IV (18+)

— ... Вы предлагаете создать в Гуанчжоу совет в дополнение к городскому, в котором представительство имели бы все сословия? Соглашаясь на аудиенцию со своим идейным противником (и потенциальным преступником), Кадзуйгецу никак не мог представить, в какое русло зайдёт их разговор. «Ты ведь говорила, что меня будут шантажировать для получения мест в уже существующем совете?» — в недоумении поворачивает голову к Маомао, которая сама понимает в происходящем не больше. «Разве цель Шуаня — не посадить своих дружков на кресла в правительстве Гуанчжоу?» — сдвинув брови, стоит по правое плечо от Кадзу и недоверчивым взглядом пилит знакомого своего наставника. «Зачем предлагать создать новый совет, ещё и с простыми горожанами? Не все будут на их стороне в качестве противников империи». — Именно так, уважаемый господин Далайгецу, — Ци Шуань коротко кивает, ведёт себя слишком дружелюбно для того, кто ещё вчера произвёл на Маомао впечатление весьма опасного человека. — Возможно, вы что-нибудь слышали про так называемый «парламент английской короны»? Или «сейм» в... боюсь ошибиться с названием... Речи Посполетной? Чем дальше объяснял суть выдвинутой идеи, тем больше сбивал Маомао с хода своих мыслей — который, как ей раньше казалось, она могла уловить. «Единственное, что может за этим скрываться... Заручиться общественной поддержкой, не прибегая к насильственным методам — больше не прибегая. Изменить систему власти изнутри в одном из крупнейших городов империи — но с чего вдруг? Логичнее и проще было бы увеличить массовость беспорядков». — Доводилось слышать о первом, — Кадзуйгецу складывает ладони, задумчиво прикрывает нижнюю половину лица. — Собрание людей, обеспеченных персон из английского общества — это не «представительство всех сословий», как вы говорите. Это во-первых — во-вторых, это собрание создаёт массу проблем законному правителю Англии. Погрузившаяся в жизнь густонаселённого города империи относительно недавно, Маомао не в курсе тонкостей зарубежной политики, поэтому до сего момента не вступает в проходившую дискуссию. — А при чём здесь законность? — Ци Шуань в возражении разводит руками. — Его титул — лишь везение с родословной. Почему нельзя делегировать хотя бы часть полномочий людям, которые проживают на твоей земле? Это было бы правильно. «Законы зачастую работают в интересах тех, кто их составляет», — тем не менее, общие соображения насчёт правил и власти в государстве у Маомао вполне были. О чём она и решается заявить: — Вы путаете понятия закона и справедливости, господин Шуань. Закон может закрепить власть за конкретной династией, а вот справедливо ли, что только она определяет будущее государства — этим вопросом и задаются люди. Кадзуйгецу бросает в сторону любимой напряжённый взгляд — подобное высказывание не так уж далеко от идей тех, чьи интересы представлял Ци Шуань, реагирующий на слова Маомао с широкой улыбкой. — А ты не задаёшься, милая Бао? — догадывается, что её фраза — не личная позиция, а попытка представить вероятную общественную. — Или боишься, что простые люди вокруг тебя могут посягнуть на твоё единоличное владение таверной? Та в ответ глухо цокает языком. Понимает, что речь о её питейном доме, но решает уточнить по поводу прозвучавшего названия: — «Таверной»? — Название питейного дома в западных странах, — поясняет Ци Шуань без всякой задней мысли, чем вызывает в её глазах подозрение. — Много же вы о них знаете, господин Шуань. Названия, государственное устройство — может, вы... иностранный агент? Ей приходилось слышать о таких в рядах императорской армии и, в принципе, в среде приближённых правителя — но Ци Шуаня в принадлежности к ним, на самом деле, не подозревала. Сколько знала его, в особых симпатиях к иным странам замечен не был (по крайней мере, до теперешнего разговора) — просто хотела загнать прожжённого хитреца и манипулятора в тупик первым попавшимся под руку подозрением, ещё и в присутствии наместника Гуанчжоу. — Ох, бросьте, — отмахивается с манерным, хриплым смешком. — Страны так называемой «Европы» ценны для меня лишь в финансовом плане. Случись в их среде кризис — и пускай перегрызут друг другу глотки, а я соберу косточки. «Звучит убедительно», — не в силах отрицать подкованность языка Шуаня, но от продолжения вербального натиска не отказывается. — Ровно так их человек и сказал бы, — громкий хлопок ладонями о стол Кадзуйгецу, решительный наклон навстречу опасному гостю. — Вы не переубедили меня в обратном. Визитёр непроизвольно смеётся в ответ, откидывается к спинке стула, сложив руки на коленях — не похоже, что Маомао удавалось загнать его в угол. Скорее, выглядеть даже в менее выгодном свете, чем «миролюбивый» Ци Шуань перед ней. — Я здесь не для того, чтобы переубедить вас, милая Бао. — «Вас?.. Оговорился или решил польстить для показного уважения?» — Я пришёл переубедить уважаемого императорского наместника в том, что с нами лучше сотрудничать, нежели враждовать. Удивительное спокойствие Шуаня провоцирует в Маомао раздражение. В её питейном доме он разговаривал с ней не так дружелюбно, хоть и старался выстроить конструктивный диалог — почему же не демонстрирует схожий настрой с Кадзуйгецу и ведёт себя как его возможный, ценный партнёр? «Пора закругляться с любезностями», — решает она и, едва сдерживая торжествующее злорадство, вытаскивает на свет свой козырь. — Лучше для кого? Для вас, ввозящих через городской порт и сбывающих на улицах и в борделях заграничный наркотик? Сведения, выпытанные у госпожи Мэйлинь, наконец находят своё применение. Единственный промах, который был в их озвучивании — она собиралась поведать об этом Кадзу наедине. — Наркотик? — Его недавнее недоумение сменяется натуральным шоком. «Маомао... ничего не говорила о том, что повстанцы связаны с подобной торговлей». Кому-то не стоило наседать на обладательницу такой важной информации с поцелуями и ласками прошлой ночью. — Его называют «опиумом», — сообщает Маомао, за излишней самоуверенностью не замечая возможных слабых мест в своей тактике. — Сок мака измельчается в порошок, смешивается с обычным табаком для получения... более действующей курительной смеси. Бросает взгляд на Ци Шуаня — никаких изменений в лице. Вернее, никаких желаемых изменений — через несколько секунд бывалый торговец в качестве реакции лишь загадочно улыбается. — Какая занятная история, милая Бао. Ты мне только скажи... — «Опять на ты. Из уважаемой госпожи до простой девчонки за одну вербальную атаку». — Как поставки этого «опиума» могут проходить через государственный порт, минуя проверку на морской и береговой границе? Неужели ты ставишь под сомнение компетентность департаментов под управлением господина Далайгецу? «... Чёрт... возьми». Только сейчас Маомао понимает свой просчёт: она не поделилась информацией о наркотике с Кадзуйгецу. Разделили страсть друг к другу накануне — и взаимно перемешали мысли в голове. У неё не было железных доказательств в пользу версии, что привозом и сбытом незаконного товара занимались именно сепаратисты — они обязаны были разузнать все детали дела по линии связей Кадзу как наместника прежде, чем вменять обвинения Шуаню и его людям. — Контрабанду опиума наладили ещё до его вступления в должность, господин Шуань, — единственный аргумент, который находит в спешке, чтобы отбиться. — Не смейте ставить распространение наркотиков ему в вину! Маомао переводит взгляд на Кадзу — на его губах печальная улыбка. Благодарен за немедленную защиту с её стороны, но расстроен, что узнаёт о фактах нелегальных поставок лишь сейчас. — Нет-нет-нет, что ты! — Шуань вновь театрально размахивает руками, делая вид, что не проводил контратаку. — Я лишь к тому, что... интересант поставок должен находится во властных кругах, чтобы иметь связи или даже авторитет перед департаментом защиты границы. Он подвешивает в воздухе её опасения. Опасения, что ввоз опиума в Гуанчжоу — компромат на Кадзуйгецу больший, чем на повстанцев. Не способ заключить опасных людей в тюрьму под предлогом незаконной торговли, а дискредитировать официальную власть города. — Хотите сказать, что... совет Гуанчжоу коррумпирован? Кадзу съезжает по спинке своего кресла удручённый, без особых сил спорить — возражать «как вы смеете обвинять честного человека в нечестных делах?!» не вариант. Как глава крупного города он обязан контролировать своё окружение, управляющих отдельными районами — в частности, район порта Гуанчжоу. — Лишь предлагаю пищу для размышления, — Ци Шуань пожимает плечами, продолжая строить из себя невинную овечку, хоть все присутствующие в комнате и понимали истинную суть друг друга. — А ещё, в таком случае... Предлагаю, сразу после создания «представительского совета», собрать комиссию для аудита деятельности совета официального. Не включая вас, естественно. «Вот значит как...» — Маомао начинает улавливать суть новой тактики Ци Шуаня и его людей. «Они хотят подорвать авторитет власти, находя в ней слабые места, а не вступая в открытый, насильственный конфликт... Настроить общественные настроения в свою пользу». Если не дать ход созданию совета, сепаратисты организуют давление горожан на Кадзуйгецу, с требованием его создать. Если же собрать и посадить в кресла членов людей, отобранных Ци Шуанем (либо главами повстанческого движения, в котором состоит), давление на него как на наместника будет иного рода — но