Часть 12

Глава 12. Я поднялся с постели довольно поздно, но никто меня не ожидал возле кровати, не было ни тётушки, ни горничных. Меня это очень удивило, и я подумал: «Видимо обо мне совершенно забыли или моей тёте надоело играть в куклы. Если с юбками покончено, тогда почему нет моей мальчишеской одежды, на кресле возле кровати». Хотя, признаться честно, мне меньше всего хотелось, сейчас видеть брюки. Сунув ноги в тапочки и приподняв подол длинной ночной рубашки, я направился к шкафу, в котором обычно хранилась моя мальчишеская одежда. Но в нем её тоже не оказалось. Весь шкаф по-прежнему был забит девчачьими платьями, юбками, шляпками, туфельками и бельем. Девочка, жившая во мне, с облегчением вздохнула… Я обернулся на шелест юбок и увидел, как две кухарки и одна из горничных внесли ванну. Они объяснили, что не хотели меня будить и дать подольше поспать. Прежде чем меня вымыли и облачили, Прасковья и Галина посчитали своим долгом меня накормить до отвала. Отчего меня снова начало клонить на сон. Не успела меня кухарки как следует утянуть корсет, как явилась Катька и потащила меня на улицу. Другой день я провел, точно так же, никому до меня не было дела. Все уходили с рассветом и возвращались уставшие. Так прошло еще два дня. Погода стояла пасмурная и прохладная, но дождя не было, что способствовало сбору урожая. Дом наполнился густым, сладким, клубничным ароматом, это Прасковья и Галина варили варенья на зиму, которым мы с Катькой просто объелись и уже не могли на него смотреть. Моя матушка, не дали бы мне никогда, лопать клубничное варенье ложками, столько, сколько я того пожелаю. Она всегда считала, что подобные излишества не только портят фигуру, но и характер. Меня иногда переодевали кухарки, иногда кто-то из горничных. Я продолжал утягиваться в корсеты, носить кринолин с нижними юбками и платья. Иногда я был у Кати, иногда она у нас в имении, но главное мы каждый день виделись. Мы были полностью отданы на свое усмотрение. Иногда меня посещали мысли поменять свой красивый наряд на мальчишескую одежду и просто побегать в роще, полазить по деревьям. Но разве я смог бы снять сам с себя все это? Без посторонней помощи от всего этого освободиться было абсолютно невозможно, в чем мне не раз приходилось убеждаться. Я не то что не мог развязать шнуровку на спине моего платья, но даже к ней прикоснуться, а о тугом корсете даже нечего было говорить, я лишь мог его ощущать, словно он стал частью моей тела. От моей мальчишеской одежды, не было в доме, даже и следа, как я её и ни искал. Честно говоря, мне не очень-то и хотелось её находить, а тем более надевать, впрочем, даже если бы я её и нашел, это не сильно обрадовало бы меня. Не знаю, почему…. Может потому, что мне понравилось быть девочкой и тешиться вещами из их мира. А еще кроме зависимости от женщин, чувствовать их ласку, нежность, внимание и заботу. Кроме того, я боялся, что если облачусь в свою прежнюю одежду и стану прежним Санькой, то непременно полностью потеряю, те доверительные отношения, которые сложились у нас между Катькой и её подругами. Так прошло еще пару дней. Вскоре клубника была убрана, моя тётушка получила неплохую прибыль от продажи ее. Она хотела просить у еврея Исаака еще прибавку десять процентов от закупочной цены, за высокое качество продукции, но он и сам дал двадцать пять процентов сверху, лишь бы забрать всю партию. В дом возвратился установленный порядок. Горничные были снова облачены в свои привычные темно синие платья на кринолинах с идеально белыми атласными передниками и белыми, атласными плотными чепчиками, с рядами кружевных рюш. Дворецкий был, невозмутим и женщины больше над ним не подтрунивали. Татьяна теперь была большую часть времени при экономке Пелагее. Она носилась по дому, звеня огромной связкой ключей, постоянно записывала что-то в толстую амбарную книгу. Мы виделись с девушкой, только с утра и вечером в библиотеке. Теперь она большую часть времени проводила за книгами. Таня вместе с Софьей должны стать учительницами и научить всю прислугу в доме читать и