Глава 9. Цепь за спиной

„Человек навсегда прикован к прошлому: как бы далеко и быстро он ни бежал – цепь бежит вместе с ним.“ Фридрих Ницше

Сириус сидел в саду за садовым столиком и без тени желания переписывал отрывок из книги. На чёрной бархатной обложке золотыми буквами было написано «История рода Блэк». Буквы на пергаменте, которые выводил молодой наследник рода, скакали, будто хотели убежать. Он вздохнул, отложил перо и уставился на неё злым, раздражённым взглядом. — Не утруждайтесь, я знаю, что она и вас попросила. Она уже так делала. Говорите свою пламенную речь про моё недостойное поведение — и уходите. Мальчик был будто пружина, готовая развернуться в любой момент. — Угу, — кивнула Ровена, доставая портсигар и прикуривая сигарету, струйно выдыхая дым вверх. — Но мне нравится, что ты проницательный мальчик, и мне не придётся искать слова и говорить на темы, которые я не хочу обсуждать. Так что давай сделаем вид, что поговорили. Я — выполнила просьбу твоей матери, а ты избежал неприятного разговора. Перед ней появилась чашка горячего крепкого кофе. Ведьма сделала глоток и с наслаждением затянулась сигаретой, сидя под лучами тёплого солнца и наслаждаясь видом цветущего сада. Сириус разочарованно откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — И что, даже не скажете о том, как важно знать историю своего рода и поимённо родовое древо? Ведьма пожала плечами и снова затянулась сигаретой. Сейчас в лёгком льняном светлом платье она казалась совсем юной. Солнце играло в светлых волосах и отражалось в фарфоровой коже. Она улыбнулась совершенно легко, словно её смешило это юношеское бунтарство. — Не скажу. Потому что у меня нет ответа на этот вопрос. С одной стороны, мне нет дела до тех, кто был до меня. Все они жили свою жизнь как умели. Но с другой — последствия их решений отражаются на моей жизни. Так что будь то родовое проклятие или безумие — полезно знать об этом до того, как оно тебя настигнет. Блэк нахмурился и бросил на ведьму недоверчивый взгляд. — А как же дань уважения предкам? — Уважение — совершенно абстрактное понятие. Да и мёртвым плевать на наше уважение. Она снова отвернулась, разглядывая куст алых роз, показывая, что этот разговор для неё не важнее очередной чашки кофе. Но Сириус уже заинтересованно придвинулся к столу. Её равнодушие зацепило его бунтарскую натуру. — Даже так? Не боитесь, что после этих слов матушка выставит вас из дома? Даже я никогда так не рисковал. — Ты пытаешься напугать меня, юный Блэк? — с улыбкой спросила Ровена. — Мы ведь оба знаем: чтобы я тебе ни сказала, ты решишь и поступишь по-своему. Так что сразу открыла карты и предложила сделать этот разговор проще для нас обоих. — Так это сделка? — Сириус сразу смекнул, что к чему. — Тогда я хочу получить свою выгоду. Ровена, до этого сидящая к нему в полоборота, повернулась полностью — словно разговор становился для неё интересным. — Ты хочешь получить выгоду, хотя пока ничего не сделал. Хитрый мальчик. Хотя я слышала, что на Гриффиндор не берут хитрецов. — Это у меня от Блэков, — ухмыльнулся Сириус и посмотрел на серебряный портсигар, сияющий на солнце. — Я хочу его. — Ты даже не знаешь, что я попрошу в обмен. — Плевать. Хочу ваш портсигар. И сигареты тоже. Ровена чуть приподняла бровь, затем покрутила портсигар в пальцах и с интересом взглянула на него. — Хорошо. Получишь. Но при одном условии. Он наклонился ближе. — Каком? — До конца лета ни одного повода снова звать меня сюда. Ни жалоб, ни взрывов, ни бунта в библиотеке. Всё, как хочет твоя мать. Справишься — он твой. Сириус скептически фыркнул, но промолчал. Ровена коснулась пальцем портсигара и произнесла короткое заклинание. Металл дрогнул, как будто запомнил условие. — Пока не выполнишь — не откроется. Магия простая, но упрямая. Как ты. Он взял портсигар и почувствовал под пальцами лёгкое тепло. Что-то в нём было живое. — А если сорвусь? — Он вернётся ко мне. И ты останешься без него. Она встала, допивая кофе. На губах мелькнула лёгкая усмешка: — Держи себя в руках, Блэк. Мне любопытно, насколько хватит твоего упрямства.