тоже с народным участием. — Я не... могу дать вам ответ сейчас, господин Шуань. Прошу простить меня. Кадзу в тупике. Перед визитом Шуаня не планировал как-то давить, угрожать ему с позиции власти — хотел просто выслушать и, в идеале, добиться того или иного компромисса, лишь бы не превращать Гуанчжоу в поле брани. В итоге — оказывается в худшей переговорной позиции, чем был до этого, и более уязвимым для принятия опасных условий сепаратистов. — Можете не спешить, наместник, — Ци Шуань вновь отступает, как и в случае с Маомао. Не додавливает оппонента, а даёт ему время уложить всё в голове. Откуда такая уступчивость? — Из уважения к вам могу дать время... скажем, до полудня. Буду ждать вас у себя дома, на северо-востоке Хайчжу — впрочем, вы и сами знаете, где это находится, не так ли? Намекает, что Кадзу известен адрес его проживания, но никакого преимущества это знание не даёт — оттого Шуань и не в силах сдержать торжествующую ухмылку. Императорский наместник у него как на ладони — как и, вероятно, его любимая женщина. Достижение цели стало ближе — «Гуанчжоу будет свободным». Гость выходит из кабинета молча — с таким же молчанием оба проводят его напряжёнными взглядами, с осознанием, что этот раунд противостояния уступили. Стоит только двери захлопнуться, Маомао бросается на обхватившего голову Кадзуйгецу с упрёком: — Ты извинился перед ним? Серьёзно? Упрёк эмоциональный — в отличие от последовавшего, фактического упрёка от него, поднявшего на любимую фиалковые глаза с погасшим огоньком. — Могла бы и рассказать о поставках наркотиков в мой город. Или... хотя бы не говорить об этом в присутствии посланника сепаратистов. Отворачивает голову и вновь упирается взглядом в массивную столешницу. Наблюдая за теперешним Кадзу, она впервые чувствовала такую необходимость признать, что была не права и извиниться, что не обсудила всё с ним раньше. — Прости, — выдыхает на полушёпоте, подходит и аккуратно обнимает, прижимая наместника к себе. — Мне казалось... это козырь в наших руках, а не его. Это именно то, что ему сейчас было нужно. Утешение от любимой девушки — новое прикосновение к ней, её телу, которое всецело открылось ему прошлой ночью. — Забудь, не зацикливайся на этом, — моментально утешает в ответ, трётся головой под грудью Маомао, будто привязанный к хозяйке кот. — Всё-таки... это было моё решение. Посвятить ночь тебе и своим позывам, а не возложенному на меня долгу наместника...

***

— Ты... невыносим. Усталый, шумный вздох Маомао. Далеко не первый раз, когда Кадзу оказывается над ней — с осознанным, либо не совсем (и больше подсознательным), желанием завладеть. Тем не менее, первый, когда его крепкое, молодое тело практически обнажено и когда под спиной у неё — широкая, гладкая постель, а не матрас или скрипучая кровать в доме на отшибе. — «Невыносим» — из-за любви к тебе? — проводит по её щеке тыльной стороной ладони, оголяет поверхность шеи от ткани изумрудного ханьфу. Наклоняется губами к её бледной коже, оставляет после них влажные следы — Маомао не в силах подавить возникшую дрожь, упереться руками в грудную клетку Кадзуйгецу, прикрикнуть на озабоченного юнца и попросить не воспринимать её как девушку в его покоях, в его постели, хотя бы на полчаса. — Из-за неё ты... безнадёжен, — находит короткий момент на высказывание, когда мужские губы отстраняются от чувствительной шеи. — А невыносим ты практически всегда. В ответ Кадзу лишь тянет уголки губ шире. Её укоры всегда приземляли его — и, чего греха таить, возбуждали. Маомао видела в нём неидеального, порой эгоистичного человека, а не общественный статус и приятное личико, как остальные вокруг. Поэтому — молчит, машинально отвернув голову, когда Кадзу постепенно освобождает её от одежды, оголяя ключицы и аккуратную грудь. Тело Маомао одолевает ощущение вечернего холода, создавшего контраст на фоне последовавших мужских прикосновений — пальцев, ладоней, губ, языка. Поверхность ключиц, женских половин Маомао покрываются отрезками свежей слюны, красных отметин и тактильных послеощущений — Кадзу оглаживает, сжимает, присасывается ртом к обнажённым женским участкам. Жадный хват рук на её грудях, мокрый язык на сосках распаляют в Маомао жар, что ей не приходилось испытывать давно. Даже в самых горячих, влажных снах. — Твоя грудь идеальна, — только на этих словах она возвращает взгляд на Кадзу, его ладони аккурат под её половинами в красных следах от пальцев и слюне. — Никогда не видел ничего прекрасней. «Влечение... умеет затуманивать разум», — восстанавливая дыхание, Маомао воспринимает комплименты от возбуждённого мужчины с равнодушием. — Значит... Ты видел немного. Она не считала себя созданной