Уважение к устоям

Для Хонг Се вступление в должность наставника Нефритового Дворца было не просто судьбоносным решением — оно изменило до неузнаваемости всю привычную ему жизнь, в буквальном смысле разделив все на «до» и «после». Решение оставить Шифу в качестве второго наставника Хонг Се впоследствии признал одним из лучших в своей жизни. Все же его старый соратник, хотя и отличался по взглядам на дихотомию добра и зла и во многом был не согласен с Хонг Се, оставался великим мастером, и не раз лис мысленно и вслух благодарил Шифу за неоценимую помощь во время проведения занятий. Именно его рефлексы, скорость и сила наилучшим образом доносили до учеников то, что сам мастер флейты мог выразить лишь словами, но не действиями. Впрочем, и сам Хонг Се тоже многое давал своим подопечным. Его нестандартный взгляд на привычное и необычные интерпретации известных ци-воздействий находили благодарного слушателя не только среди Неистовой Пятерки и Воина Дракона, но даже у Шифу, хотя тот и сам знал о ци-атаках ничуть не меньше.

***

Впрочем, в один из дней Хонг Се испытал самый настоящий стресс и желание провалиться сквозь землю. Зная из рассказов Воина Дракона о его родителях, лис был в курсе, что в Долине Мира жили Си Лань и Ли Шань — те, кого Хонг Се меньше всех хотел видеть. Получался занимательный парадокс — хотя сама Си Лань вообще никогда раньше не видела Хонг Се и не знала о всей той роли, что он сыграл в ее судьбе, самому мастеру флейты было стыдно показываться ей на глаза. И такой же стыд и неискупленное чувство вины лис ощущал и перед Ли Шанем, чья первая жена погибла из-за его слов. Много раз Хонг Се задавал себе вопрос — почему он продолжает переживать и нервничать? Ведь еще в Нанкине, после той встречи с Лу на крыше зеленого дома с мшистой крышей, лис вроде бы избавился и от чувства горячей влюбленности в Си Лань, и от ощущения стыда и вины перед ней. Но все же… годы, против обыкновения, не исцеляли эту рану, а словно заставляли ее обрастать рубцами, но не исправляя повреждение. И как назло, после одного из занятий По подошел к Хонг Се с блестящими глазами и гордо произнес: — Мастер Се, пойдемте с нами! Мой папа хочет с вами познакомиться. Лис недоуменно наклонил голову: — Мистер Пинг? Но ведь мы уже с ним знакомы… Панда помотал головой: — Нет, нет, я про своего второго папу, Ли Шаня! Он лишь слышал о вас разные истории, но никогда не видел — и он хочет поговорить с вами! Лихорадочно Хонг Се искал любые поводы, чтобы отказаться, не прийти — ведь его собирались вести туда, где были сразу два живых памятника его прошлым гнусностям, подлостям и ошибкам. Но, сколько Хонг Се ни силился, уважительной причины он так и не придумал. Выдохнув, лис расслабленно улыбнулся, демонстрируя ложную бодрость духа: — Это будет для меня большая честь. Заодно я поговорю с мастером Шанем по поводу новой партии мечей для воинов, — последнее лис сказал на всякий случай. Впрочем, спуск по лестнице в Долину Мира стал для Хонг Се настоящим испытанием. Он чувствовал себя так, словно спускался в преисподнюю. Мысленно Хонг Се размышлял: — Почему? Почему я так думаю? Я же не совершил ничего дурного! Я работал не ради своего блага, а ради Вселенной! Я не желал гибели панд! Я не убийца! Внутренний серый взгляд тоже не мог прийти в норму. Обычно собранный и спокойный, он метался и не мог найти себе места. Нервозность передавалась и Хонг Се, и он глубоко спрятал кисти в рукава шеньи, до боли сжав запястья пальцами, чтобы они не дрожали от страха перед будущим. Постепенно в его голове сложилась мрачная, но четкая мысль. Он признается во всем Си Лань. Он склонит голову и скажет все. Про Нанкин, про ярмарку, про заговоренную фуцзи, про свою роль в ее сломанной жизни. Он расскажет панде, что именно слова Хонг Се убили его обожаемую Нин-Нин. Он сделает это, чтобы не было никаких тайн, никаких недомолвок. Пусть они оба его проклянут. Пусть возненавидят. Это будет справедливо. Это будет правильно.

***

С этой мыслью он дошел до деревни. Возле кузницы пахло углем и раскаленным металлом, а внутри раздался ритмичный стук молота о наковальню. По вошел первым: — Папа! Я привел мастера Се! Большой и сильный панда развернулся на голос сына, и его морда расплылась в широкой, гостеприимной улыбке. Он протянул Хонг Се лапу, и его глаза добродушно сузились: — Мастер Се! Для меня это огромная честь. Лотос так много о вас рассказывал, — забавно, а ведь Ли Шань продолжал называть По Лотосом, хотя всю жизнь Воин Дракона существовал не под этим именем. И хотя протянутая лапа панды выражала искренние добрые намерения, Хонг Се с огромным трудом нашел в себе силы пожать ее в ответ, хотя чувствовал себя так, словно его заставили трогать раскаленное железо. Набравшись смелости, лис собрался было открыть пасть, чтобы начать говорить, готовясь к худшему, но Ли Шань развернулся на месте: — Прошу извинить… А-Лань, принеси кувшин с водой, пожалуйста! Из-за угла буквально через несколько мгновений появилась Си Лань — и все слова, что лис собрался произнести, комом застряли в его горле.