***

Ровена опустилась в горячую воду, держась за гладкие, блестящие края медной ванны. Тепло обволокло её, плотное, пахнущее эфирными маслами, — как старое, почти забытое утешение. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. Усталость, копившаяся все эти дни, начала медленно отступать. Из приоткрытого окна доносились звуки вечернего сада — шелест листвы, щебет поздней птицы, журчание воды где-то вдали. Всё это складывалось в умиротворяющую симфонию. Хотелось остаться в этом мгновении — не думать, не вспоминать, просто быть. Позже, уже сидя перед туалетным столиком, она машинально потянулась к чёрной булавке в виде змеи. Пальцы скользнули по холодному металлу — и тут же отдёрнулись, словно булавка обожгла её кожу. Да, она всё ещё могла чувствовать рядом с ним то же, что и тогда. Будто ничего не изменилось. Будто ничего не случилось. Всё, что казалось похороненным, оказалось лишь усыплённым — и один танец, один взгляд был способен разбудить это с новой силой. Она больше не собиралась врать себе. Гарпер уже поняла, что это не спасает — только отнимает время и разрушает изнутри. Да, это было больно. Да, путь к честности оказался долгим и жестоким. Но теперь она знала: лгать себе — значит отказываться от самой себя. А правда была простой: она всё ещё хотела Тома Реддла. Желала его — не как союзника, не как память, а как мужчину. Может, дело было в магии змеиного притяжения, которую когда-то воспевал Арест. А может — и скорее всего — в чём-то куда более глубинном и личном. Впрочем, значение не имело. Это просто... было. Рационально — да, стоило бы держаться подальше. Привычно, правильно, безопасно. Снова задушить всё в себе, снова выбрать Гнездо, долг, порядок. Но… Ровена застыла, глядя на булавку как на врага. Как на собственное искушение. Как на воплощение того, что не вписывается ни в один расчёт. Искушение — это всегда нечто иррациональное. Квинтэссенция желаний, изломанных запретами, сгусток невысказанной ярости и не прожитой страсти. С этим невозможно было торговаться. И невозможно — забыть.

***

Пыльная старая гостиная выглядела так, будто время здесь давно умерло — и смердело. Остатки когда-то роскошных обоев облезли, как старая змея, не успевшая линять. Обивка на креслах — в пятнах и прожжённых сигарами дырках. По углам — рухлядь, книги, бутылки, карты, паутина и — возможно — призраки давно проигравших. На бордовом диване с гнутыми ножками валялся труп в домашнем халате, с открытым ртом и бессмысленным, стеклянным взглядом в потолок. Лицо застывшее, будто его прервали на вдохе — или на испуге. Рядом стоял бледный юноша, лет двадцати, дрожащими руками вытирая пальцы о мантию, будто кровь могла прилипнуть к душе. — И что тут у нас? — раздался ленивый голос с порога. Антонин Долохов вошёл, неся под мышкой пару потрёпанных бухгалтерских книг. Он смерил сцену оценивающим взглядом. — Надеюсь, не порвали антикварный диван? — сухо заметил он. — Его шили гоблины вручную. В девятнадцатом веке. Они потом прокляли весь цех, когда заказчик не заплатил. — Простите, господин Долохов… — пролепетал юноша, всё ещё не в силах отвести глаз от мёртвого старика. — Он… он потянулся за палочкой… Антонин закатил глаза. — Типичный инстинкт. Старый извращенец в халате и с палочкой. Прямо детская сказка на ночь. Только концовка получилась… кровавая. Он легко сбросил книги на шаткий письменный стол и начал листать страницы. — Алишер, не паникуй. Я нашёл, что нужно. Надо только заскочить ещё в пару мест, и, надеюсь, наша змеиная госпожа получит всё, что просила. Юноша продолжал дрожать. В груди у него поднималась паника. — Но… он… он же человек… — И я тоже, — отозвался Долохов. — Иногда. Смотря с какого ракурса смотреть. Он повернулся, вынул из внутреннего кармана флягу, плеснул себе на язык и только после этого посмотрел на юношу серьёзнее. — Кстати. Если это тебя утешит: этот старый хрыч водил к себе мальчиков за деньги. Я только что нашёл списки оплат. Так