для любви — любви к ней со стороны кого-либо и своей любви к кому-то. Статусным мужчинам импонируют красивые, эффектные, высокие, готовые во всём им угождать женщины — куртизанки в публичных домах производили именно такое впечатление (нередко — специально, чтобы одурачить толстосумов). Круглосуточные стоны, сцены близости в подобном заведении из её детства сделали Маомао слабо восприимчивой к подобному — асексуальной. Тогда же разочаровалась и в любви — «сходит на нет, когда мозг перестаёт выделять соответствующие гормоны». — Тебе не хватает любви к себе, Маомао, — томно шепчет, поднимая ладонь с истерзанной его ласками женской груди к покрытой румянцем щеке любимой. — Ты невероятно красива, но сравниваешь себя с девушками из публичных домов, которые не являются примером для каждой женщины. Скорее, ложным идеалом. Слова Кадзуйгецу ласкали слух — не меньше, чем секунды назад язык и пальцы её мягкие половины — но Маомао совершенно не восприимчива к комплиментам, которые причисляла к неумелой, очевидной лести. «Ложь может стать правдой, если в неё верит подавляющее большинство... Для большинства мужчин и многих женщин такие идеалы правдивы. И они не потерпят, если их назовут неправильными». — Женщине свойственно сравнивать себя с другими женщинами. Как и мужчинам, — приподнимается, садясь на постели, оставляя Кадзу полноценный вид на свою грудь. «Если так нравится... пускай смотрит. Идеальной же назвал». — Ты когда-нибудь сравнивал себя с другими? Тот шумно хмыкает и отвлекается на размышления, гладя подбородок. «Не поверю, если скажет да», — Маомао внимательно следит за мыслительным процессом на его лице. «Разве что предпочёл бы родиться в более простой семье, чтобы привлекать меньше внимания к своей персоне». — Не приходилось, — констатирует по итогу. «Ну кто бы сомневался». — Конечно, ты ведь идеален, — показательно складывает руки под грудью, подчёркивая свои женские формы. Тема отношения к собственной красоте была для них камнем преткновения: Кадзуйгецу подмечал в себе всё хорошее, Маомао — старалась этого не замечать. «Нет во мне ничего особенного. И никто особенного во мне не увидит», — считала она всегда. Сейчас же — сидит перед человеком, готовым каждый день доказывать ей обратное. — Дело не в этом, — тянет руку к ней, аккуратно подхватывая пальцами подбородок. — Это... работа. Постоянная работа над восприятием себя. Когда ловлю своё отражение в зеркале, стараюсь заострять внимание на хороших чертах и не зацикливаюсь на плохих. А если плохие всё же бросаются в глаза... просто повторяю себе, что они не имеют значения. «С такими рассуждениями ему бы в духовные наставники заделаться, а не в городское управление», — заключает Маомао не без сарказма. «Подход вроде бы и дельный, но не от такой красивой мордашки». — Зря, мог бы и задуматься о своей озабоченности, — переводит тему с внешних человеческих черт на внутренние. — К слову о ней... Не замечать натянутую ткань белья на уровне промежности Кадзуйгецу становится невозможно — поэтому решает его опередить и первой делает акцент на внушительной эрекции. — Мне кажется, или он стал больше с момента нашей последней близости?.. — стянув бельё к коленям, не без ухмылки разглядывает и подхватывает себя там перед Маомао, выглядевшей не менее напряжённо, чем половой орган перед ней. «Вот мы и встретились снова, господин лягушка... Скучать не приходилось, извините». На кончике крайней плоти виднеется капля предэякулята — Кадзу с дразнящей улыбкой оттягивает кожицу по стволу, оголяя набухшую головку. «Сколько же проблем от одного телесного отростка... Голову морочит только так: бедные девушки не знают, откуда подступиться — а возбуждённым господам и без разницы». — А мне откуда знать? — резонно огрызается Маомао в ответ на характерное мужское самолюбование. — Жизнь слишком коротка, чтобы зацикливаться на размере мужских членов. Добавила бы и «на человеческих актах соития» в принципе, но Кадзу находит чем ответить на уже прозвучавшую позицию: — Сказала девушка, зацикливающаяся на размере своей груди, — и с хитрой улыбкой опускает глаза на свой «идеал женских форм». В Маомао вспыхивает сиюминутная злость — на пару со стыдом. Хотелось и прикрыться, и пнуть наглого наместника в грудь. Первое желание одерживает вверх, а от второго отказывается, чтобы не показаться легко задеваемой его подстрекательствами. — Я не... зацикливаюсь! — «Надо было прикрыться от этого озабоченного раньше... Кто бы сомневался, что на уме будут только сиськи». — Просто говорю, что могла быть и больше... Её взгляд опять уходит в сторону — только начинает казаться, что смелость, раскрепощённость вот-вот появятся, как Кадзуйгецу всё портит: то про свой размер спросит, то ей про собственные комплексы напомнит. Впрочем, вторые прямо сейчас тот хочет оспорить — но не на словах, а на деле: — Больше, чтобы я был не в силах её обхватить? — наклоняется к ней и вновь шепчет на ухо. — Тебе не говорили, что идеальная грудь для мужчины — та, что идеально помещается у него в ладонях? Разводит прикрывавшие «потенциальный идеал» руки Маомао без особого труда — и накрывает половины. Так, будто хочет спрятать те ото всех, оставить только себе: поверхность его ладоней закрывала её груди полностью — Кадзу сводил пальцы и плавно обжимал их снова и снова. «И-и где тут... идеально помещается?.. Я за его хватом своей груди вообще не вижу... Лжец!» — Они... последняя причина, ради которой я бы о таком мечтала, — когда его пальцы касаются её сосков, слегка трутся, сжимают и оттягивают, Маомао не в силах ни физически, ни мысленно отрицать, что её тело порабощено приятными импульсами. — А твоему «размеру»... и так всего хватает. Стоявший перед ней и (чего греха таить) на неё, член Кадзуйгецу вызывал в ней разные эмоции: от ностальгии по минувшим дням — дням беглянки и одной из самых разыскиваемых преступниц в империи — до «и он с такой штуковиной каждое утро просыпается? Бр-р-р...». Стал больше с их прошлой встречи или нет, Маомао не волновало — волновала возможность, стали ли больше амбиции и желания Кадзу в отношении неё как женщины. Ствол в её руке испускал жар, выступавшую венку Маомао специально старалась не сдавливать — кончиком языка касается раскрытого отверстия у верха головки, чем заставляет вздрогнуть всё тело Кадзу. «Сказал бы заранее, что хочет затащить меня в постель — попробовала бы практику уретрального проникновения... Ах да, скажи это, и я бы просто держалась от него подальше, естественно. Что это на меня нашло?..» Обхватив губами за головкой, Маомао идёт по горячему стволу дальше — до конца не доходит, но и не пытается: следует принципу «синицы и журавля», где первая — довольная своими стараниями она и ублажённый Кадзу, а второй — поперхнувшаяся она и дико извиняющийся за свой размер Кадзу. Спрашивается, зачем вообще ловить такого «журавля»? Поэтому — ласкает наместника в меру. Плавно вперёд и назад, облизывает влажную головку языком, перебирает яички свободной рукой («евнух так евнух, м-да...»), нарочито томно мычит и причмокивает — Кадзу, судя по звукам, дрожи и руках на голове любимой, напрочь тонет в удовольствии. — Твой рот и язык... изумительны, — делится впечатлениями на сбитом дыхании. — Как будто тебе... хочется доставить мне удовольствие. Маомао, в свою очередь, искренне не понимает: с каких пор ей не наплевать? С каких пор её невольно тянет к этому мужчине? С тех пор, как спас от наказания за убийство? С момента признания в любви, раскрытия собственного имени? Или вообще — с их самой первой встречи? — Для того, кто мне безразличен... я бы таким не занималась, — озвучивает самый очевидный вывод из возможных, помогая Кадзуйгецу дойти до пика рукой. Выгнув спину и выкрикивая имя Маомао по слогам, он с долгим стоном изливается на смятые простыни. «Пять... шесть... семь? Долгое же у него воздержание — не может быть, чтобы после того раза со мной ни разу и ни с кем не уединялся. Даже с собственной рукой». — Твоё семя... принесло бы в свет стольких наследников, — бросает разочарованный взгляд на белёсую влагу на постельном. «Страшно представить, сколько бы за такую дали на чёрном рынке... Спермой богачей вообще там торгуют? Никогда не сталкивалась». — Но вместо этого мы пачкаем им твою постель. Отдышавшись, Кадзу не спешит отпускать ответный едкий комментарий. Вместо этого — наклоняется к Маомао и проговаривает таким же шёпотом искусителя: — А кто бы... мог выносить моего первого? Вопрос риторический, по крайней мере, для него. Для неё же — повод округлить глаза («в кого этот похабник уже успел меня записать?!») и подключить общие знания человеческой анатомии: — Девушка с развитой грудью и широким тазом. Лучшее питание для новорожденного и более лёгкие роды. Кадзу раздражённо цокает языком — скорее, спонтанно. Привык, что когда речь заходит о них в более близких отношениях, Маомао любит увести разговор в теоретическую, либо практическую науку — и, всё равно, каждый раз, как мечом по сердцу. — Умеешь ты испортить интимный момент, — делится с ней своей досадой и в качестве моральной компенсации — вновь переводит в горизонтальное положение, дабы оголить ниже пояса, лишив прикрытия тканей ханьфу и нижнего белья. — Какая уж есть, — хоть и выдерживает ровный тон, но нагота бёдер перед Кадзуйгецу даёт о себе знать мурашками и невольным сглатыванием. — У меня не широкий, мог и не раздевать. Вульва