***

Да, она несомненно постарела и пополнела. В ней было сложно опознать ту утонченную пленительную юную тигрицу, дочь китайского мандарина из Нанкина. Ее шерстка стала более серой и седой, разрез глаз стал уже, а вибриссы на морде словно сгибались под тяжестью невидимого груза. Стан был не таким гибким и стройным, а поношенное желтое ципао, покрытое угольной пылью, никак не было похоже на ее прежние воздушные дорогие одеяния из молодости. Но все же, Хонг Се видел то, что время и тяготы жизни не смогли тронуть. Глаза. Каждый день, проводя тренировки в Нефритовом Дворце, лис видел Тигрицу — и ее глаза были точной копией материнских, такими же каре-карамельными с золотистым блеском. И стоило Си Лань поднять глаза, подавая кувшин, как Хонг Се вспомнил, как вчера, тот день, когда он пленил разум юной дочери чиновника, заставляя ее возлечь с простым кузнецом Чжоу Цинем. Но не только это привлекло внимание Хонг Се. Против своей воли он пристально следил за тем, как Си Лань ведет себя с Ли Шанем. Панда, взяв у нее кувшин с водой в одну лапу, нежно провел когтистым пальцем по ее щеке, убирая прилипшую к шерстке сажу. Казалось бы, это был простой жест, но он был сделан с максимальной нежностью и заботой. В ответ Си Лань коснулась могучего плеча мужа, и в ее взгляде было столько доброты и благодарности, что у Хонг Се перехватило дыхание. И он собирался рассказывать всю правду им? Им, кто после стольких лет страданий, потерь, горя, несчастий и скорби наконец-то получил то, чего заслуживал? Он не мог. Не имел морального права. Никакое серое равновесие, никакой серый взгляд не могли оправдать его намерение во всем признаться. Сказать им правду — это не про честность. Это — высший, чудовищный эгоизм. Так Хонг Се облегчил бы душу себе, но переложив груз вины на Си Лань и Ли Шаня, разрушив тот хрупкий, драгоценный мир, который они с таким трудом построили для себя на руинах, оставленных самим Хонг Се. Их счастье было наградой за все, что они пережили. Таким образом, если бы он во всем признался, то разрушил бы их жизнь дважды. Нет, хватит, одного раза ему было достаточно! Так и не выдавив из себя ни слова, Хонг Се слепо нашарил ручку двери и мешком вывалился наружу. Не обращая внимания на удивленные возгласы троицы в кузнице, Хонг Се помчался прочь по деревне, захлебываясь невидимыми слезами. Как же он все же ошибался в отношении себя! Чувство вины так и не исчезло, и никакой груз серого взгляда не мог этого изменить.

***

В будущем Хонг Се все же нашел в себе силы прийти к Си Лань и Ли Шаню и общаться с ними, как ни в чем не бывало. Они вели светские беседы, обсуждая, казалось, все на свете — последние новости из императорского дворца, цены на чай в южных провинциях, мощный ливень в Долине Мира за сутки до этого. Внешне лис оставался собранным и расслабленным — но каждый разговор с Си Лань разжигал у него внутри огонь. Всякий раз, уходя обратно в Нефритовый Дворец, недоуменный Хонг Се спрашивал сам себя — почему он ощущал этот огонь в душе? Что он означал? И вскоре смог ответить на этот вопрос. Ревность. Ревность и неумершая любовь. К своему явному неудовольствию Хонг Се осознал, что его горячная влюбленность в Си Лань в Нанкине была никакой не ошибкой и не скоропостижным решением. Нет, его чувства не умерли под грузом серого взгляда — все эти годы, может, не понимая этого до конца, Хонг Се продолжал любить Си Лань. И этого не могли отнять ни годы, ни философия, ни мировоззрение. Когда-то это чувство было сильнее, когда-то практически полностью пропадало — но не умирало, словно тлеющий огонь, готовый разгореться снова, если подбросят топливо. А ревность… Всякий раз, видя рядом с тигрицей Ли Шаня, Хонг Се чувствовал легкий укол ревности. А ведь на его месте мог бы быть он! Да, ему пришлось бы попотеть, чтобы добиться лапы Си Лань, или может быть даже пойти на какие-то ухищрения — но в целом он был на это способен. Но тогда он бросил все в самом начале, поставив долг и обязанность перед своими чувствами. Иными глазами Хонг Се смотрел и на Тигрицу. В ней он видел не только Воина Дракона, не только чистую Инь-составляющую — но и дочь, которая у него могла бы быть, но которой он был лишен из-за обстоятельств. Впрочем, ревность Хонг Се не приводила ни к каким необдуманным поступкам и бесполезным страданиям. Про себя мастер флейты полагал — если он действительно сохранил чувства к Си Лань, то наилучшим решением было бы позволить ей жить дальше с тем, кого она искренне любит, и чью жизнь она изменила до неузнаваемости.

***

Впрочем, однажды Хонг Се едва не совершил опрометчивый поступок. Спустя пятнадцать или двадцать лет — как всегда, лис потерял счет времени — в Долине Мира случилось первое горе. Умер Ли Шань. Он оказался первым, кого забрала безжалостная смерть из героев этой истории. На Си Лань было страшно смотреть. Казалось, за одну ночь она постарела на двадцать лет. И так не самая молодая, тигрица превратилась в дряхлую старуху, у которой тряслись лапы и постоянно слезились глаза. Рядом с ней неотрывно находилась Сонг, для которой Си Лань давно заменила родную мать, и утешала ее как могла — но что она могла сделать? И так пережившая много бед в своей жизни, бывшая дочь мандарина потеряла свой последний якорь, который давал ей счастье и смысл жизни. Даже Тигрица, которая до того дня так и ни разу не обратилась к своей родной матери, игнорируя ее, не выдержала и обняла ее… но так и не простив. Хонг Се знал — это случится позже, поэтому он не стал влезать в их отношения. Не один раз Хонг Се подумывал, что вон он шанс для него — раз Си Лань свободна, то он мог бы занять место рядом с ней, но… и тут ему хватило ума решить, что в таком случае он будет похож на стервятника, который набросился на добычу. Ведь как бы после этого он объяснил все Тигрице, которая, пусть и относилась к Си Лань негативно, явно бы не одобрила такой шаг наставника? А По? Разве бы он простил Хонг Се то, что тот занял место его отца рядом с тем, кого тот любил больше всего на свете после родной матери панды? В итоге Хонг Се принял твердое решение — не пытаться даже думать об этом. Он был привлекателен — но он не желал искать себе пару ради проформы. Неосознанно Си Лань была эталоном в его голове — и ни одну женщину лис не признавал столь же достойной, как вдову Ли Шаня. А уж к ней дорогу стоило забыть. Навсегда.

***

Как Хонг Се и предполагал, Тигрица все же помирилась с Си Лань и простила свою мать за все то зло и страдания, что молодая тигрица в свое время причинила собственному детенышу против своей воли из-за внешних обстоятельств. Однако смерть была безжалостной — сдавшая после смерти Ли Шаня мать Тигрицы слабела все сильнее и сильнее, лишенная привычной поддержки большого и сильного панды, своего любимого мужа. С болью Хонг Се видел, как глаза Тигрицы становятся печальнее с каждым днем, хотя она так не пролила ни слезинки. И случилось неизбежное — лишенная единственной радости в жизни, Си Лань умерла в ненастный осенний день, когда природа готовилась к долгой и холодной зиме. Листья вокруг подернулись золотом и багром — но как же неуместно их цвета выглядели на похоронах! Раздраженный, Хонг Се считал это какой-то насмешкой Вселенной над скорбным днем смерти Си Лань. Лис был на похоронах вместе с Неистовой Пятеркой, Шифу, Воином Дракона и мистером Пингом. Любой, кто увидел бы со стороны Хонг Се, подумал бы, что лис совершенно спокоен и, может быть, лишь слегка печален. Но это было величайшим обманом — внутри мастера флейты бушевали эмоции, сравнимые с тропическим тайфуном. Сжав до боли кисти под шеньи и склонил голову, Хонг Се сжимал зубы до скрежета, чтобы не дать ни единому звуку вырваться из губ и сохранять фальшивый образ грустного спокойствия. Си Лань упокоилась рядом с любимым супругом на тихом кладбище на окраине деревни. На ее камне были выбиты лишь иероглифы ее имени и короткая эпитафия: «Долгий путь всегда подходит к концу». Недвижимый, Хонг Се неотрывно смотрел на могильный холм и полностью игнорировал любые слова, которые были к нему обращены — и вскоре его оставили одного. Когда шаги участников похорон стихли вдали, Хонг Се словно прорвало. Он рухнул на колени перед могилой Си Лань, и все слезы, вся боль, что он сдерживал в себе долгие годы, вышли наружу. В тот момент лису было совершенно плевать на все догмы, постулаты, принципы, философию и иную книжную чушь. Возможно, впервые за всю свою жизнь Хонг Се отринул на краткое время свои устои и полностью отдался простому, незамысловатому чувству. Обильно поливая слезами землю перед надгробием, Хонг Се рыдал: — П-прости… Си Лань! Я разрушил твою жизнь! Я… я виновен во всем… Прости! Я… На большее у мастера флейты не хватило чувств. Он зарылся мордой в еще мягкую после погребения почву, и его зеленое шеньи оказалось полностью перепачкано землей — но вряд ли в ту секунду лиса это вообще волновало. В тот момент лишь одна мысль занимала его голову — он так и не смог признаться Си Лань в своем поступке, и больше такой возможности у него не было. И ему предстояло до конца жизни ощущать груз последствий своего решения много лет назад в Нанкине.