19.1

Вы сыграете главный спектакль в своей жизни!

Где-то в вашей голове живет скрытый психопат,

вы должны найти его и сродниться с ним! Вы должны стать

вторым злодеем в мире - первое место уже занято!

Не будет ни добра, ни зла, только «я» и «мое».

Не уступайте никому ни в чем. Если кто-то разозлил - бейте его!

Если кто-то перешел дорогу - храни его Бог!

Я хочу, чтобы вы внушали ужас всем встречным, включая и меня!

«Ночной администратор», 2016г

Шесть лет назад       Стук в дверь был слишком громким, настойчивым, решительным. Александр распахнул глаза и уставился в стену. Было темно. Он даже не знал, сколько сейчас времени, но по внутренним часам было еще слишком рано для гостей. Да и не ждал парень никого. Может, ему почудилось?       Александр мерно дышал, прислушивался к тишине квартиры. Здесь были тонкие стены, и вечерами отчетливо был слышен лай злобной собачонки этажом ниже, ссоры соседей за стенкой, а потом их бурные примирения, восторги и крики пятилетней соседки, которая жила этажом выше и при встречах глядела на высокого молодого мужчину с опаской и восторгом, ее молодая мама пыталась строить ему глазки, хоть Александр знал наверняка: она замужем, даже пару раз видел ее супруга - хмурого, чуть полноватого мужчину, обращавшегося с женой и дочерью с неизменной нежностью, стоило увидеть, каким внутренним светом сияли его глаза, когда он глядел на свою семью, чтобы тут же проникнуться к его супруге презрением.       В целом, у них был неплохой жилой комплекс, построенный в начале этого века, не слишком современный, но и потолок не спешил упасть на голову. Вот только стены были тонкими. Да дверной звонок сломался.       Этот факт Алексндр обнаружил два дня назад, когда вернулся из командировки.       Хозяйка квартиры, которую он арендовал год назад, перед очередной поездкой в горячую точку на границе Равки и Фьерды, предлагала ему самому заняться этой проблемой. Морозов не спешил. В конце концов, ему самому этот звонок был вовсе не нужен, к нему не ходили гости.       Стук в дверь раздался снова, нервный, отчаянный. Александр бесшумно поднялся. Что-то было не так. Может быть, кому-то нужна помощь?       Молодой человек привык доверять своему чутью, оно редко когда его подводило. Сослуживцы называли Морозова параноиком, но неизменно были благодарны, когда он оказывался прав. Так что чужое мнение - малая плата за спасенные жизни. Впрочем, на то, что думают окружающие, Александру всегда было плевать.       Парень двинулся в полной темноте в коридор, ступал тихо, плавно, крадучись, сливался с тенями, прятался в темноте. Это он умел лучше всего - спрятаться. А потом нанести безжалостный удар.       Стук снова повторился, еще громче. Морозов, не глянув в глазок, рывком распахнул дверь, чувствуя, что, на самом деле, начинает злиться. Он уснул поздно, спал не слишком спокойно. И не понимал, зачем кому-то ломиться к нему в дом посреди ночи.       - Мама? - он даже отступил на шаг в глубь квартиры.       Багра выглядела испуганной. Такой, пожалуй, он не видел мать никогда.       Вернувшись из командировки пару дней назад, он еще не успел навестить мать и сестру, все откладывал зачем-то. Хотелось прийти в себя, успокоиться, привыкнуть к мирной жизни. И как-то сообщить матери, что он не оставил службу, что он всего лишь приехал в отпуск.       Багра не препятствовала ему в выборе жизненного пути, но Александр знал, как мать переживает. Не раз и не два она заводила разговоры о его поступлении в высшее военно-учебное заведение, где обучают офицерский состав, раз уж Александру так хочется связать свою жизнь с войной.       Парень пожимал плечами. Он хотел на волю, ему никогда не нравилось сидеть в душных кабинетах, он не был уверен, что сможет связать свою жизнь со штабом. Всегда был слишком независим. В бою у тебя есть приказ, но в частностях ты сам принимаешь решение, действуешь в зависимости от ситуации, полагаешься на себя и товарищей.       Пока Александр был не готов терять это ощущение свободы. Он понимал, что отчасти стал адреналиновым наркоманом, но поделать с собой ничего не мог, да и не хотел. Тем более что платили неплохо. А Морозов слишком ценил свою свободу.       