писать. Несколько раз на неделю тетушка отправлялась в город и брала Таню с собой. У тетушки Эвелина была большая швейная фабрика, кринолиновая мастерская и несколько модных салонов. Большую часть времени я проводил с Катей. Иногда девочка оставалась ночевать у нас. Каждое воскресенье тетушка превращала меня в красивую куклу, наряжая как маленькую девочку в кривые платьица с многослойными торчащими, пышными нижними юбками. А в будни я был снова, туго утянут в корсет и полностью упакован в вычурном кринолине, абсолютно ничем не отличаясь, от своих сверстниц. И хоть теперь без посторонней помощи не мог ни одеться, ни раздеться, я полностью привык к дамскому наряду, поэтому ни тугой корсет, ни вес кринолина, ни объемная пышная юбка платья, особого комфорта не доставляли. И хоть в этом наряде я двигался более чем уверенно, но по-прежнему не мог бегать, а маленькая канавка или заборчик были непреодолимыми препятствиями для меня. Шли дни моего заточения в юбках, которые складывались в недели. Так незаметно и быстро прошел один месяц лета, потом второй. Я с Катей настолько сблизился, что она стала мне почти как сестра. Когда я начинал говорить фразу, она ее заканчивала и наоборот, она начинала, я её заканчивал. Мы понимали друг друга с полуслова. Мы вместе занимались чтением, музыкой и вышивкой, а еще играли. Теперь игры в «дочки-матери» меня совершенно не пугали, поэтому пару раз в недели я превращался Катюшину живую куклу, точнее в блестящий тугой сверток постельных принадлежностей. Я снова становился совершенно беспомощным, но эта беспомощность и зависимость от Кати меня очень тешила, как впрочем, и тешило мое превращение в младенца Настю, Ксюшу, Марфу и Аню. Девочка теперь меня, очень туго пеленала, без малейшего шанса высвободиться из пеленок, она это научилась делать так же безупречно, как и ее мама. Девочки начинали до меня сюсюкать, и я от их нежности таял, снова и снова начиная чувствовать себя очень маленькой девочкой. Иногда я в пеленках проводил целый день. Меня из них выпускали только справить естественные потребности, как только я это делал, то сразу же возвращался в прежнее состояние младенца. Эти нюансы мы с Катей оговорили в самом начале подобных игр. Катя вообще не хотела меня выпускать из пеленок и хотела меня держать в них целый день, но я ей объяснил, что гадить под себя противно и придавать еще больше работы прислуги я не собираюсь, поэтому буду терпеть сколько смогу. Девочка согласилась с моими доводами, а остальные подружки меня поддержали. Особое удовольствие, которое может испытать настоящая девушка и которое может сравниться разве что с чтение любовных романов, это просмотр модных журналов, с иллюстрациями модного платья и аксессуаров к нему. В такие моменты я совершенно забывал, что родился мальчиком вообще, а мужская одежда мне казалась чем-то чужим и далеким, как звезды на темном небе. Просматривая вместе со своими подругами, цветные картинки красивых платьев, я охал и ахал, иногда удивляясь, как мне удается так по-женски, всплескивать руками и закатывать глазки от удовольствия. В такие моменты я был, абсолютно неотличим от женщины и это меня немного пугало. Кроме всего прочего, мы вместе с Настей, Ксюшей отдыхали на берегу озера. Тетушка всегда с нами посылала кого-то из горничных. Иногда к нам приходили Мишка, Гришка, Яков и Парамон. Они весело плескались в воде. Ах, как же мне хотелось с ними поплескаться и подурачиться. А еще показать, как я отлично плаваю и ныряю. Катя не раз ловила мой тоскливый взгляд и сжимала мою руку. Несколько раз, за целое лето у нас были купания, правда под присмотром тетушки и горничных. Я и мои подруги заходи по пояс в воду, и приседали, но не более того. На нас были специальные дамские, купальные костюмы из темной и плотной ткани, похожие на укороченные до колен платья, к которым шли в придачу длинные до щиколоток панталоны из той же плотной и темной материи. В таком одеянии, как следует, не поплаваешь и не поныряешь. Это совсем не то что быть полностью обнаженным или в одних мальчишеских коротеньких трусиках, только