что, считай, ты навёл санитарную чистку. Общество скажет спасибо. Молчаливо. И не сразу. Он пододвинул юноше стул: — Садись, отдышись. В эту развалюху давно никто не заходит. Найдут его не раньше, чем труп начнёт портить воздух в радиусе квартала. Алишер опустился на стул, вытирая лицо. — Но… Ровена… Она просила, чтобы всё было тихо. А это… это не методы Гнезда. Мне конец, если она узнает. — Ах, методы, — ухмыльнулся Антонин, присаживаясь рядом. — Мы тут не курс «этикет убийцы» читаем. А если серьёзно: если Ровена не узнает — значит, этого не было. Простая арифметика. Он взглянул на юношу, и в его глазах скользнула тень насмешки. — А вообще, она великая. Но ты не думай, что ей есть дело до каждой капли крови на полу. Пока она не поскальзывается на ней — всё нормально. — Тогда зачем вы ей служите, если так легко врёте? Долохов поднял бровь, потом рассмеялся. Глухо, хрипло. От души. — Я служу не ей. Я служу идее. А она — воплощение этой идеи. Холодное, красивое, расчётливое. Вдохновляющее и чертовски сложное. Он хлопнул сумку, закинул туда книги и протянул Алишеру руку. — А ты, парень, путаешь грязную работу с предательством. Разницу поймёшь, когда сам научишься приказывать другим делать грязь за тебя. Они вышли, оставив за спиной старую гостиную и мёртвую тишину. Улица встретила их звоном разбитого стекла под ботинками и завывающим ветром. Всё вокруг было мертвенно — сгоревшие вывески, обвалившиеся фасады, давно закрытые двери. Когда-то здесь собирались сливки магического общества. Когда-то здесь проигрывали фамильные кольца, проклинали друг друга на смерть и заключали брачные союзы между домами за одну ночь игры. А теперь — лишь пыль, ветер и двое мужчин, уходящих прочь. Один — с полной сумкой. Второй — с тяжёлым сердцем.

***

Как отличить хороший портал от плохого? Портал, созданный дилетантом, швырял несчастного путника словно мешок картошки — грубо, не заботясь ни о равновесии, ни о комфорте. В то время как работа настоящего мастера ощущалась как мягкое, обволакивающее движение, путь, выстроенный не только ради переноса из точки А в точку Б, но и ради сопровождения, почти заботы. Ноги Ровены коснулись чего-то удивительно мягкого. Она чуть качнулась, глядя вниз: густой ковёр изумрудного цвета, высокий ворс, в который не слишком уверенно провалились каблуки её туфель. Просторный зал. Не огромный, но безупречно выстроенный в пропорциях, создававших ощущение уюта и торжественности. В центре — круглый стол, накрытый на двоих. Пара блюд, аккуратно укрытых металлическими клоками, свечи, чьё пламя отбрасывало золотые отблески на бокалы. Ведёрко со льдом и уже охлаждённое шампанское. И — чёрные розы в вазе, почти театральный акцент. Том сидел за столом, нога на ногу, будто в ожидании спектакля. Его поза казалась нарочито расслабленной, даже ленивой. Но Ровена знала — это игра. В нём было напряжение, скрытое под вуалью сдержанной грации, как у змеи, свернувшейся кольцами. Он был одет слишком официально. Чёрный костюм, рубашка, темный галстук. Празднично. Словно это был вечер, заслуживающий воспоминания. — Ужин? — произнёс он, едва заметно улыбаясь. От неожиданности Ровена сделала полшага назад. Каблуки снова запутались в ворсе, но она удержалась, быстро взяв себя в руки. Ни один мускул не дрогнул. Только бровь чуть приподнялась. — Мог бы и предупредить, — ровно сказала она. — Я не одета по случаю. — Не думал, что ты придёшь. Хорошо, что мне не с кем было делать ставки. Иначе непременно бы проиграл, — голос Тома звучал легко, почти игриво, но взгляд выдавал больше, чем он хотел показать. Ровена прошла к столу — неторопливо, как всегда. Кресло отодвинулось само, будто признавая её право занять это место. Приглашения не требовалось. Всё это — очевидно — было для неё. — Так что, Том... романтический ужин? Серьёзно? Ты ведь знаешь: на такую наживку я не клюну. Он не ответил сразу. Лёгким движением палочки откупорил бутылку — шампанское зашипело, поблёскивая