Он давно съехал от матери. Сначала снимал маленькую каморку на окраине Шрифтпорта, потом перебрался в комнату побольше, затем записался на службу и уехал в первую командировку. Сейчас, обладая финансовой независимостью, Александр был не готов променять ее на иное.       - У тебя отключен телефон, - хрипло пробормотала Багра, и Александр вспомнил, что смартфон разрядился. Парень поставил его на зарядку, но так и не включил.       Багра не стремилась войти в квартиру, так и стояла на пороге, словно чужая, словно бы не была его любимой мамочкой, ради которой он был готов умереть, если того потребуют жизненные обстоятельства.       - Заходи, - вышло грубовато, но слишком растерян был Александр.       Его обычно решительная мать прятала взгляд и мялась на пороге.       - Мама, - он мягко потянул ее за руку, закрыл дверь, включил свет в коридоре и взъерошил волосы, растер ладонями лицо.       Ничего хорошего столь поздний визит матери не сулил. Если она примчалась к нему в середине ночи, проехав через весь город, значит, случилось нечто экстраординарное.       - Улла пропала, - произнесла Багра.       - Что значит пропала? - тут же подобрался Александр.       Вот уже несколько месяцев он не общался с сестрой, а мать отвечала ему уклончиво, стоило только Морозову справиться от жизни Уллы. Он чувствовал: что-то не так. И обещал себе, что разберется с этим, как только приедет в отпуск. Вот прямо завтра и собирался поехать к матери и выяснить, что же происходит. Почему Улла не поступила в университет, как того желала, почему не хотела разговаривать со старшим братом, которого обожала.       Они всегда были дружны, несмотря на разницу в шесть лет. Александр помнил себя восторженным мальчишкой, который впервые увидел маленькое личико сестренки, которую мама принесла, завернутую в плотный розовый конверт. Тогда стояли морозы, столь нехарактерные для Шрифтпорта даже в середине зимы, и Улла хныкала от холода, а Багра укачивала ее, нежно напевая. У матери был красивый голос. Александр был очарован и покорен. С того самого мига он решил, что всегда будет любить и защищать сестру, чтобы ни случилось.       Улла росла очаровательной непоседой, самостоятельной, как и он сам, дерзкой и острой на язык. Она хотела изучать биологию, морских обитателей, грезила морем. Мать отнеслась к ее затее скептически, но не препятствовала. Улла была уверена, что станет известным ученым. Александр во всем поддерживал сестру. Но полгода назад что-то изменилось. И он никак не мог понять, что именно.       Мать тем временем сняла слишком тонкий для этого времени года плащ и прошла на кухню. Она включила свет, огляделась.       - Садись, - Александр отодвинул Багре стул, - будешь чай? У меня есть твой любимый, с мятой, - он улыбнулся.       Сам он не пил чай, не понимал его, но купил и заварил зеленый шуханский чай с мятой, потому что его любила мать, потому что он напоминал ему о доме, о семье, отзывался теплом в сердце, окутывал, подобно мягкому пледу, служил защитой от самых страшных кошмаров, которые не то, чтобы мучили его, а все же случались.       Но сейчас покоя не было. Александр двигался плавно, неторопливо, хоть желание допросить мать с пристрастием крепло с каждой минутой. Парень начинал понимать, что молчание Уллы, уклончивые ответы матери и этот ночной визит связаны. Александр полагал, что правда ему не понравится.       Он поставил перед матерью чашку с чаем, Багра благодарно улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, вымученной. И сама женщина выглядела утомленной, словно на нее разом свалились все беды мира, придавливая к земле. Не такой он помнил свою энергичную и, что уж греха таить, авторитарную мать, которая всегда знала, что делать, не лезла за словом в карман и обо всем всегда имела собственное мнение. Но сейчас была потерянной. У Александра по спине прошла дрожь, стало холодно.       - Улла, - Багра едва прикоснулась к чаю, - связалась с плохой компанией. А я не доглядела, - женщина смотрела куда угодно, только не на сына, севшего напротив за маленький стол, - ты всегда говорил, что я слишком давлю, вмешиваюсь, а вы у меня самостоятельные и разумные.       У Александра перехватило дыхание. Он был готов ударить себя за то, что когда-то в пору подросткового бунта действительно бросил матери в лицо эти слова. А она запомнила. Проклятье!       Хотелось выругаться. Парень молчал. Хоть чувство вины и начинало уже подтачивать изнутри, еще слабое, будто бы робкий ручеек, пробившийся сквозь землю, он грозил стать грозной рекой, которая смоет все препятствия на своем пути. Это непременно случится. Но позже.       А пока Александр замер, молчал, хоть паузы в речи матери были невыносимы, но молодой человек осознал, как тяжело говорить Багре. И это тоже было так на нее непохоже.       - Я вдруг подумала, - произнесла Багра, усмехнувшись, глядела в чашку с чаем, крутила ту в руках, грела тонкие пальцы о стекло, - что вы уже взрослые, а я еще не так стара. Я подумала, - у нее порозовели щеки.       Александр жадно разглядывал мать. Она показалась ему, как никогда, красивой. Но если раньше это было восхишение сына своей матерью, безусловные любовь и преданность, то теперь молодой человек впервые посмотрел на нее будто бы со стороны, вспомнил, что матери всего сорок четыре года, что она молода, что красива, свободна, что дети у нее уже взрослые, и ей не нужно посвящать им все свое время, а значит, можно посвятить его себе. Найти мужчину. Быть счастливой.       - Неважно, - нахмурилась женщина и отодвинула от себя чашку с чаем, - я подозревала давно, но я и представить не могла, что Улла... - Багра осеклась, глубоко вздохнула, черты лица ее заострились, а губы побелели, - я нашла у нее вот это, - она выложила на стол стеклянную трубку.       Александр не двигался с места и ничего не говорил, только сжал руки в кулаки. Он глядел на грязную трубку, лежавшую на его столе, стеклянную, неопрятную, трубку для курения юрды-парема. У него в голове не укладывалось, что его сестра могла пристраститься к этой дряни!       - Она влюбилась, - прошептала Багра, - а этот мальчик...       - Я понял, - оборвал ее Александр, сжал пальцами переносицу, зажмурился.       Уллу нужно было увезти, оплатить ей закрытую клинику для лечения зависимости, ограничить ей все контакты с внешним миром. Никаких мальчиков. Никаких плохих компаний. Ни-че-го.       - Ты говорила с ней? - парень, наконец, открыл глаза и посмотрел на мать.       - Она не хочет со мной разговаривать, - Багра глядела куда-то в сторону, - она, - голос ее сорвался, - откуда в ней столько злости и обиды? Да, я не всегда была мягка с вами, - голос женщины зазвенел, окреп, обрел силу, - но я воспитывала вас одна! Я старалась, чтобы у вас все было, тут уж не до сантиментов! - глаза Багры яростно сверкнули, - я не понимаю, - вспышка прошла, и женщина снова заговорила шепотом, - за что.       Это добило Александра окончательно. Он не мог позволить матери винить себя и не мог позволить сестре пропасть.       Пообещав себе, что душу вытряхнет их маленькой засранки, как только найдет ее, Александр сделал шаг к матери, присел на корточки и быстро поцеловал ее руки.       - Оставайся здесь, пожалуйста, - он поднялся, - а я...       - А ты куда? - тут же подобралась Багра, - я с тобой.       - Нет, - покачал головой парень, - просто скажи мне имя ее парня, дай контакты подружек.       - Она уже давно не общается с подружками, - покачала головой Багра, но за телефоном полезла, - с теми, которых я знаю, по крайней мере. А в новую жизнь меня не посвящают, как ты понимаешь, - женщина горько усмехнулась.       Александр быстро собрался и сбежал по лестнице, вдохнул морозный воздух, поежился. Какая холодная зима в Шрифтпорте в этом году! А затем набрал телефон бывшего одноклассника. Тот работал в полиции, и пусть должность занимал небольшую, а все же мог помочь с поиском сестры. Джелани выслушал его, задал пару уточняющих вопросов о сестре и ее парне, пообещал сделать все, что сможет.       Всю оставшуюся ночь Морозов мотался по Шрифтпорту. