уверяю тебя Татьяна, ещё раз, ты здесь не причём и не виновата! — Вы так считаете? — Конечно! Да, и самое главное — не называй меня больше барином или господином. Я себе кажусь, этаким старым ворчливым помещиком-самодуром… — Александр, но я же называла вас молодой барин. — О господи вседержитель! Танька умоляю тебя, пожалуйста, не называй меня больше барином! — А как вас, тогда называть? — Просто Санька! Так называют меня мои приятели. — Но это же неуважение к господам. — Какой к черту я тебе господин. Ты же за меня старше, всего на два с половиной года! Да и перестань ко мне выкать. Софья не стесняется ко мне на «ты»… Пойми Таня, так намного проще, без излишних церемоний. — Я не могу так… — Хорошо, при тётушке можешь называть меня, как тебе будет угодно, но наедине прошу тебя только на «ты». — А можно я вас… то есть тебя… б-буду называть Сашей. — Конечно Танечка! Это будет очень здорово и весьма кстати, как для мальчика, так и для девочки. — Саша скажите честно… прости конечно… но как ты… себя, сейчас чувствуешь в корсете? — Кажется моя тетка права меня уже начинает отпускать. По крайней мере, я уже могу хоть нормально дышать и говорить. Совсем не так, как в тех ужасных историях, которые мне рассказывали Марфа и Настя, мои новые подруги. Мне кажется, что корсет мне со временем понравиться, и я думаю, что смогу его полюбить, по крайней мере, эта вещица, очень красивая. Только это…как его? — Что только Саша? — спросила, взволновано девушка. — Только немного кружится голова, а когда делаю резкие движения снова становится трудно дышать… — А ты не делай… Движения барышни, должны быть легки и плавны. — Но эти ощущения меня немного пугают. Я себя чувствую тонкой, хрупкой былинкой, которую неведомая сила может в любой момент переломать… — Это нормально для первого раза. Очень скоро эти ощущения пройдут, но теперь, ты будешь есть мало, но часто, пока полностью не привыкнешь к корсету. Но думаю, что Галина и Прасковья не дадут тебе умереть с голоду. Они если тебя возьмут в оборот, то запакуют тебя едой, даже при туго стянутом корсете. Когда твоя тётушка, матушка Эвелина Сергеевна полностью меня выходила, первое что она сделала, так это, утянула меня в корсет. Я себя точно так же чувствовала, словно меня придавила телега, казалось, что корсет меня раздавит, в средине моей бедной тушки все лопнет и я умру. Я, как и ты вначале не могла даже продохнуть, ни согнуться, ни разогнуться. Это был самый первый корсет в моей жизни. Кроме того, что это было очень мучительно, это было очень красиво, и я впервые себя почувствовала барышней. Но сначала я себя осознала человеком, попав дом к моей благодетельницы Эвелины Сергеевны. В Строгановых, я была вроде домашней скотины, и не только я. Частые побои кнутом, которые она раздавала своим крепостным, словно печатные пряники, не совсем способствуют размышлениям и чувствам. Несколько крепостных она засекла до смерти. Обычно после «показательных наказаний» редко кто смог снова приступить к работе и через недельку или меньше того, бог забирал его грешную душу. Та же участь должна была постигнуть и меня, после показательного наказания… Эвелина Сергеевна купила меня у моей бывшей барыни. Ваша тётушка слывёт, как большая чудачка и экстравагантная женщина, поэтому никто не удивился, что ей было совершенно не жаль, отдать 10 рублей серебром за почти дохлую девку подростка, ведь что бы её вылечить, нужно потратить в три раза больше, при этом никаких гарантий. — Таня, а почему мою тётушку считают чудачкой? — О, это много рассказывать. -А ты попробуй. — Ну, хотя бы потому, что она очень редко прибегает к телесным наказаниям. Кормит своих наёмных работников как господ, платит им за труд больше чем остальные помещики и половине своих крепостных крестьян, он сделала «вольную». Этим она у всех окрестных помещиков вызвала большое недовольство. Имея достаточно средств, матушка ни разу не участвовала, ни в одном благотворительном бале или званом ужине. Мотивируя тем, что она ни даст ни копейки всяким паразитам- чиновникам, мздоимцам и сребролюбцам, которые создают всякие благотворительные сообщества, для того что бы самому нажиться в первую очередь. Вместо этого она сама помогает людям, которые действительно в этом нуждаются. Кроме того, о матушке любят, судачить и местные помещицы. Они поговаривают, что она со своими слугами, общается, словно с равными, и даже советуются с ними. А ещё в её доме, слуги одеты так, словно настоящие господа и от ее крестьян дурно не пахнет… В горничных столько платьев, что у не каждой госпожи столько их наберется. Ну, это они чуточки приврали… хотя кто его знает… Эвелина Сергеевна справила мне столько обновок за год, что я бы за несколько своих жизней на них не заработала бы, будучи вольнонаемной. Понятия не имею, куда их буду надевать. Как–то раз имела неосторожность одеть одно из платьев, подаренных матушкой в церковь, меня приняли за чью-то господскую дочку. Какие-то попрошайки, начали ко мне приставать, приняв меня за богатую барышню, потом какие-то хорошо одетые юнцы, подошли ко мне и предлагали сесть к ним карету, но я приподняла все свои юбки вместе с кринолином и пустилась, бежать прочь, что есть мощи… — Танька расскажи мне, как вам всем удаётся прятать, так волосы, что их совершенно не видно. Я ни разу не видел, какие волосы у каждой из вас. Таня, а какого цвета волосы у тебя, под этой странной штукой, что у тебя на голове? — Саша у меня они каштановые. -А можешь их показать? — Саша, матушка нам не разрешает быть с непокрытыми головами. Женщины не смеют снимать головной убор, ни под каким предлогом. Мы можем снять чепец только в двух случаях, когда моемся или, когда меняет его на такой же, идеально чистый и отглаженный. — Разве тебе не хочется снять этот уродливый предмет с головы. — Вовсе он не уродливый, а довольно-таки симпатичный и самое главное очень удобен, рюши и кружева ко всему идут, поверх этого чепчика можно надеть любую шляпку или капор. — Вы что даже их ночью не снимаете. — А зачем? Поверх него одевается ночной колпак… Это такое же белье, как и панталоны, его носят постоянно и меняют по мере загрязнения. — Таня, но мне не понятно, куда помещаются ваши причёски, такое ощущение, что у вас волос вообще нет. — Ты не ошибся Саша, у нас действительно их нет… Вот смотри! — сказала девушка и развязав под подбородком атласные ленты сняла, плотный атласный чепец. То, что я увидел, поразило мое воображение. У девушки были совсем коротенькие волосики… — Вы что, все так ходите, без волос? — Да! Так требует госпожа. Мы все привыкли к этому, и находит это очень удобным. — Но это же ужасно! — Саша, вовсе нет! Можешь считать это, если хочешь, еще одной из странностей своей тетушки. Но скажу тебе такую вещь, что лучше, здесь носить этот чепец и иметь к нему десяток шляпок в придачу, чем в другом месте, иметь длинные волосы и не иметь ни одной пристойной шляпки, при этом быть, постоянно битой при малейшей провинности. — Как это? — Что же тут непонятного? Лучше быть у Эвелины Сергеевны на правах крепостных и подчиняться её невинным милым причудам, нежели вольнонаёмной у других помещиков. Наша кухарка Прасковья вышла замуж и получила вольную от госпожи. Они с мужем переехали в город, муж надорвался от тяжёлой работы и бог забрал его грешную душу. Она бедная осталась с годовалым ребёнком на руках без средств существования. Прасковья вернулась и попросила у госпожи, хоть какой нибудь работы, чтобы не умереть с голоду. Матушка Эвелина Сергеевна согласилась её взять обратно, сказав, что хоть у неё есть уже кухарка, но ещё одна толковая, которую она хорошо знает, не помешает, ведь имение довольно большое. К вечеру женщина была начисто вымыта, волосы коротко острижены, на голове снова красовался плотный белый атласный чепец с рюшами. Она снова была утянута в корсет и одета в новое платье прислуги, на кринолине. Спереди был идеально отглаженный белый атласный фартук с теми же рюшами, что и на головном уборе. Женщина снова по праву заняла своё место на кухне. Бледность и худоба спустя пару месяцев исчезли. Она снова стала румяной, а в глазах появился веселый блеск. -А что с её ребёнком случилось? — С ним все в порядке, он здесь в имении. Ему недавно исполнилось пять лет. Он бойкий и смышлёный малыш. Прислуга за ним приглядывает, как, впрочем, и ещё за несколькими детьми. -Таня, а давно прислуга начала носить эти чепчики? — — О, Саша, я и не знаю, но говорят, что наша экономка, которая самая старшая из прислуги в нашем имении, начала носить его, когда ещё наша матушка Эвелина Сергеевна была совсем маленькой девочкой. Это очень давняя традиция, за которую наша матушка стала предметом обсуждения у местных помещиц и помещиков. Я просто поражаюсь с этих господ. Они считают, что остригать волосы служанкам, это средневековая дикость, ведь остригают их только очень грешным женщинам, которые решили покаяться или шлюхам из публичных домов. В тоже время сечь прислугу до смерти это не дикость, а нормальное явление, как этот дождь за окном! Эвелине Сергеевне наплевать на их взгляды, она состоятельная женщина и может себе позволить игнорировать всякие предрассудки и глупые условности. — Танька ты так интересно рассказываешь, от тебя я столько нового узнал о своей тётушке. А давай будем дружить! — Барин, я вас не понимаю, как это? — Таня умоляю тебя, не называй меня больше барином! Я знаю, ты вправе ненавидеть несносного мальчишку и пакостника Саньку, но я хочу с тобой подружиться, как девочка. Таня будь моей подругой. — Хорошо Саша я постараюсь стать твоей подругой. Во всяком случае, ты мне в платье больше нравишься, и девочка Александра мне показалась значительно добрее, нежели мальчик Александр. — Мир Татьяна? — Мир Александра! Мы обнялись словно подруги и пожали друг другу руки, скрепив, таким образом, нашу дружбу. Тем временем в комнату тихо вошла моя тётушка и, всплеснув руками, молвила: — Как мило, как здорово, дети вы помирились!