Гирлянды и границы

      Эльза и Леви избегали важных и непростых разговоров. Прочная связь, вытканная из жарких споров, чёрного юмора, тихих вечеров в университетском кабинете и любви к странным открыткам, была лишена одного важного элемента. Друзья до последнего не открывали тяжёлый бархатный занавес, скрывавший глубоко запрятанные чувства и переживания. Откровения выплёскивались наружу с помощью крепкого алкоголя, а смущение от пьяных исповедей заглушались головной болью и похмельным завтраком. В экстренных ситуациях эмоции прорывались из-за кулис, иначе можно задохнуться от утраты или боли предательства. Пару раз сложные темы поднимались в обычных обсуждениях, но после Аккерман и ДеВитт отдалялись друг от друга, обрывая марафон сообщений и звуков уведомлений на пару недель. Показать слабость было также немыслимо, как попросить подержать волосы после неудачного бар-хоппинга.       Стук закрывающейся двери оборвал их игру. Выйдя на улицу, Леви и Эльза вновь стали друзьями, выпускницей и профессором. Оба уверенные, что произошедшее навсегда запечатано деревянной пробкой в изумрудной бутылке и спрятано в тёмный прохладный угол. Хоть талия до сих пор чувствовала тепло ладони, а щёки горели от следов мягких губ, никто ничего не сказал. Будто им приснился удивительный сон, о котором не хочется говорить вслух.       Снег медленно опускался с тёмного неба, укрывая тонким слоем ворсистые пальто и тёмные волосы. Леви отряхнул плечи и нарочито равнодушно констатировал факт:       — Давно не было такого снегопада. Я отказываюсь встречать Новый год без праздничных луж и завывающего ветра.       — Ты вообще отмечал его по собственной воле? — ДеВитт фыркнула, вспомнив постоянные претензии друга к шумным вечеринкам Ханджи. — А такую идеальную зимнюю погоду я могу объяснить только появлением маленького Антихриста в наших краях.       Эльза вытянула руку вперёд. Она ловила миг, когда узоры снежинок растекались по бледной коже. Теперь у неё получалось запечатлеть мимолётную красоту без сожаления и ноющей ностальгии.       Леви снова поймал её задумчивый взгляд и едва не цокнул языком. Неужели опять думает о прошлом?       — Что, ДеВитт, долгожданная месть не принесла облегчения? — язвительно спросил Аккерман, пытаясь скрыть нарастающее раздражение от мысли, что рядом с ними незримо присутствует третий человек. Он всё ещё думал, что она смотрит назад, а не на него.       Эльза остановилась и пронзительно взглянула на Леви. Пальцы неловко приподняли очки, сползающие на нос. На лбу появились глубокие морщины, а тяжёлый вздох вырвался паром на холодный воздух. Продержавшись всего лишь пару секунд, Эльза заливисто расхохоталась. Совсем не получалось выдержать драматичную паузу при виде слишком серьёзного профессора.       — Аккерман, не думала, что ты обо мне такого ужасного мнения!       — Наша дружба буквально началась с того, что ты рыдала мне в плечо из-за бывшего.       — Моя тонкая душевная натура покорила тебя? — ДеВитт сквозь смех издевалась то ли над собой, то ли над Леви.       — Скорее перепады твоего настроения. — Профессор поправил свои волосы, падающие на лицо из-за влажности. — Ты за секунду перестала реветь и твердила, что уничтожишь Ника.       — Да ладно, я правда так сказала? — Пришлось закинуть оправу на макушку, чтобы не заляпать линзы слезами. — Блять, да я чёртов граф Монте-Кристо!       Леви скользнул взглядом по её лицу — всё как всегда: ехидство кривило бровь, кончик носа дёргался от возбуждения, а щеки слегка окрасил румянец. Аккерман незаметно выдохнул — эмоции настоящие. Она правда упивалась долгожданным возмездием. Главным доказательством выступал нарастающий смех, который обычно вызывал цепную реакцию неконтролируемого гогота среди окружавших её людей.       — Я вижу только чайку, а не Эдмонда Дантеса. — Профессор давно взрастил иммунитет к хохоту ДеВитт, который больше напоминал крик умирающей птицы. Особенно после того, как его дражайшая студентка чуть не сорвала семинар своими нечеловеческими звуками.       — Отстань от чайки. — Эльза положила ладонь на свою грудную клетку и сделала глубокий вдох, останавливая неконтролируемый смех. — На самом деле я чувствую себя так легко. Наконец-то выкинула тяжёлый чемодан с подножки уходящего поезда.       — Тц, посмотри что-нибудь кроме фильмов Уэса Андерсона.       — Как ты быстро понял отсылку. Всё-таки прислушался к моей рекомендации!       — Ой, заткнись.       — И я тебя тоже обожаю. — Часто Аккерман не мог ответить на внезапные ласковые слова. Так что ДеВитт бессовестно использовала этот метод, чтобы последнее слово в споре оставалось за ней.       Под двумя парами ног хрустел мягкий снежный слой. Эльза прикрыла глаза и вслушивалась в давно забытый звук. Четыре года назад скрип белого покрова также доносился до неё через тёплую шапку, когда она в последний раз провела зиму в Эдинбурге. Тогда ей не терпелось скорее уехать, чтобы начать новый путь, полный счастья, успеха и уюта в новом доме.       