в полумраке свечей. В бокалах оно выглядело почти невинно. — Это не наживка. Это вечер. Один-единственный. Потому что я захотел. И ты пришла. — Он посмотрел на неё внимательно, слишком внимательно. — А это уже совпадение желаний. Ровена взяла бокал, не притрагиваясь к нему губами. — Я пришла, чтобы посмотреть, насколько ты зашёл далеко. Всё остальное — домыслы. — Так это была твоя тактика? Всё это время? — Ты думал, я просто наслаждалась обществом? — её взгляд искрился. — Не льсти себе. Он наклонился чуть ближе, тепло свечей подчеркивало линии его лица. — А может, ты просто не хочешь признать, что всё это тебе по-прежнему интересно? — Интересно — да, — призналась она, сделав крошечный глоток. — Но интерес — это лишь интерес, ничего больше. — Прекрасная фраза, — кивнул он. — Заберу себе. Подпишу тобой. — Только если мелким шрифтом, — сказала она. — И со сноской: «не брать всерьёз». Он рассмеялся снова — искренне, но с той ноткой, что звучала у него только в её присутствии. — Мне кажется, ты скучала. По нашему стилю. По этим дуэлям. — Может, чуть-чуть. — Она отвела взгляд, будто вдруг разглядела что-то в отражении бокала. — Но не по тебе. Это разные вещи. — Это всего лишь вечер. Один. Без условий. — Без условий? — фыркнула она. — Том, ты не умеешь быть бескорыстным. Даже когда даришь цветы — это попытка сказать что-то, не говоря прямо. — Возможно. — Он поднял бокал. — Но, согласись, я хотя бы из тех, кто умеет красиво молчать. — И слишком долго говорить, когда надо было уйти, — парировала она. — Ты ведь не просто устроил всё это, чтобы поднять настроение. — Терпение никогда не было твоей сильной стороной, моя дорогая Ровена. Но мы начнём с ужина, как я и планировал. Взмах палочки — и клоки над блюдами исчезли, открывая идеально прожаренное мясо и ароматные гарниры. — Я всё ещё помню, как ты любишь красное мясо, — он слегка улыбнулся, приглашая её начать. — Ну же, поверь, это того стоит. Ровена склонила голову, будто пряча улыбку. Что ж, если воспринимать это просто как ужин, это ещё можно было вынести. Мясо действительно оказалось отменным, а шампанское — тонким, почти идеально подобранным. Разговор тек легко, с оттенком знакомого сарказма, за которым удобно было прятать чувства. Со стороны они могли показаться почти нормальными. Но как много всего можно уместить в крошечное слово «почти». Том вновь поднял бокал, на этот раз с тем блеском в глазах, который обещал: самое интересное — впереди. — Предлагаю выпить за наши новые стороны… и предстоящие открытия. Ровена лишь коснулась бокалом губ, не делая ни глотка. Атмосфера выглядела нарочито безмятежной, но кожа отзывалась напряжением. Он, как всегда, носил маску безупречно — но она слишком хорошо умела считывать полутона. — Что ж, показывай то, что я сегодня должна увидеть, — сказала она тихо. Ждать было невыносимо. Точнее, невыносимым было его присутствие. Быть рядом с ним — как смотреть на отражение прошлого: те же чувства, те же мысли, тот же внутренний укор за молодую беспечность и недальновидность… которую она всё ещё не простила себе. Он встал. Медленно, как будто не хотел спугнуть тишину. Подошёл к каминной панели, коснулся её палочкой. Внутри что-то щёлкнуло — и стена с лёгким гулом раздвинулась, открывая потайной проход. — Прошу, — сказал он, жестом приглашая её войти. Он провёл её через боковой проход, не касаясь, но будто окутывая магической вуалью молчания. За последним поворотом открылся балкон-ниша, скрытый в стене огромного амфитеатра, залитого светом свечей. Он остановил её лёгким движением руки. — Сейчас ты увидишь то, что не видит никто. — Он коснулся её плеча и прошептал заклинание. Ткань воздуха дрогнула — и Ровена исчезла. Точнее: стала невидимой. Только Том чувствовал её присутствие, едва ощутимое рядом. — Оставайся здесь. Не вмешивайся. Просто… смотри. Только сейчас Ровена поняла, где они находятся. «Распутная Виктория». Клуб, некогда эпатажный, теперь был заброшен, но черты всё