тогда можно получить истинное удовольствие от купания, но не в этом жутком одеянии, которое надевали на меня горничные и которое использовали дамы при купаниях, всякий раз, отправляясь на озеро отдыхать. В классическом, дамском, купальном одеянии, я себя чувствовал, не более, чем мокрой курицей. Я настолько вжился в роль девочки, что уже не боялся быть разоблачения моими сельскими приятелями. Большая заслуга в этом моей очень близкой подруги Кати, именно она меня научила тем нехитрым и вместе с тем неотразимым штучкам, которые свойственны только девочкам. Мои жесты, движения, мимика и голос стали полностью девичьими. Близость Кати рядом придавала мне еще больше уверенности. Никто из мальчиков не сомневался, что я именно девочка, премиленькая и тихая сестра Александра. Но все что тайное, когда-нибудь, да непременно становится явным, а все хорошо скрытое, полностью открытым на всеобщее обозрение. Все прекрасное когда-нибудь заканчивается, как, впрочем, и плохое проходит. Это случилось под конец лета и весь тот ужас, который я пережил, встает перед моими глазами даже спустя десятки лет. Тот день, был одним из тех последних жарких дней лета, периода или времени года, который называют бархатным сезоном. Время давно перевалило за полдень и потихоньку клонилось к вечеру, но было еще очень жарко. Я, Катя, Настя и Ксюша, лежали под большим зонтом, на одеяле, на берегу озера и ели всякие вкусные вещи. За нами присматривала Татьяна. Она читала, какую-то толстую книгу по домоводству. Мишка и Гришка нашли большой кованый гвоздь и согнув его открыли полупудовый амбарный замок с цепью, который удерживал одну из лодок возле берега. Они решили покататься на лодке. В Катьку словно вселился какой-то бес, или нечистый её тащил в пропасть. Она была вообще той девочкой, о которой любит говорить моя тетушка «с шилом в одном месте» и быть может, если бы она родилась мальчиком, была бы не менее изобретательна в шалостях, чем я. Катя на миг куда-то исчезла. А когда я её заметил, девушка уже была вместе с моими приятелями в лодке, которая направлялась на другую сторону озера. Я еще не осознавал, какая ждет их беда впереди. И даже не догадывался, что Катька не умеет плавать, как впрочем, никто из моих подруг. А когда до меня это дошло, было уже слишком поздно, лодка была уже на середине озера. И хоть там было неглубоко, каких-то полтора сажени, ну от силы две сажени, в самом глубоком месте, и не более того, я не на шутку напугался. Как мы все не кричали и умоляли вернуться назад, ничего не помогло. Потом я увидел, как Гришка и Мишка о чем-то поспорили и начали драться. Потом лодка закачалась, и случилось самое ужасное, она перевернулась, все оказались в воде. Гришка, напуганный до смерти погреб до берега, словно водяная крыса. Благо плыть до берега каких-то саженей тридцать пять или сорок. Мишка попытался помочь барахтающейся Катьке в воде. Она хоть и не умела плавать, но каким-то чудом держалась на воде. Через несколько мгновений я понял, что ее держал воздух на плаву, который скопился под плотной кринолиновой юбкой и нижними юбками платья. Но это долго не продлится, ткань промокнет, и девушка пойдет камнем на дно. А стальные обручи кринолина только этому помогут. Она визжала от ужаса и копошилась. Ах, если бы она не двигалась, тогда могла бы продержаться значительно дольше. Катя начала тонуть. Мишка попытался ей помочь, но девушка от ужаса пыталась уцепиться за него, и он тоже чуть не утонул вместе с ней, нахлебавшись воды. На берегу была паника все бегали и кричали. Я хотел, броситься в воду за Катькой, и совершенно забыл, что я сейчас тоже, девушка в платье, полностью упакованная в слои кружев, атласа и шелка. Мое платье, состоящее из многочисленных слоев ткани на тяжелом кринолине с пышными нижними юбками вообще не дает возможности для радикальных и резких действий, а то, что мое бедное тело, туго затянуто в плотный корсет, окончательно сводило все шансы на нет. Если бы я бросился за Катькой, меня постигла бы та же участь, что и ее. Слои намокшей ткани и тяжелые обручи