Месть принесла свободу. Не яркую вспышку в темноте, а постепенное рассеивание плотного тумана. Теперь ДеВитт видела прошлое без прикрас. Нику была нужна её любовь, но не она сама. Сыгравший столько ролей в её киноленте: друг, партнёр, герой, истинная любовь, предатель, трагедия всей жизни, лицемерный злодей — теперь был не более, чем вырезанным эпизодом, который даже не заслужил места в массовке.       Она перестала быть пленницей идеализированного образа парня, ради которого не стоило идти на такие жертвы. Переезд в Лондон, который так и не смог стать родным. Изматывающая работа, чтобы позволить квартиру рядом с его университетом. Медленный отказ от собственных интересов, чтобы встать на одном уровне с тем, кому это не нужно.       Эльза не скорбела по Нику, мягкому теплу или волнующим моментам. Она горевала по самой себе, потерянной в стеклянных небоскребах и строках постструктуралистов. Больше не будет стенаний, тоски и прощения. На их место пришли независимость и воля, которые не позволят вновь попасть под очарование красивых, но пустых слов инфантильных нарциссов.       Внутреннюю ретроспективу прервал низкий голос:       — Ты что, до сих пор не замёрзла?       — Спасибо за напоминание. Конечно, мне теперь холодно. — Эльза натянула шарф до очков и спрятала руки в карманы.       — Тогда пошли в Nobles. — Леви достал телефон и наизусть набрал номер бара. — Как обычно, столик у витража?       — Не понимаю, почему Ханнес до сих пор не закрепил его за нами навсегда. — ДеВитт не могла представить своих поездок в Эдинбург без многочасовых разговоров, сопровождавшихся пинтами имперского стаута и полусладкого яблочного сидра.       Пока профессор пытался дозвониться до бара, взгляд выпускницы скользнул по руке, которая бледным пятном выделялась на пальто. Даже зимой он не носил перчатки, показывая подруге чудеса нормального кровообращения.       Длинные тонкие пальцы.       Держат исписанную ручку. Нетерпеливо стучат по дубовой столешнице. Расстёгивают верхнюю пуговицу рубашки. Укрощают тёмную волну коротких волос. Одобрительно треплют непослушную макушку. Хватают за запястье при переходе дороги. Снятся в будоражащих снах.       Кончик указательного потянулся к ним. Может, ненароком прикоснуться? Провести по ладони, по голубым выпирающим линиям. В начале робко сплестись, а потом забыть, что можно отпустить.       — Нас ждут через пятнадцать минут. — Леви, не глядя на Эльзу, завершил звонок. Бледное пятно исчезло в недрах чёрной ткани.       Она отдёрнула руку и торопливо засунула её в карман. Дверь, которая, казалось, вот-вот откроется, захлопнулась перед носом и звякнула амбарным замком. ДеВитт опустила подбородок и ссутулила плечи.       — Тогда давай ускоримся, иначе тебе придётся откапывать меня из ближайшего сугроба. — Чем сильнее зудело и покалывало, тем скорее Эльза пряталась внутри хлипкого шалаша из колкостей и сарказма.       Голоса друзей пролетали между стен вековых домов из тёмных булыжников и серого кирпича, навсегда пропадая в них. Тёплые белые гирлянды, развешанные по улицам и козырькам магазинов, теперь не казались насмешкой над слякотным рождественским сезоном. Наконец-то шотландские дети могли сделать настоящих снеговиков, а не кидаться снежками из грязи.       Леви открыл дверь, пропуская Эльзу вперёд. Над их головой брякнул звоночек, привлекая внимание бессменного бармена. Отряхнувшись с улицы, пара услышала знакомый, уже хмельной голос:       — Академы, я вас уже заждался! — Ханнес сфокусировал взгляд и изумленно воскликнул: — Бааа, да вас отогревать надо. Ваше детское пойло тут не поможет.       Закинув небольшой кожаный рюкзак на кресло, ДеВитт подошла к бару и облокотилась на стойку, с прищуром рассматривая десятки бутылок:       — Ханнес, ты будешь спасать нас от холода, как сенбернар с бочонком?       — Если бы собаки правда таскали с собой бренди, они бы точно никого не вытащили. — Леви встал рядом с Эльзой, слегка касаясь её плечом. — Благодаря бурной фантазии южной феи, который даже не был на том перевале, бедных животных одевают на потеху туристов, как клоунов.       — Левиафан, ты даже культурные отсылки будешь деконструировать? — Подруга ткнула острым локтем Аккерману под ребро, попутно обозвав его университетским прозвищем. — Смирись, собачки давно стали симулякром.       — Бестолочь, давай этот вечер проведём без Бодрийяра. — Леви кивнул на пятнадцатилетний Глендронак и показал два пальца, еле заметно усмехнувшись от раздраконенного вида ДеВитт.       — От ваших умных словечек блевать тянет. — Ханнес откупорил бутылку и одним движение разлил янтарную жидкость по двум стаканам. — Я терь понимаю, почему профессор один. Эльза, как твой лондонский пижон тебя терпит?       — Уже не терпит. — Она с ухмылкой потянулась за бутылкой колы под презрительным взглядом Леви, который всерьёз подумывал депортировать её из Шотландии за такое святотатство. — Он решил развлечься на стороне. Мы с Аккерманом объяснили, почему это плохая идея.       