Часть 21

      Он слышал крики и сходил сума.       Как маленький мальчик прятался на полу около кровати и затыкал уши.       Нельзя. Ему нельзя к ней идти.       Есть лекарь, декан, директор в конце концов. Они придут помочь.

Хуйня. Сколько раз уже это проходили.

      Крики стихли — всё прекратилось, но что-то внутри разорвалось безвозвратно.       Нотт пришёл в комнату минут через пятнадцать. Он выглядел подавленным и будто бы ошарашенным.       Спустя час молчания Тео заговорил с ним впервые за неделю. И начал это не лучшим образом: поставил перед фактом, что знает всё о них с Грейнджер.       Сначала он был в бешенстве, разумеется, всё отрицал и думал, что гриффиндорка много себе позволяет, распуская слухи, поганящие его репутацию.       Но потом Теодор объяснил, каким образом он получил информацию.       Малфой побледнел ещё на несколько тонов, теперь он был точной копией фарфора.       У неё был срыв, снова из-за него, но она всё равно звала и ждала только его, Драко Малфоя.       Только-только поднявшись с пола, он снова падает вдоль стены.       «Грёбаная идиотка! Моя маленькая дурная девочка».       Блондин не понимает, как оказывается в коридоре, почему увеличивает темп, завидев на горизонте нужную дверь.       Её каморку.       Малфой в который раз врывается без разрешения и встаёт как вкопанный от зрелища напротив: когда-то белая простынь была усеяна кровавыми разводами, ярко-алые пятна были вокруг бёдер, предплечий, даже шеи. Сама Грейнджер спала спокойным сном, обняв подушку и уткнувшись в неё носом.       — Почему ты больше не пахнешь лимонами? — вопрос ввёл его в ступор: он не понимал, что за бред несёт эта гриффиндорка, которая секунду назад казалась крепко спящей, — я так любила его, этот запах, без него я будто бы не чувствую тебя... — он всё понимает, когда переводит взгляд с постельного белья на бледное исхудавшее лицо. Она спала.       Драко знает, как должен поступить. Ему нужно развернуться на сто восемьдесят градусов и отправиться назад в спальню, лечь спать и забыть этот вечер, как самый страшный кошмар.       И он разворачивается.       Подходит к двери, чтобы повесить мантию на крючок, стянуть обувь и запереть двери парой рядовых заклинаний.       Это превращалось в привычку. В пагубную смертоносную зависимость.       Но Драко рад, что не один застрял в этой лодке, что стремительно идёт ко дну.       Они там вместе.

***

      Гермиона пробуждается, когда за окном ещё темень.       Редкие проблески луны или уже еле-еле восходящего солнца. Она отворачивается от источника нежеланного света и трётся носом об нос.       Он здесь. А ещё он видел всё, что с ней происходило несколько часов назад.       Теперь было не всё равно: здравомыслие вернулось, если было хоть когда-то.       Её глаза без разрешения блуждают по телу слизеринца: слишком хорошо изученные черты лица, в которых из изменений только ещё большая усталость; крепкая массивная шея, как и подобает спортсмену; чёрная рубашка, такая же чёрная как и его метка.       Грейнжер знала о её наличии с самого начала года, но молчала. Никому ни слова.       Очередной обход закончился незапланированной встречей с профессором Снейпом, который был впервые на её памяти столь эмоциональным.       Сначала было сложно смириться с услышанным, но когда она поняла, что Северус работает на два лагеря, всё встало на свои места.       Драко не был опасен, а будь он таковым — ничего не изменилось бы. К сожалению.       Каково жить, ощущая себя предателем? Каждый день при виде платиновой головы в толпе напоминать себе, какой неправильный выбор она сделала. С каждым вдохом мечтать задохнуться, лишь бы правда никогда не всплыла.       Всё это время взгляд был приклеен к чернильной змее, а лицо выражало лишь одну эмоцию — разочарование.

***

      Конечно, он не знает, что это разочарование посвящено не ему.       Быстрое движение руки, и рубашка закрывает предплечье по самые пальцы. Рывок был настолько резким, что чуть не разорвал несчастный манжет.       Его глаза мечутся, выжидают реакцию.       Драко ведет немой отсчёт до момента, когда гриффиндорка потянется за палочкой и созовет сюда всех: старика Дамблдора, драную деканшу-кошку, святого Потти на пару с Вислым.       Но ничего не происходит.       «Конечно ничего, у нее шок, болван!»       Больше не остается никакого решения, только бежать.       Прятаться у Беллы, просить помощи у Тёмного Лорда — да что угодно, лишь бы выжить.       Он выдёргивает затекшую руку из-под персиковой щеки Грейнджер, пытается подняться с кровати, но ему не позволяют.

Это конец.

      — Нет. Останься, — он слышит шёпот и действительно думает, что ему показалось, —останься. Со мной.       —Грейнджер, ты что, ослепла? — Драко не верит тому, что слышит. — В таком случае любуйся! — протягивает ей руку, задирает рукав назад, оголяя не тело — остатки души. — Смотри! Смотри, кто я! Самое время рассказать об этом своим друзьям, а ещё лучше сразу Министерству! Так чего же ты ждёшь? Действуй!       В этот раз затыкать приходится не ему, а его.       Гермиона снова ощущает этот аромат. Ей хочется впитаться в его сухую кожу, смешаться с любимым запахом лимона, чтобы он никогда не мог избавиться от неё, но он непреклонен.       — Остановись! Хватит! Перестань! Что ты творишь? Разве ты не должна прямо сейчас впиваться ногтями мне в лицо? Кричать оскорбления? Связать и отправить в Азкабан? Разве ты не должна ненавидеть меня? — лёгкие отказываются перекачивать воздух, зато сердце готово выпрыгнуть, разорвать плоть, одежду, переломать кости, мешающие на пути.       — Должна, — совершенно спокойно начинает, — и я ненавижу. Я ненавижу тебя так сильно, что хочу закричать об этом на весь мир. Написать в главной колонке Риты Скиттер. Я ненавижу тебя до закипания моей грязной недостойной крови, — вся эта речь монотонная, безэмоциональная, пугающая, — я ненавижу тебя так же сильно, как и люблю, Малфой.       Всего одного слово открывает в нём второе дыхание, ровно до того момента, пока он не понимает, какое именно это было слово.       «Люблю».       — Это больная любовь, похожая на Стокгольмский синдром. Когда жертвы испытывают что-то помимо ненависти к своему насильнику. Но в отличии от них я поняла это сразу, а не спустя месяцы в плену, — говорит на ухо, будто делится секретом. — Ты был самым милым и добрым мальчиком среди всех наших будущих однокурсников. Пока не узнал о моей семье. И угадай кого я возненавидела тогда? Тебя? Нет. Себя, своих родителей, даже свою кровь, что не отличить от твоей собственной. — длинный, леденящий выдох в шею, — Спроси, кого сейчас я ненавижу больше, тебя или себя?       — Кого? — сглатывает слюну, которая в момент превратилась в смолу и теперь раздирала глотку. — Кого ты ненавидишь больше, Грейнджер? — откашливается и всё же задаёт полный вопрос.       — Тебя. За то, что заставляешь чувствовать. Принуждаешь, а не просишь. Слушаешь, а не говоришь. За то, что всегда будет чистокровный аристократ Драко Малфой и простая грязнокровка Грейнджер. Но никогда не будет «нас», — отстраняется, сдерживает влагу, скопившуюся во внутреннем уголке глаз. Ждёт, когда он уйдёт.       Ждёт и надеется, что в этот раз навсегда.       — Почему? — также шёпотом, не двигаясь.       — Почему люблю?       — Нет, почему никогда не будет, — пауза, попытка в последний раз совладать с собой, сделать правильный выбор, — почему не будет нас?       Если вы когда-то задавались вопросом, что чувствует человек, стоя на краю пропасти, то он не ответит. Потому что Драко знает только, что происходит когда уже сделан шаг в неё.       Его пугает резкая смена эмоций, от холодной боли до громкого хохота.       Её лицо искажается: этот смех не похож на тот, когда, сидя на ужине, она хмурит носик и закрывает глаза из-за идиотской шутки Поттера.       — Уходи. Умоляю тебя, уйди. И никогда, слышишь, никогда не возвращайся сюда снова!       — Нет, — отвечает не задумываясь, на автомате. Слишком много раз сбегал.       — Скоро война. Мы оба знаем об этом. Ты будешь на другой стороне, а я умру.       — Не смей говорить так.       — Я умру, потому что никогда не стану прятаться за спинами друзей, пока те будут сражаться не только за свои, но и за мою никчёмную жизнь. Меня убьют, потому что даже с возможностью ходить шансы были бы не велики.       — Молчи, — он вертит головой из стороны в сторону, не желая больше слушать этот бред. Бред, что был так похож на правду, — я, я найду...       — Что? Выход? Спасешь меня, рискуя своей жизнью? Спрячешь в своём доме с кучей пожирателей и Волдемортом?       — Нет, не в своем, — он не спрашивает, откуда ей всё это известно и почему она продолжает этот разговор, если знает кто он на самом деле. Какое зло сейчас находится рядом в её постели.       Малфою плевать, теперь в список дел на рождественские каникулы официально добавлен ещё один пункт.       Тот самый, что он хотел поставить на первое место, ещё тогда.

Спасти Грейнджер.

      Помочь той, которая в очередной раз оживила его, сама этого не понимая.       Он соревновался с ней, вёл счёт кому хуже, тяжелее. Кто несчастнее и слабее?       И каждый раз проигрывал.       Это поражение приносило удовольствие и продолжает до сих пор.       Видеть её разбитую, только в своих руках. Чувствовать капли слёз, всё таки сбежавшие из её глаз. Поглаживать дрожащие плечи. Слышать рваное дыхание и такой же от криков голос.       Он никогда не сможет ответить ей тем же. То, что он чувствует — не любовь.       Он зависим, так же как от магловских сигарет и огневиски у камина.       Без неё он уже не может представить свои вечера, не готов отказаться и плюёт на побочные эффекты, которые могут спровоцировать эти пагубные привычки.       Но любовь ли это? Ему кажется, что нет.