кринолина потянули бы меня на дно, даже не дав мне проделать и половины пути. Танька и Настя крепко держали меня визжащего, словно обезумевшую девку, когда я видел как Катя тонет. В следующее мгновение ко мне пришло озарение, и я перестал сопротивляться. Меня немного отпустили и я сразу вырвался. Подбежав к зонтику, где мы еще минуту назад, сидели и ели всякие вкусности на покрывале, я нашел свой любимый раскладной английский нож. Затем протянул его Тане и крикнул: — Быстро режь! — Что резать то?! — Шнуровку платья, завязки нижних юбок и кринолина, а затем шнуровку корсета! Быстро режь! Таньке два раза не пришлось объяснять. Она принялась резать шнуровку платья, потом быстро снимать платье через голову, а затем на землю упали кринолин и три кружевные нижние юбки платья. Меня в тот момент, совершенно не смущал тот факт, что все увидят кружевные оборки на попе моих панталончиков. И даже сам факт того, что я буду немедленно разоблачен, перед своими приятелями, как только лишусь девичьей одежды, тоже не пугал. А еще я знал, что как только, тонкая шелковая ткань панталон промокнет, уже никто не будет сомневаться, что я действительно переодетый в девушку парень. В тот момент это было ничто для меня против шанса спасти близкого мне человека. Шанс на спасение Кати, за мой жуткий позор, была очень хорошая цена… Впрочем, я об этом и сильно не успел задуматься. Мишка и Гришка стояли в сторонке и тряслись от ужаса. Я совсем не думал, что стыдно, а что прилично, лишь думал о том, что слишком мало времени… но все же шанс есть… «тысяча чертей мне в печенку!» — так кажется, говорил доктор Лифси… Когда шнуровка корсета была срезана и он упал на землю, я сразу же хотел, бросится в воду, но на миг задумавшись, понял, что мне просто так, самому Катьку не дотащить до берега, но если ее освободить от тяжелых промокших юбок есть все шансы. Нужно как-то освободить ее от наряда. Я схватил кошелек к своему платью, вытряхнул с него все содержимое, ожерелье, веер, платочки, зеркальце, пудру и вложил в него лишь свой складной нож. Привязав атласный кошелек к шее, пригнув щучкой в воду, быстро поплыл к перевернутой лодке на середине озера. Я дышал полной грудью, ничто теперь не мешало мне очень глубоко вдохнуть и надолго задержать дыхание, чтобы глубоко нырнуть. Я думал, что долго не смогу найти утопленницу, но мне повезло, Когда, я в пятый или шестой раз нырнул за несколько саженей от перевёрнутой лодки, то чуть не наступил на утопшую. Вначале с испуга резко всплыл, а затем глубоко вдохнул, перевернулся и снова нырнул. Когда опустился на дно, открыл глаза. Поначалу вода больно резанула по ним, но вскоре я привык к ней. Вода в озере была необычайно чистой, но очень холодной на дне. Она не была черной, а слегка зеленой. Я смог, сквозь пелену, застилавшую мне глаза, разглядеть внизу какую тень, похожую на сломанную тряпичную куклу. Я коснулся фигуры лежащей на дне, а затем поднялся наверх, глубоко вдохнул и снова нырнул. Попробовал Катю поднять наверх, но тяжелый кринолин потянул ее сразу обратно на дно. У меня не хватило сил. Я впервые хлебнул воды. Вынырнул, откашлялся, достал с трудом нож с матерчатого кошелька, не переставая грести ногами, глубоко вдохнул и обратно нырнул. Пришлось несколько раз спускаться на дно, пока не удалось срезать шнуровки юбок и кринолина. Мне ещё один раз повезло, поскольку платье Катьки не было цельным, а состояло из двух частей из юбки и корсажа, поэтому не пришлось стаскивать его через голову и неизвестно удалось ли бы это сделать вообще, поскольку мои силы были уже на исходе. Поэтому все, что было ниже талии девушки, быстро ушло вниз, оставшись на дне озера: юбка платья, нижние юбки, кринолин и панталончики. Я подхватил девушку, и усиленно работая ногами начал подниматься с нею наверх. На поверхности я перевернул девушку на спину и сам перевернулся, и так еле доплыл до берега. Там уже кто-то из взрослых помог мне ее вытащить на берег. Как позднее я узнал, это был наш дворецкий. А еще выяснилось, что сын священника Парамон, хоть тоже не умел плавать, он не поддался общей панике и поспешил в наше имение, позвать взрослых на помощь. Еще через пару минут я увидел, как к нам спешила моя тётушка вместе с конюхом Трифоном в коляске. Танька была бледная как мел и почему-то холодная, как лед. Кто-то из девушек голосил. Я же начал действовать, словно заводной железный человек или кукла в цирке, которой двигала магия, словно это был не я, а кто-то другой, так как меня учил доктор Ливси. Время словно остановилось, мне казалось, что прошла вечность. Я уповал на бога и молил его, чтобы у меня получилось. Катя не дышала. Я увидел, как появилась мама Кати и заломив руки, начала рыдать, а затем бросилась к распростертому телу своей дочери. Трифон и наш дворецкий оттащили ее. Дворецкий лишь спросил: Парень ты хоть знаешь, что делаешь? Она уже мертва… Ей нужен священник. Я возразил и громко выругался, как конюх. Затем снова попросил у бога прощения и сил. Теперь заплакала моя тетушка. Я перевернул девушку на живот, нужно было освободить грудь девушку от тугого корсета и остатков одежды. Попробовал развязать шнуровку корсажа, она не поддалась. Нужно было ее срезать, как оказалось, нож я потерял, пока тащил Катьку к берегу. Попробовал разорвать одежду, но ткань оказалась очень прочной. Дворецкий подам мне свою острую бритву, с которой он никогда не расставался. Я осторожно срезал шнуровки верхней части одеяния утопшей, а Танька помогла стянуть корсаж и корсет с нее, на ней осталась лишь короткая подкорсетная рубашка. Дворецкий снова вкрадчиво спросил: «Ты ведь не доктор. Знаешь ли ты что делать?». В этот раз я не ругался, а лишь кивнул. Открыв рот девушки, я убедился, что ее язык был на месте и не запал, во рту нет ни песка не водорослей. Хорошо. Затем перевернул девушку на живот и уложил себе на колени, а затем начал дубасить ее по спине, что есть силы, но сил у меня было недостаточно. «Помоги мне Таня!». Танька начала лупить утопленницу по спине. Вскоре изо рта Кати полилась вода. «Еще! Еще… еще…очень хорошо! Достаточно! А теперь давай ее перевернем на спину! Я на мгновение задумался, а затем быстро разорвал мокрую рубашку на груди Кати. Мать Кати, увидев это, бросилась к нам с воплем: «Я не позволю глумиться над телом моей бедной дочери!» Но женщина тут же лишилась чувств, толи из-за сильного волнения, толи из-за слишком туго стянутого корсета. Ее подхватил наш конюх Трифон, не дав упасть на землю, и бережно уложил на покрывало под деревом. Я не без стеснения приложил ухо к груди Кати и услышал какое-то шебуршание. Я приподнялся и посмотрел на небольшие холмики, на маленькие грудки моей подруги, которые начали развиваться, на поросший редкими рыжими волосиками ее бутон киски. Да и сама она теперь была подобно нерасцветшему бутону цветка, который должен погибнуть, завянуть, не явив миру свою красоту полностью расцветая. На миг мне представилось страшное видение, как ужасный червь выполз из ее глазницы и ползет по лицу. Мое сердце сжалось и мне хотелось зарыдать. «Помогите мне, кто-то ни будь!» — воскликнул я, теряя силы. «Парень, что нужно делать?» — спросил конюх. «Нужно ей нажимать на грудь, а я буду дышать» — сказал я и сделал пять ритмичных нажатий на грудь девушки. Танька его отстранив, молвила: Уйди с твоими ручищами с пудовую гирю, только ломать деревья! И она была права, Трифон в пылу исполнительности и не чувствую силы мог легко сломать тонкие ребрышки Кати. Танька делала пять нажатий, а я прильнув к губам девушки и силой сделал в неё глубокий выдох. Где-то после восьмой порции выдохов у меня закружилась голова, и поплыли радужные пятна перед глазами. Я прижал палец к шее девушке в том месте, где учил меня доктор Ливси, но легких толчков не чувствовалось, зрачки глаз были по-прежнему расширены. Мы снова повторили все процедуры, а затем еще раз, но все тщетно. Я заплакал от безысходности, и мои слезы начали капать на щеки девушки. «Саша не плачь, так было угодно богу. Она попадет в рай. Если хочешь, давай еще раз все попробуем» — сказала тихо Таня, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Продолжение следует…