Все эти года ДеВитт устала скрывать боль от измен под масками улыбок и приторных поцелуев в щёчку. Она не собиралась быть «выше этого» и не намеревалась молчать о том, что с ней сделали.       — Мне он никогда по нраву не был. Морда такая, как под носом насрано. — Ханнес шлёпнул Эльзу по ладони, не позволяя глумиться над священным каледонским напитком. Вместо этого он положил в её бокал два кубика льда. — Ну ничё-ничё, такая красавица долго одна ходить не будет.       На этой фразе бармен подмигнул Леви. Аккерман медленно выдохнул, но напряжение только сильнее сжало его изнутри. Грудная клетка стала сверхтонкой наждачкой, о которую неогранённое сердце царапалось с каждым стуком.       Вернувшись за стол, Эльза растеклась по креслу и прикрыла глаза, лениво разглядывая Леви сквозь капельки растаявших на линзах снежинок.       — После сегодняшнего я начинаю верить в то, что ты агент МИ-6.       — Чёрт, ты меня раскрыла. — Леви поднял руки вверх, признавая поражение. — Теперь мы сможем видеться только в Сент-Джеймсском парке.       — Только не вздумай кидать уткам зачерствевший хлеб.       После сомнительно удачного выпускного Эльза стыдливо пыталась вернуть свои туфли, которые она таинственным образом оставила на попечение Леви. Когда они смогли пересечься в пустынных дворах университета, ДеВитт ехидно заметила, что профессор даже не слышал о таком явлении, как каникулы. Протянув крафтовый пакет, Аккерман пробормотал что-то про невозможность разработать план на все случаи жизни. Эльза моментально узнала цитату патриция Анк-Морпорка и не удержалась от того, чтобы поддеть претенциозность своего преподавателя. Оказалось, что они оба питали слабость к Терри Пратчетту — и это стало ещё одним шагом к их сближению.       Цветные витражи в стиле ар-нуво безмолвно внимали многим разговорам Аккермана и ДеВитт. Их громкие споры о последствиях Брексита грозили перерасти в рукопашную, но вместо этого лишь увеличивали дневную выручку любимого бара. Сплетни академического мира заставляли их садиться как можно ближе, чтобы никто не подслушал то, что скрывалось за медленными кивками и поражёнными возгласами. Жалобы на бесящих коллег из Сити и тупых студентов факультета социально-политических наук помогали расслабиться и забыть о существовании мира за пределами окон с флоральными мотивами.       Сегодня в их привычном темноватом уголке что-то сломалось. Друзья всё так же разговаривали, закатывали глаза, посмеивались, цокали, воровали сырные палочки друг у друга и вспоминали прошлое. Однако между словами, взглядами и жестами просочилась пустота, которую раньше никто из них не замечал. Эльза хотела провести кончиками пальцев по его рукам, скулам, ключицам. Леви жаждал уткнуться в её шею и перебирать пряди волос. На коже ещё теплились жгучие прикосновения, но друзья продолжали разговор, притворяясь, что их тела не помнили друг друга. ДеВитт и Аккерман могли бы получить докторскую степень на факультете самообмана, отказываясь признавать, что им было чертовски хорошо во время игры.       Виски с нотами кофе, шоколада и сухофруктов делал голос в её голове громче и назойливее: «шлх, бмнщца, гстк».       Внутри его груди наждачка стала более зернистой, расцарапывая неровности сердца.       На этот невидимый маскарад ворвался Ханнес, сумев разогнать часть лицедеев:       — Академы, чуть не забыл! Смотрите, что удалось выбить у поставщика. — Бармен протянул бутылку с золотистой этикеткой.       Когда Эльза взяла неожиданный подарок в руки, её лицо озарилось и стёкла очков будто начали светиться:       — Боже, ты нашёл его! Ханнес, в Лондоне на меня смотрели, как на сумасшедшую, когда я просила сидр со вкусом карамельного яблока. — ДеВитт прижала долгожданный трофей к груди. — Спасибо, что помнишь.       — Как можно забыть. — Леви фыркнул и сделал большой глоток виски. — Ты первым делом спрашиваешь про этот компот, даже не поздоровавшись с барменами.       — Док, ты ж тоже о нём узнавал, когда вы с Эрвином и Ханджи захаживали. — Ханнес искренне не понял, почему Аккерман посмотрел на него с желанием заживо испепелить. Но на всякий случай ушёл обратно за стойку.       Профессор перевёл взгляд на подругу, будто последней фразы не существовало:       — Уверена, что хочешь понижать градус?       — Во-первых, сегодня можно и рискнуть. — Эльза наклонила длинный бокал под углом и налила алкоголь почти без пены. Поставив его на круглую подставку, она усмехнулась с долей ностальгии. — Во-вторых, это тот самый сидр, который ты принёс мне на выпускном.       — Пока ты страдала по мудаку, твои однокурсники успели всё вылакать. — Леви поднёс стакан к губам и неотрывно смотрел на подругу. — Пришлось тебя спасать.       События того летнего вечера переливались, как неогранённые разноцветные стёклышки — казалось, им не суждено сложиться в единое панно. Сами того не ведая, профессор и студентка собрали эту мозаику своими действиями и выбором. Разбитая душа хотела забыться хотя бы на выпускном. Риффы Mr. Brightside сорвали с глаз Эльзы непрошенные слёзы.