Маомао покрыта свежей влагой — результат ласк её стараниями Кадзу и его её усилиями. Результат, как и румянец на щеках, и менее равнодушный взгляд в сторону наместника, нежели прежде. Взгляд, в котором перемешалось всё — от томительного ожидания до страха, который сложно было унять. «Неужели он хочет...» — Маомао, ты позволишь мне... — Дыхание перехватывает, и Кадзу заканчивает лишь на втором выдохе. — Почувствовать тебя внутри? Они не дошли до этого в первый раз — поэтому Кадзу предлагает ей «первый раз» сейчас. Не настаивает, но, очевидно по взгляду на вход в её лоно, весьма сильно желает. — В смысле... войти в меня? — Внешняя решимость, руки, что держали её ноги разведёнными, вновь вставший член наместника, выбивали Маомао из колеи окончательно. Лежа полностью обнажённой перед мужчиной, обнажала и свою юную женскую душу. Переживания. Волнения. — Серьёзно? Я... не думаю, что готова. Кадзу нет причин не доверять — по крайней мере, ей. Даже в таком глубоко личном, интимном вопросе, как девственность. Единственное, что будоражило мысли Маомао, заключалось в естественном вопросе: «как такое может оказаться во мне и хоть как-то поместиться?» Кадзуйгецу в такой ситуации старается обратиться не к прагматичной, а к чувственной стороне любимой: — Всё будет хорошо, я буду аккуратен и нежен с тобой, — вновь переходит на вкрадчивый шёпот, проводит ладонью по горящей щеке Маомао. Пальцы очерчивают влажные половые губы вдоль, обходят возбуждённую головку клитора и спустя секунды невесомо касаются. — Ты ведь... любовь всей моей жизни. Средний палец спускается и проскальзывает в нутро наполовину — Маомао вздрагивает, но даёт понять Кадзу движением головы, что всё в порядке. С ответным кивком он проникает на все фаланги, добавляет второй — выбивает из любимой тихий стон, который та и сама от себя не ожидала. «Я... звучу так, когда мне приятно? Почему никогда не обращала внимание, насколько это... пошло?» — В тебе приятно, моя любимая, ты принимаешь мои пальцы сполна, — осыпает её комплиментами Кадзу, но Маомао воспринимает похвалу исключительно на счёт своей вагины. «Было бы странно, скажи он, что выталкиваю их внутренними мышцами». — Теперь... можем попробовать по-моему? «По-моему» означало замену двух тонких пальцев наместника на его внушительных размеров половой орган — «весьма не равноценный обмен», по мнению раздетой девушки на его постели. Которая, к своему удивлению, наблюдает за тем, как твёрдый ствол перед ней стараются обернуть (прикрыть?) чем-то плотным и эластичным. — Это... — Гарант избавления от... возможного бремени, — так называет эту ткань Кадзуйгецу, и Маомао догадывается, о чём речь. «Сложно говорить, чтобы такое было гарантом от нежелательной беременности, но... Ощутимой преградой для его «семян» явно станет». — Встречала такое в борделях. Снимают единоличную ответственность с женщин за... предохранение от беременности, — так описывает эту вещь она. Мир давно требовал способов избежать зачатие в процессе полового акта со стороны тех, кто зачатие инициировал, а не только тех, кто принимал — мужчинам важно делить ответственность наравне с женщинами, если не больше. — Западный купец описал это так же. Поэтому... ни о чём не волнуйся. «Легко говорить о волнении, когда член у тебя», — нервно сглатывает, наблюдает, как Кадзу притирается к её складкам эрегированным органом в «защитной» ткани. — «Оказываешься не в железных тисках, а в приятной вагине. Ладно, Маомао, соберись и... расслабься». Как это обычно бывает, когда говоришь себя расслабиться, ты, наоборот, напрягаешься. С первой попыткой так и происходит — Кадзу видит, как стенки любимой его не пускают. Поэтому добавляет больше ласк: дыхания у шеи, облизывания мочки уха, оглаживания сосков Маомао у ареол — всё, чтобы она почувствовала, что беспокоиться не о чем. Чтобы расслабилась. Его глаза раскрыты, сосредоточены на ней, её — прикрыты, сосредоточены лишь на себе и грядущих ощущениях. Очередное движение через границы нутра — Маомао обжимает Кадзу туго, но позволяет проходить в своих стенках дальше. — Говори, если... — хочет предупредить, но осекает самого себя, лишь бы не сбить настрой Маомао. Та, смотря на него через едва раскрытые веки, коротким кивком даёт понять, что уловила суть: «... если будет больно». — Я постараюсь двигаться постепенно. В тот самый момент она решает отринуть все сомнения. Сказать самой себе: «забудь всё неприятное, связанное с этим наглецом, и просто доверься его желанию завладеть тобой. Ты — сильная, и твоя сила в том, чтобы не бояться показаться в отдельные моменты слабой». Конечно, не проговаривает это в мыслях в том же порядке — слова всплывают хаотично, фрагментами