ещё читались — сцена, балкон, бар. Интерьер выцвел, но память справилась за него. Стоило чуть сильнее приглядеться — и в мыслях легко проступили огни рампы, фейерверк выступлений, смех, шампанское… и тот самый день рождения. Он ведь всегда был странно привязан к вещам, к местам, к датам — будто собирал из них личный алтарь. Искал знаки, намёки, пророчества, как будто ему всё время требовалось подтверждение, что всё происходит не зря. Внизу, в центре круга, зажёгся один-единственный факел. Несколько фигур встали в полукруге. Все — в масках, кроме одной. Беллатриса Блэк. Без маски. Без страха. Она стояла в самом центре, спина прямая, волосы собраны. Глаза блестели — не от ужаса, а от нетерпения. Том вышел к ней — не спеша, как будто знал: каждый его шаг уже отмерен. В зале не звучало ни слова, но каждый чувствовал: начинается нечто большее, чем обряд. Это было соединение. И возвышение. Он подошёл к Беллатрисе и посмотрел ей прямо в глаза. Та с готовностью опустилась на одно колено, вытащила палочку и протянула ему. — Ты знаешь, чего просишь? — спросил он. — Да, — прошептала Беллатриса. — Я клянусь служить тебе. Телом, кровью, душой, Мой Лорд. Он взял её руку, повернул ладонью вверх. Коснулся пальцами. Рука засияла слабо — тёмно-красным. И в следующее мгновение метка появилась на коже Беллатрисы: живая, пульсирующая, словно змея свернулась под кожей. Ровена в тот момент почувствовала, как дрожит воздух. Это была не просто магия — это была воля, обнажённая и стиснутая до предела. Метка не ложилась на кожу, она вплавлялась в неё, оживая изнутри. Не рана — знак, влитый в плоть так, чтобы не оставить внешних следов, но сделать носителя принадлежащим. Ритуал напоминал принесение клятвы Гнезду — тот же трепет, тот же надлом души, только теперь клятва связывала не с печатями, а с человеком. С ним. Реддл, как всегда, сделал по-своему: взял древнее, вывернул, подчинил. Он адаптировал ритуал под себя — не меняя суть, но переподчинив смысл. И это работало. До пугающей точности. Следующий кандидат шагнул вперёд. Затем ещё один. Том накладывал метки сам, на каждого. Никаких помощников. Никакой символической дистанции. Каждый — личный акт. Беллатриса осталась стоять рядом с Томом — не как равная, но как отданная. На лице её было блаженство. Почти религиозное. Он поднял взгляд — прямо в сторону, где стояла Ровена. Никто не знал, что она там. Никто, кроме него. Но в его взгляде было всё: вызов, правда, предложение. Без слов он как будто говорил: Я открыл тебе всё. Видишь, чем это стало. Теперь решай — смотреть и уйти, или остаться и действовать.

***

— Инициация, — отозвался Том. — Раз в год. Только для тех, кто достоин. Даже мои приближённые не знают, что я впускаю кого-то смотреть. Ты — исключение. Они не клянутся мне. Они клянутся Печати. Она — связующее. Я — проводник. Я хотел показать тебе не витрину. А суть. Город был тих. Камень под ногами холодел, фонари догорали лениво, а в воздухе всё ещё дрожала магия. Они шли рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы их шаги звучали в такт. — Это безумие, Том, — тихо сказала Ровена. — Мы и сами до конца не знаем, как были созданы Печати и как работает их сила. Нам и жизни не хватит, чтобы раскрыть всю эту тайну. А ты привязываешь к ним души? Ей казалось, что он с пугающей лёгкостью пересекает ту грань, в сторону которой она боялась даже дышать. Он снова делал то, что хотел. Как всегда. Так, как считал правильным. — А разве не этого требует Гнездо? Души. Добровольно отданные. Служащие во благо. Я лишь исполняю клятву. Пока ты осторожно складываешь камень к камню, я уже начал строить империю. Разве не в этом задача Змееуста — созидать? Мои предки возвели Гнездо. Даже Хогвартс. А я... выбрал строить нерукотворное творение. Он остановился резко, преградив ей путь. — Я клялся Гнезду и выполняю клятву. Новые времена требуют новых решений, Ровена. И если ты ещё не признала этого — то как минимум чувствуешь. Я