Леви пошёл за ней и принял её горе.

Он каким-то чудом нашёл пару бутылок приторного пойла.

Она смыла печаль карамельным сидром и перестала сдерживать своё любопытство.

Аккерман с усмешкой отвечал на пьяненькие несуразные вопросы.

ДеВитт впервые смеялась вместе с ним.

Он недовольно моргнул от вспышки её плёночного фотоаппарата.

Она закатывала глаза из-за его снобизма к выбору корпоративной карьеры.

Профессор не отринул безумной идеи пробраться в кампус и напоследок пофотографироваться.

Студентка не растерялась и перелезла через забор в длинном синем платье.

Они упали на траву. Эльза задремала с бутылкой сидра в руках. Леви зажмурил глаза и позволил рассветным лучам скользнуть по его лицу.

ДеВитт натёрла пятки и скинула обувь, босиком дойдя до такси.

Аккерман зачем-то взял туфли с собой, прогулявшись пешком до дома.

Сообщение. Встреча. Ты тоже любишь Пратчетта?

      Каждое их решение в ту ночь становилось тонким швом, соединяющим осколки витража, что разделял их историю на эпохи университетского противостояния и саркастичной, но настоящей дружбы. Прямо как стекло в баре, рядом с которыми они сидели и вспоминали прошлое, наблюдая за медленным падением снежинок.       Только одна деталь не давала покоя.       — Леви, почему ты тогда пошёл за мной? — Эльза бросила фразу мимолётно, пытаясь скрыть, что все эти годы мысленно возвращалась к тому вечеру. Аккерман отвёл взгляд от подруги, слишком сосредоточенно наблюдая за тем, как виски переливается в свете лампы.       — Я был уверен, что ты хотела что-нибудь учудить. — Было тошно от того, как легко слетала с губ эта ложь. — Раскрыть твои злодейства и отыграться напоследок на самой вредной студентке — мой долг.       Как он мог сказать ей о том, что с первой минуты понял — с ней что-то произошло?       Он всё видел. На пороге лофта Эльза вместо привычной отстранённости полезла в самую гущу событий. Она закинула телефон на общий стол, надеясь, что его украдут. Тени в глазах выпускницы не отражали мерцание диско-шара. А тяжесть, которую она несла на плечах, не вязалась с юностью и надеждой, что должна была фонтанировать этой ночью.       Как он мог сказать ей о том, что обречённая красота, сошедшая с картин Врубеля, поражала до глубины, куда никто ещё не нырял, и пугала до дрожащих губ? Что хотелось броситься прочь от стеклянного взгляда — и тут же вернуться, чтобы укрыть её от всего мира?       ДеВитт поправила очки на переносице и пристально всматривалась в Леви, заметив недосказанность. Он редко отводил взгляд во время разговоров. У неё получалось помогать ненавязчиво, находить ответы на вопросы без настырных слов. Но сейчас Эльза отступила, сохраняя паритет. Она наконец-то чувствовала себя легко и свободно после стольких месяцев страданий, и не хотела отталкивать профессора, который стал таким родным.       Тишину между ними прорвал перезвон колокольчиков на телефоне ДеВитт. Уголки её губ метнулись вверх, когда она увидела звонок от мамы.       — Боже, ты ходячая рождественская реклама открыток. — Леви всегда находил повод поиздеваться над её любовью к новогоднему сезону.       — Заткнись, Гринч, — язвительно бросила Эльза и тут же мягким голосом ответила на вызов: — Мамуль, привет!       Аккерман поставил руку на подлокотник и опёрся щекой на костяшки пальцев. Каждый раз, когда он наблюдал за взаимодействием семейства ДеВитт, в его глазах вспыхивало что-то теплое, почти неуловимое — как тоска по тому, чего никогда не было. И, конечно, немного антропологического интереса.       — Да, я уже в Эдинбурге, всё в порядке. А вас не откопали из-под снежных завалов? — Услышав отрицательный ответ, Эльза глубоко вздохнула. Не желая расстраивать маму, она вновь обратилась к легкомысленным шуткам. — Зато коммунальщики Питлохри могут не просыхать до второго января. Не переживай, увидимся в мой следующий приезд, если парламент не объявит чрезвычайное положение из-за сугробов на рельсах.       Крупицы внутри стали ещё острее. Во время их встреч Леви всегда забывал, что ей надо возвращаться в Лондон, даже если там уже никто не ждёт. В отличие от столицы Шотландии.       — Потому что я забыла ключи от квартиры, когда опаздывала на поезд, — Эльза говорила всё тише и медленнее, а на ответ мамы прикусила губу. Леви пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы скрыть ухмылку. В такие моменты она выглядела, как нашкодивший подросток — это было одновременно смешно и невыносимо мило.       — Да-да, я поселилась в отеле. На улице точно отмечать не буду. — Эльза опустила глаза в пол и начала пальцами перебирать край рукава. — Мам, с друзьями уже не успею отпраздновать. Все разъехались по домам или в другие страны. Билетов никуда нет, я и так еле-еле ухватила последнее место в поезде.       Жёсткая наждачка в рёбрах ещё безжалостнее шлифовало сердце, словно оно было сделано из грубого дерева.       «Какого чёрта ты не спросила у меня?»       — И я тебя люблю. Позвоните мне потом, как бабушка придёт от гостей. — Эльза повесила трубку и устало облокотилась на спинку кресла. — Похоже, окончание этого ебучего года я встречу одна. С сериалами и бутылкой шампанского.       Леви молчал, сильно стиснув стеклянный бокал. Весёлый голос медленно доводил его, испытывая хвалёный стоицизм.        — Или приду в Nobles. — Эльза кинула взгляд на барную стойку. — Ханнес будет здесь с семьёй. Вызовусь развлекать его детей и выпрошу несколько бутылок сидра за счёт заведения.       Слишком живые образы вспыхнули в голове Аккермана.       Вот ДеВитт смеётся и водит хороводы с мелкими оболтусами. Потом вглядывается в витражное окно. Во время обратного отсчёта к ней подходит выхолощенный высокий парень, который отсоединился от своей шумной компании.       «Ну конечно. Кто, блять, в своём уме не захочет с ней познакомиться?».       Он остроумно шутит, она тихо смеётся в бокал шампанского. Время летит незаметно — новогодняя ночь оборачивается утром. Он садится в кресло Леви и смеет придвинуться к ней вплотную. Ей не хочется просыпаться первого января в полном одиночестве.       