из «сильная», «не бояться», «показаться» и «слабой». Это не избавляет от непривычности, ощущения наполненности собственного нутра, но помогает преодолеть страх боли и панику на этом фоне. Кадзу в ней — вошёл в Маомао на большую часть своей длины и наблюдает за реакцией. Её мышцы лица подёргиваются, но ни одного признака нестерпимой боли ни в мимике, ни в звуках. Она принимает, сжимает его член в своём нутре, и не просит останавливаться — и Кадзу продолжает. Выходит и плавно входит в приятное влагалище, на ту же меру — опускает большой палец к клитору и ласкает любимую, пока всецело заполняет её лоно. Маомао чувствует дрожь до кончиков пальцев, всеобъемлющий жар, когда Кадзуйгецу, вцепившись в постель и сцепив зубы, кончает внутри неё в эластичную ткань, «гарант не-зачатия». Поверить в тот факт, что между ними только случился первый половой акт, не в силах оба — особенно она: «... Невероятно. Было приятно... и не было больно?.. Плева порвалась, и за всеми ощущениями я не почувствовала боли». — Видишь? — Пряди прилипают к его мокрому лицу, когда выходит из Маомао. Она, сквозь сбитое дыхание, смотрит на Кадзуйгецу как на нечто... нереальное. — Говорил же... Я не сделаю тебе больно. «Если... ему можно довериться в этом», прорывается в её мыслях сквозь тяжёлую пелену, «то и город... в надёжных руках». Не улавливает причинно-следственную связь, но и задаваться её логикой не спешит — сейчас ей просто не до этого. — Н-не говори... будто знал наверняка... — терпеть его горделивую ухмылку становится невозможным уже в первые секунды поднятия глаз. Маомао отворачивается, и её голос дрожит как никогда. — Не знал, — легко соглашается с любимой. — Просто убедил тебя в этом. «Убедил тебя в том, что сделаю из тебя женщину. Свою женщину», — дополняет у себя в голове и не озвучивает, лишь бы не засмущать Маомао больше. — Это... мой первый раз, — проговаривает уже очевидное, вновь оседая на постели. С понимающим взглядом Кадзу тянет руку к выбившейся пряди и заправляет ей за ухо. — Знаю, — наклоняется, вдыхая запах её волос и обнажённого тела, касается шеи губами. — Твоё волнение, всё твоё тело, кричали об этом. Отойдя от первых ощущения статуса «её мужчины», аккуратно добавляет: — Надеюсь... Тебе он запомнится в лучшем свете. У Маомао нет желания иронизировать в ответ на его надежду — только сделать нарочную паузу: — Не знаю... — тот самый меч по его ранимому сердцу. — Не знаю никого лучше, с кем бы он мог у меня настать. В глазах Кадзуйгецу — блеск, в душе — неунимаемое ликование, подстёгивающее заключить «его женщину» в объятия — наклониться и поцеловать, вновь пройтись ладонями по её нагому, горячему телу. Всё ещё не верившая в реальность происходящего, Маомао огибает широкие плечи Кадзу руками, очерчивает его лопатки пальцами, скользит по голым ягодицам наместника — подхватывает его новую твёрдость, упиравшуюся ей в живот («как у него опять... ладно, не важно»), подрагивающей рукой и ходит по внушительной длине, которую только что принимала в себе; двигает крайнюю плоть наместника до полного обнажения головки и обратно. Плечо обдаёт тяжёлым мужским дыханием, грудная клетка напротив давит на её — и остатки белёсой влаги попадают на её бледный живот. «Какого...» — Ох, прости... — опускает взгляд к следам свежего семени на любимой. — Не удержался. Некоторое время Маомао пребывает в оцепенении, но не от самого факта оргазма Кадзу на её тело — её поражает факт очерёдности этого оргазма за время их теперешней близости. — Как ты... смог кончить третий раз подряд? — произносит, едва смыкая губы, оставляет рот приоткрытым. «Мужчины не могут так быстро восстанавливаться, даже в его возрасте. Только если... не принять специальный отвар перед всем. Но для этого... надо знать, что я пришла бы к нему сегодня». — Понятия не имею, — Кадзуйгецу пожимает плечами, будто три оргазма подряд для него — ничего из ряда вон. — Ты мне скажи, будешь ведь знать больше... моя любимая. Очевидно, испытывает её терпение и тягу к научным объяснениям происходящего. У неё уже есть версия, но вместо её оглашения — предпочитает лишний раз упрекнуть юнца за наглую хитрость (или за хитрую наглость). — Не для того я доверила сорвать мой лепесток... чтобы объяснять природу твоих семяизвержений, Кадзу. Ищет взглядом любую ткань, чтобы вытереться — наместник находит и берёт её («длиннорукий столб, конечно...»), чтобы убрать собственную оплошность самому. — Знаю, знаю... — тепло улыбается, касается влажного лба любимой губами. — Хотел поиздеваться над тобой так же, как и ты. Заснули в ту прохладную ночь, несколько раз обернув в простыни свои уставшие, лишённые всяких одежд, тела. Друг напротив друга.