вижу это в твоих глазах. Достаточно прекратить метания. И сказать «да». Гарпер легко улыбнулась, почти беззаботно, будто они обсуждали что-то пустяковое. Она не ответила. Предпочла молчание скоропалительным словам. Возможно, в его речах и звучала истина — но её было слишком мало, чтобы она могла принять её. Она легко обошла его и пошла дальше. — Ты и правда решил меня проводить? — бросила через плечо. — А ты и правда удивлена? Тёмный Лорд спрятал за улыбкой тень разочарования, но, в то же время, понимал — от неё следовало ожидать именно этого. Он лишь подыграл. — Странно видеть, как Тёмный Лорд играет в уличного кавалера. Осталось только предложить руку на ступеньках. — Я мог бы, — отозвался он. — Если бы был уверен, что ты её не откусишь. Она усмехнулась: — Осторожнее с желаниями. Они замедлили шаг. Мостовая закончилась открытым пространством. Внизу — река, чернильная, неподвижная. Где-то далеко скрипели ставни. Город спал. Только они — словно шли по чертежу, где были только двое. — Всё-таки, — проговорила Ровена, не глядя на него, — ты умеешь устраивать впечатляющие вечера. Метки, клятвы, шампанское… Чего не хватало? Ах да. Искренности. — Я был с тобой честен, — ответил он спокойно. — Насколько умею. — А всё равно остаётся ощущение, что я — зритель спектакля. А ты всё так же на сцене. Только декорации сменились. — Разве ты не хотела увидеть, кем я стал? — Я хотела понять, сколько от человека в тебе ещё осталось. — Но ты стоишь и смотришь. Не уходишь. — Потому что хочу запомнить, до какой степени ты себя убедил, что мы всё ещё на одной линии. — Мы не на одной, — мягко произнёс он. — Мы замыкаем круг. — О, прекрасно. Теперь я ещё и часть геометрической метафоры? Что дальше — спираль, треугольник, метка во лбу? — Ты боишься, — сказал он. — И это делает тебя жестокой. Но не менее прекрасной. Ровена искренне рассмеялась, глядя в спокойную гладь реки. Как же нелепо всё это было. Ни эта прогулка, ни весь вечер не имели смысла. Да, они всё ещё были связаны Гнездом — но одновременно были бесконечно далеки друг от друга. И всё же… они были здесь. Рядом. — Ты умеешь говорить, как всегда красиво. Признаю, несмотря ни на что — это твой лучший дар, Том. — И всё же ты здесь. Не в другом городе. Не за барьером. Здесь. Со мной. Он сократил расстояние между ними, заставив её повернуться к себе. Теперь он стоял слишком близко — ближе, чем нужно. Ближе, чем безопасно. — Потому что глупость — это часть уже моего дара, — усмехнулась она. Ровена хотела отступить, но спиной упёрлась в каменные перила моста. Он не дал ей договорить. Просто шагнул вперёд — и поцеловал. Это был не поцелуй, а захват. Не просьба — утверждение права. Страстный, резкий, почти грубый. В этом не было нежности — только жажда, нетерпение, сила желания, с которым он боролся слишком долго. Он не целовал её — он метил. Как то, что считал своим. Ровена замерла. Взрыв воспоминаний, тела, вкуса — всё обрушилось на неё. Её губы дрогнули, на миг отозвавшись, и этот миг был слишком долог. Она почти ответила. Почти. А потом — словно прорвалась сквозь морок — резко оттолкнула его, будто вынырнула из глубины. Сделала шаг назад, дыхание сбилось, в глазах — гнев. — Всё ещё думаешь, что можно взять — и заполучить? Он смотрел на неё молча. Ни раскаяния, ни сожаления. Только тень раздражения — как у зверя, который не понял, почему добыча ещё не рухнула. — Ты не изменился, — сказала она, холодно. — Ты просто стал терпеливее в охоте. Он чуть склонил голову, взгляд цепкий, хищный. — Зато ты дрогнула. Этого достаточно. — Ошибаешься. Она подняла палочку — не в защиту, а в отказ. Белый туман взвился у её ног, окутал силуэт — и в следующее мгновение Ровена исчезла, оставив после себя только след магии. Том остался на мосту. Один. Ветер шевелил полы его мантии. Он не двинулся. Только губы чуть искривились — не в улыбке, а в оскале. Он проиграл долю секунды — но это было слишком много. И он этого не прощал. Ни ей. Ни себе.