Разум уже не мог отличить невыносимые картины от реальности. Леви был не в состоянии терпеть толстый слой наждачной бумаги, обдирающий сердце слой за слоем. Чёрт возьми, оно же не из металла!       Стакан глухо ударился о стол. Эльза вздрогнула и уставилась на Аккермана, вопросительно подняв одну бровь.       — Хочешь, вместе встретим Новый год? — Леви сложил руки на груди и пронзительно смотрел на подругу, возвращаясь во времена споров о курсовой работе.       Теперь и вторая бровь ДеВитт взлетела вверх. Тряхнув головой, чтобы убедиться, что это не алкогольные слуховые галлюцинации, Эльза сбивчиво сказала:       — Да… давай. — Она растерянно моргнула, с трудом поверив, что эта фраза принадлежит Леви. Даже остроумный ответ не успел сформироваться в её голове. — Тебе точно будет комфортно? Ты же не любишь… вот это всё.       В вопросах новогодних праздников Эльза и Леви никогда не приходили к консенсусу. Пока она трепетно выбирала подарки, он ворчал о влиянии позднего капитализма. Когда она радовалась согласованному отпуску, он равнодушно сравнивал её с рабом в Сатурналии. Стоило ей прислать фото лапника — в ответ неизменно прилетало: «Кому на могилу его понесёшь?». А утро первого января подруга не могла представить без жалоб на очередную вечеринку Ханджи, где слишком громко играла музыка, и незнакомые люди мешали читать книгу.       — Конечно комфортно, иначе я тебя бы не звал, — рявкнул Аккерман.       Леви сразу понял, что сам виноват в молчании ДеВитт. Жалобы на ненавистные праздники давно стали его привычным декабрьским фоном — бесконечным, как очереди в магазинах двадцать третьего декабря. Худшая кандидатура, чтобы вместе провести новогоднюю ночь. Аккерман взбесился на самого себя, позволил раздражению перелиться через край и задел близкого человека.       Эльза отвела взгляд, глотнула сидр с нотками карамели и пыталась выхватить вразумительный ответ из вороха мыслей, которые хаотично летали серебряным шариком на поле пинбола.       Конечно же, идея встретить Новый год с Леви обрадовала её, но она не хотела быть причиной его ворчания. Не только потому, что пить шампанское приятнее под звуки фейерверков, нежели под аккомпанемент недовольного цоканья. Ей стало тоскливо от мысли, что ради неё друг наступает себе на горло и вынужден делать то, что ему ненавистно.       — Я могу прийти в одиннадцать вечера, принести твоё самое нелюбимое просекко и заснуть в час ночи на диване под дурацкий новогодний ромком, — нарочито беззаботный голос противоречил опущенным уголкам рта. Эльза мечтала о настоящем празднике, но не осмеливалась просить о большем.       Пронзительный взгляд откупоривает ложь острым штопором. Леви больше не мог видеть тоску за тонкой серебристой оправой. Блять, он может дать ей намного больше, чем унылые пару часов уходящего года. Аккерман жаждал её огня, хотел, чтобы Эльза светилась от счастья, как чёртова рождественская ёлка.       — ДеВитт, мы с тобой на выходных и то больше времени проводим. — Профессор сжал кулаки, выдохнул и выдал самым небрежным тоном: — Надо спасать праздник. Забирай вещи из отеля, до отъезда в Лондон будешь жить у меня.       Если бы Леви не достиг предела, то мог бы усмехнуться от реакции Эльзы. Её глаза стали такими большими, будто она увидела призрака прошлого Рождества. Кончики ушей едва покраснели. Рот то закрывался, то открывался, как у рыбки в аквариуме. Не оставив ни шанса на возражение, Аккерман взял всё в свои руки.       — Ты разбирала сумку после поезда?       — Нет… Нет, точно не разбирала. Закинула всё на кровать и побежала к тебе.       — Дай номер отеля. Я им позвоню, чтобы они привезли вещи ко мне в квартиру.       Эльза, которая на парах Леви спорила с каждым его утверждением, выматывала клиентов, пока они не заполнят идеальный бриф, и мучила команду неудобными вопросами во время защиты концепций, молча протянула телефон и уткнулась взглядом в свой бокал. Дрожащими пальцами она схватилась за него и выпила сидр до последней капли. Только почувствовав, как прохлада опускается вниз по всему телу, она убедилась, что это не сон.       Низкий голос вырвал её из оцепенения — ДеВитт встрепенулась и внимательно посмотрела на друга. Аккерман уже диктовал адрес, куда нужно всё привезти, безапелляционно заявив, что доставка должна быть в течение часа. Эльза дернула его за рукав и прошептала:       — Скажи им, чтобы аккуратно обращались с пластинками. Они лежат на столе.       — Нахуя ты притащила пластинки из Лондона? — прошипел Леви, прикрывая телефон рукой. Увидев её требовательный взгляд, красноречиво говорящий: «Заткнись и делай, как просят», он вновь вернулся к разговору с администратором: — На столе лежит пакет с виниловыми пластинками. Если с ними что-то случится, сами будете бегать по аукционам и искать замену.       Закончив звонок, он передал смартфон Эльзе. На его вопросительный взор она отмахнулась и, сложив руки на груди, пробурчала:       — Потом расскажу про винил. Послушаем его у тебя.       ДеВитт и Аккерман только начали осознавать, что произошло. Она никогда не была у него дома, несмотря на годы дружбы. Он никого не пускал за порог, кроме Эрвина и Ханджи. Они оба боялись, что другой передумает. Убедившись, что стакан Леви тоже пуст, Эльза нервно выпалила:       — Нам уже надо собираться, раз вещи скоро привезут.       — Я всё оплачу, а ты пока одевайся. И посмотри расписание трамваев.       Шарф был небрежно повязан вокруг шеи, а шапка затерялась на дне сумки. Крафтовый пакет с парой бутылок её любимого сидра зашуршал в руках. На остановке, где их накрыло снежными хлопьями, Аккерман и ДеВитт облегченно выдохнули. Что такого в том, чтобы приехать в гости? Друзья же часто так делают.       — Трамвай будет через десять минут. — Эльза сверилась с табло, которое замело снегом.       — Если только снегопад не засыпал рельсы. — Леви скептически посмотрел вдаль. — Даже пара снежинок может стать преградой для общественного транспорта.       — Тогда я вызову кэб, — тут же предложила ДеВитт, у которой всегда наготове был альтернативный сценарий.       Аккерман медленно повернулся в сторону подруги. Сука, они полвечера вспоминали выпускной, а он умудрился забыть про главное событие той ночи! Сделав шаг, профессор встал вплотную к подруге и сузил глаза, малодушно снимая с себя ответственность за проёб:       — Смотрю, кое-кто забыл про обещание.       — Какое ещё об… — Эльза недоверчиво всмотрелась в ушлый взгляд, а спустя мгновение приложила ладонь к своему лбу. — Твою мать, точно!       Под лестницей, где студентка выплакала всю свою боль на белоснежную рубашку профессора, была дана одна из самых несуразных клятв на просторах Шотландии. Чтобы успокоить её, Аккерман заставил принести присягу, словно она была рыцарем Круглого стола, а не зарёванной пьяной выпускницей Эдинбургского университета. ДеВитт, хихикая от абсурдности ситуации, поклялась вновь послушать легендарную песню The Killers, когда слёзы больше не будут литься по щекам.       Увидев, что Эльза уверенно кивнула, желая поскорее покончить с прошлым, Леви молча достал наушники из рюкзака. Фыркнув от того, что провода не запутались, она взяла один наушник себе, а второй протянула Аккерману. Он хотел отказаться, ведь это её собственное преодоление мучительного прошлого, но пальцы ДеВитт оказались проворнее его сомнений. Поджав губы, Леви всё-таки не скинул наушник, а начал искать песню в своей обширной медиатеке.       На экране вспыхнула голубая обложка с высотными домами. Цепляющий риф пронёсся по белым проводам и засел в голове ритмичным пульсом, как повторяющаяся, параноидальная мысль. Coming out of my cage And I've been doing just fine       Отрывистый вокал Брэндона Флауэрса звучал для Эльзы нервным постукиванием ногтей по столу. Невидящий взгляд упёрся в лацканы чёрного пальто.       Длинные сильные пальцы уже готовы сорваться — прижать её, забрать всю боль себе, лишь бы она только позволила. Now they're going to bed And my stomach is sick       Хотелось выблевать все органы, скрученные в тугой узел. Вбить молоточком ледоруб поглубже в мозг, лишь бы не представлять самого близкого человека в постели с другой. ДеВитт стиснула челюсть и сжала кулаки до хруста. He takes off her dress now Let me go       Сотни непрочитанных сообщений, десятки пропущенных вызовов и один вопрос «Где ты?». Острое лезвие невыносимых воспоминаний полоснуло по тонкому запястью. Jealousy Turning saints into the sea       Как много сил, любви и заботы она отдала не тому человеку? Сколько встреч, объятий, вечеринок до утра, улыбок и побед она упустила из-за чувства, сжигающее всё живое внутри? Эльза впилась пальцами в локоть Леви, уткнулась лбом в его плечо и закрыла глаза.       Аккерман застыл, не смея вмешиваться в самую сложную битву её души. But it's just the price I pay Destiny is calling me       Так больше не может продолжаться. Выискивать искру в потухших глазах. Плакать на коленях, цепляясь за уходящий силуэт. Упиваться жалостью, листая фотографию за фотографией. Выгрызать зубами мимолётное одобрение. ДеВитт прикусила губу, разозлившись на саму себя. Open up my eager eyes       Больше никаких слёз, соплей и самобичевания. Да, обидно, что шесть лет пришлось рвать себя лоскут за лоскутом ради такого финала. Да, больно, мерзко и тоскливо. И что с того? Щёки не прорезала влажная солёная дорожка.       Леви почувствовал, как ослабла хватка на его руке. I'm Mr. Brightside       В груди больше не свербело и не давило. Наконец-то воздух свободно заполнял лёгкие. Вместо увязания в омуте прошлого нахлынуло желание бежать вперёд, не оглядываясь по сторонам. Эльза подняла голову и посмотрела на того, с кем она не задыхалась. Уголки губ упрямо поползли вниз, оставляя в этой неловкой ужимке тень всех пережитых разочарований.       Аккерман всматривался в каждый штрих на лице, пытаясь понять, что творится в её душе. Уцепившись за светлый взгляд, который странно гармонировал с кривой улыбкой, он понял: Эльза больше не тонет.       Куплет и припев заиграли по второму кругу. Теперь при сочетании гитары и синтезатора не хотелось плакать. ДеВитт слегка качала головой, отстукивала ногой четверти и беззвучно напевала слова, которые знала наизусть. Аутро, в петле которого она раньше застревала, теперь стало фоном для соло на невидимых барабанах.       Леви следил за тем, чтобы хлопья мокрого снега не мешали концерту с единственным зрителем. Аккерман сделал микроскопический шаг, чтобы услышать звук её голоса. Но Эльза звучала слишком тихо, прячась за вокалом солиста. Профессор хотел наклониться и поймать каждую ноту, слетающую с её губ, но сдержал иррациональный порыв и только приподнял одну бровь.       — Ни одной слезинки на очках, — торжественно объявила Эльза после финальных ударов по закрытому хай-хэту.       — Зачёт принят, ДеВитт, — усмехнулся Леви, не вытаскивая наушник.       Друзья ждали трамвая, слушая песни одну за одной. К каждой встрече, будь то зал Лондонской национальной галереи или арт-центр в бывшем ветеринарном институте Эдинбурга, профессор-меломан скрупулёзно собирал новый плейлист, не подпуская к этому священнодействию свою бывшую студентку. Традиция сложилась после того, как Леви понял — Эльза не очень внимательно слушает подборки, которые он присылал. Её аргументы о том, что она не в состоянии понять каждый оммаж в антологиях пост-панка, не особо на него действовали. И уже лично она вслушивалась, фыркала и морщила нос при каждом повторении слов «изоляция» и «отчуждённость».       Несмотря на усилившийся снегопад, транспорт опоздал всего лишь на пять минут, и вскоре они сидели внутри. Если раньше близость на расстоянии провода от наушников воспринималась, как данность, то сейчас ДеВитт вздрагивала даже от случайных прикосновений, когда трамвай круто поворачивал, и плечо друга прижималось к ней.       