***

— Кадзу... Воспоминания о прошедшей ночи ударяют в голову обоим. Прижимая голову Кадзу к своей груди в качестве утешения за провальную беседу с Ци Шуанем, Маомао прокручивает в голове, как несколько часов назад эта грудь была в крепких руках, что обнимали её сейчас. — Да, моя любимая? — вдыхает аромат дорогих одежд, от которых избавлял любимую совсем недавно — дабы вдохнуть аромат её обнажённого тела. Впрочем, она нагоняет на них эти воспоминания по другой причине — чтобы повторить мучивший её с того момента вопрос: — Как ты смог кончить три раза подряд? Тебя предупредили о моём вчерашнем визите, и ты принял отвар для поднятия мужской силы? «Видимо, с потерей девственности мне передалась его озабоченность», — объясняет себе, как могла нарушить такой тёплый момент между ними таким наглым и пошлым способом. — Ты это... к чему? — Кадзуйгецу сам опешивает от такой смены настроения, подняв на Маомао распахнутые глаза. Та невольно ухмыляется, чем даёт понять наместнику, что догадывается о его «магии для усиления потенции». — Ладно, забудем — и так слишком отвлеклись, когда не стоило, — съезжает с темы так же быстро, как на неё запрыгнула, и они наконец возвращаются к делам насущным: сепаратисты и предложение о создании совета, представляющего весь народ Гуанчжоу. — Как Ци Шуань мог прийти к идее народовластия, если силы его идейных приятелей направлены на разрушения? Все предыдущие слухи об активности повстанческих групп в городе — это преступления и локальные беспорядки. Не дискуссионные клубы в подвалах заведений, не собрания людей на площадях приятными речами о прекрасном будущем, а обычное насилие — и тут вдруг предложение реформы городского управления? — Может, это экспромт? — Их мысли с Маомао совпадали: сепаратисты даже не знали об этом предложении Ци Шуаня. — Он не обсуждал данный вариант борьбы против нас со своими людьми — только с нами. Если... Они вообще его люди. А вот до такого развития цепочки предположений Маомао не доходила. «Ци Шуань — не участник их сообщества?» — Думаешь, он к ним никак не относится? Просто знакомый со стороны, отстаивающий их интересы ради собственного? Кадзу утвердительно мычит — уводит полный мыслей взгляд к окну, подперев голову рукой. Очевидно, степень принадлежности Шуаня к повстанцам его заботит меньше всего. — Сейчас меня больше волнуют поставки этой смеси для курения... «опиума»? — Маомао коротко кивает в подтверждение названия, которое никто никак не запомнит в её присутствии. — Если догадка Шуаня верна, я могу иметь дело с людьми, которые действуют за моей спиной. Более того, которые могут... — ... поддерживать идеи мятежников? — заканчивает за него и осознаёт всю опасность ситуации. Теперь и ей нет дело до Шуаня и его отношения к мятежникам: на кону стояла жизнь Кадзуйгецу в этом осином гнезде. Впрочем, выставленным торговцем срок до полудня для следующей встречи никуда не делся — и маячил куда ближе перспективы возможного предательства приближённых наместника. Это Кадзу понимал и сам. — Ци Шуань пригласил встретиться с ним у себя дома. Когда отправимся? Они не определились с ответом для него на словах, но, судя по обмену взглядами, оба понимают, что от них ожидали отказа — дабы огласить идею с «народным советом» на публику. Следовательно, создавать препятствия лучше на стадии его создания — и сыграть на противоречиях «стратега Шуаня» с более радикальными повстанцами. — Я выдвигаюсь первой, а ты выдвигайся в район Хайчжу через час. Буду ждать тебя... — в качестве точки их встречи выбирает ироничный ориентир: — У лавки старого фармацевта на улице Шансяцзю. Прежде чем согласиться и отпустить, Кадзу перехватывает Маомао за рукав ханьфу. — Будь осторожна... моя любимая, — его просьба буквально высечена чувством беспокойства за неё. В какой-то момент в её голове проскальзывают не менее беспокойные, рациональные рассуждения касательно их обоих: «Возможно... Нам не следовало настолько сближаться в такое опасное время. Надеюсь, противник не сможет воспользоваться нашими чувствами друг к другу». — Буду... м-мой Кадзуйгецу. Дверь кабинета наместнику Гуанчжоу закрывается с обратной стороны.