Сегодняшний вечер раскрыл то, что Эльза упорно выталкивала на периферию своего подсознания. Широкую улыбку от сообщений и привычку выискивать чернильный андеркат на вокзале она объясняла простой, тёплой дружбой. Ревнивое отношение к их прозвищам, Левиафан и Бестолочь, приписывалось к сохранению сакральных дружеских чувств. Тщательный выбор подарка, который мог занимать месяцы, ДеВитт сваливала на дотошный характер Леви. А предательские сны с вихрем поцелуев, стонов и переплетённых изгибов, после которых Эльза поворачивала голову и на секунду испытывала разочарование, увидев светлые волосы на соседней подушке, она старалась моментально забыть.       Это всё алкоголь и возбуждение от успешной мести. Нельзя прыгать из отношений в отношения. Необдуманный жест — и их дружбе конец. Не может корпоративная выскочка и лондонская перебежчица быть по вкусу хладнокровному профессору. Нет прощения тому, кто посмеет использовать родного человека ради усмирения своей боли. Эгоистично. Абсурдно. Нечестно.       Как различить кратковременную эйфорию от выбросов эндорфина и глубокие, истинные чувства? Как рационально взвесить все за и против, если пальцы сами тянутся к его губам?       Погрузившись в водоворот противоречий и заунывных мелодий, Эльза не заметила, что они уже приехали. Аккуратным движением Леви вынул наушники у себя и у неё, положив их обратно в рюкзак. Выйдя на остановке перед рядом четырехэтажных домов из светлого песчаника, Эльза оглядела башенки, эркеры, фронтоны и лениво бросила:       — Живёшь, как шотландский барон.       — Наследство, — коротко бросил Леви, даже не оборачиваясь через плечо.       Эльза прикусила язык, поняв, что сказала лишнее. В барах, когда они переходили с пшеничного на односолодовый и по-прежнему измеряли алкоголь в пинтах, очередной спор мог внезапно прерваться тихим откровением. И по этим крупицам ДеВитт понимала, что семья для Леви — самая болезненная тема, в которую не стоит лезть, если не хочешь, чтобы тебя оттолкнули ледяным взглядом.       Молчание — единственный путь к спасению. Сложив руки на груди и последовав за Аккерманом на последний этаж, Эльза наконец-то увидела вживую то, что до этого существовало лишь в квадрате видеозвонков.       Длинный узкий коридор соединял гостиную, спальню и кабинет. В углу стоял робот-пылесос, который, по словам Леви, «умнее половины студентов на его кафедре». Эльза без напоминаний скинула ботинки у входа и прошла вперёд. Паркет под её ногами скрипел всеми нотами одной октавы.       Гостиная, объединённая с кухней, напоминала квартиру-музей политического деятеля прошлого века. Стеллажи были заставлены книгами, принцип сортировки которых ДеВитт пока не разгадала. Напротив камина с остатками золы расположились небольшой диван и кресло в темной обивке. Через задернутые шторы, закрывавшие большое эркерное окно, просачивался свет фонаря. Тонкий луч падал на виниловый проигрыватель в деревянном корпусе, который профессор купил из патриотичности и ради плотного звука. Пластинки расположились на нижней полке тумбы, но им уже не хватало места.       Эльза застыла у входа в комнату, вглядываясь в каждую деталь. Увидев, что Леви чуть заметно кивнул, она медленно зашла. Присмотревшись к корешкам книг, деревянным поверхностям и каркасу чёрного металла, ДеВитт не увидела самого простого признака жизни в доме — пыли.       Старинные издания и действующий камин должны оставлять тонкий слой хотя бы на стыках и углах. Золотые пылинки кружились бы в воздухе рядом с окном, которое выходило на улицу. Но ничего этого не было. Рядом с книгами не блестели яркие фотографии. Светлые стены не разбавлены пятнами картин. Чашки на столе не ждали своего хозяина с работы. А кухня выглядела так, будто Леви ел только в ресторанах или с помощью доставок.       Эльза знала, что профессор любит порядок, но здесь было слишком чисто. Ничего лишнего и личного. Идеальная картинка для объявления о продаже недвижимости.       На этот раз тишина звенела, а не укутывала. Пытаясь подавить тревожность за состояние друга и расслабить нить напряжения между ними, ДеВитт указала на очиститель воздуха:       — Смотрю, с подарком на День Рождения я угадала.       — Ага, вписался в сценарии умного дома, — буркнул Леви. Он смотрел, как Эльза осторожно двигалась по комнате, боясь нарушить идеальное равновесие обстановки.       — Восстание машин начнётся после твоей очередной генеральной уборки.       — Не думаю.       Аккерман не понимал, как вести себя с ДеВитт. Их полем вечного противостояния и разговоров были бары, улицы, сады, аудитории и кофейни. А здесь они одни. Прятаться от мира стало для них рефлексом — укромный столик, книжные стеллажи, и никакой толпы. Сейчас Леви чувствовал себя, как натянутая струна.       Он вспомнил, как однажды Эрвин притащил лимонные тарталетки, а Ханджи снесла подставку для зонтов. С тех пор они прописались здесь без приглашения, особенно перед ранними университетскими собраниями. А что делать с ней?       — Я бы выпила чаю. — Эльза поежилась от холода и поджала пальцы ног, чтобы немного согреться.       Как обычно, она пробилась сквозь его молчание, при этом не идя напролом.       Леви моргнул, коротко кивнул и пошёл к шкафу с заваркой. Он услышал, как подруга аккуратно отодвинула стул и села, облокотившись локтями на деревянную столешницу. Аккерман ухмыльнулся себе под нос: вновь делает всё по-своему, не дожидаясь его слов, и при этом ещё скромничает.       Себе он заварил Эрл Грей такой крепости, что чашка казалась бездонной. Для Эльзы он сделал каркаде — тот самый, что пылился в шкафу с тех пор, как она вскользь упомянула о нём в пылу очередной словесной дуэли. Тогда Леви купил его без раздумий, почти рефлекторно, будто заранее знал — однажды она будет здесь. Вдруг из-за его локтя высунулась взлохмаченная макушка, пытающаяся разглядеть процесс.       — Оставь мне место для воды.       — Тебе двадцать пять, и ты до сих пор разбавляешь чай?       — Ну да, я не люблю кипяток.       — В этом и есть суть чая, Бестолочь.       — Левиафан, ты снова лишаешь меня субъектности.       — Ты оскверняешь мой дом.       — А ты не даёшь мне свободу выбора.       Леви отчаянно вздохнул и всё-таки налил только половину чашки, заодно поставив на стол кувшин с водой. Эльза растеклась в довольной улыбке, как кот, своровавший сметану. Разбавив кипяток и сделав большой глоток, ДеВитт бросила фразу, более подходящую для еженедельных собраний команды:       — Нам нужен план по спасению Нового года.       Леви, который в этот момент доставал плитку горького шоколада из своих запасов, тут же замер. Он медленно повернулся к подруге и посмотрел на неё, то ли желая задать ворох каверзных вопросов, то ли сдерживая порыв прибить её на месте.       Эльза громко отпила чай и проигнорировала многозначительный взгляд друга.       — Ты же сам пригласил меня, чтобы спасти праздник. — ДеВитт поправила очки сразу двумя руками и заправила волосы за уши. — Лучше всего прописать шаги в Excel с помощью диаграммы Ганта и указать сроки.       — Таблички для тех, у кого в голове полный хаос. — Леви сел напротив, придвинул ей тарелку с разломанной плиткой и переставил обе кружки на пробковые подставки.       — Я и не спорю с этим. — Эльза попробовала кусочек шоколада и достала ноутбук из рюкзака. — Давай думать.       ДеВитт включила режим мозгового штурма, а Аккерман, напротив, сдерживал праздничную атаку, цепляясь за остатки новогодней неприкосновенности.       — Каток? — Эльза выглянула из-за ноутбука.       — Я не умею кататься.       — И я тоже не умею. Вычёркиваем.       Идеи закружились вокруг Леви, словно карусель с лошадками. ДеВитт активизировалась, как перед защитой проекта, и пускала в ход весь арсенал переговорных приёмов.       — Можем сделать друг из друга снеговиков.       — Ты с ума сошла?       — Ладно, а что насчёт рождественской ярмарки?       — Звучит не так ужасно.       — Записала. — После каждого принятого предложения Эльза делала маленький глоток чая и с грохотом ставила кружку прямо на столешницу. — Предлагаю ещё испечь имбирные печенья.       — Их проще купить в магазине, — проворчал Леви, неустанно переставляя её чашку на подставку.       — В домашнем печенье мы сами контролируем ингредиенты, — не прерывая зрительный контакт, ДеВитт начала загибать пальцы. — Немного сахара, а лучше вообще мёд. Масло для рассыпчатой текстуры. Настоящий имбирь, а не аромати…       — Тц, я понял. На пряничных человечков согласен, — он цокнул, но не мог оторваться от её плавной жестикуляции.       В перерывах между тем, как Эльза заносила планы в ноутбук, Аккерман заметил, каким взглядом она окидывала пустые стены и тёмные углы. Он видел, как в её воображении уже прокладывается маршрут гирлянд и отводится место для бумажных фонарей. Для него праздничная мишура никогда не имела значения, но мелькающая тоска в карих глазах напомнила, как ДеВитт трепетно относилась к праздничным декорациям. В декабре её дом сверкал ярче звёздного неба, а ёлка каждый год наряжалась в новой цветовой гамме. Подруга всегда присылала ему фотографии того, что вышло из-под её рук, а он только ворчал на излишнее потребление электричества. Если уж спасать Новый год, то в полной мере.       — Эй, ДеВитт, — Леви дождался, пока она отлипнет от экрана. — Добавь ещё в свой план «Украшение квартиры».       Эльза не смогла в этот раз выиграть в гляделки между ними. Она медленно моргнула в знак согласия и вновь уткнулась в таблицу. Невзначай подперев щеку ладонью, менеджер новогодних проектов скрыла глупую искреннюю улыбку, а второй рукой провела по своим волосам, пряча покрасневшие кончики ушей.       Внутреннее сияние невозможно утаить за таблицами, каштановыми прядями и поджатыми губами. За один день худший Новый год стремительно становился праздником, который она запомнит не только через кадры плёнки, но и каждой клеточкой тела. Для Эльзы это стало не только спасением собственного снежного сезона. Хмурый, ворчливый друг впервые захотел увидеть Новый год её глазами. Настоящую волшебную атмосферу с мигающими огоньками, запахом ирисок с корицей и верой в чудо. ДеВитт могла по-простому встретить двенадцать часов ночи на диване в тёмной квартире, но теперь поставила цель — профессор Леви Аккерман обязан полюбить зимние праздники.       — Только я ставлю условия, — острый голос вернул Эльзу в реальность. — Все украшения в пастельных приглушённых тонах. Первого января ты убираешь эту абсурдную феерию.       — Конечно-конечно. — Её пальцы уже летали над клавиатурой, вбивая в поиск Amazon названия самых ярких гирлянд.       — И никакой ёлки.       — Чегооо?! — ДеВитт тут же отставила ноутбук в сторону и сузила глаза. — Аккерман, ты издеваешься?       — Пылесос не выдержит осыпающихся иголок. — Хотя бы здесь он собирался отстоять свою позицию.       — Пылесосы для этого блять и созданы! — Эльза сняла очки и сжала пальцами переносицу, глухо проворчав: — Наверняка ты всем детям вокруг говоришь о том, что Санты не существует.       — Кто-то должен это делать вместо трусливых родителей. — Профессор приготовился предоставить ещё три аргумента против хвойных деревьев в квартире, но в дверь позвонили.       Даже дверной звонок звучал по Аккермановски — низко и протяжно, предупреждая гостей, что им не особо рады, и как бы извиняясь перед хозяином, что его пришлось побеспокоить.       — Твои вещи привезли, — сухо произнёс Леви и пошёл забирать доставку.       — Хорошенько подумай про ёлку! — крикнула Эльза ему вслед и уже прокручивала в голове сотню новых идей для праздничных дней.       Кинув взгляд на проигрыватель и колонки, которые звучали не хуже, чем акустика Альберт-холла, ДеВитт внимательнее всмотрелась в книжные полки. Где-то между Сенекой и Марком Аврелием лежали футляры с наушниками: накладные и внутриканальные, черные, белые и серые, для спокойных домашних вечеров и занятий спортом. И их всех объединяла одна особенность — они были беспроводными.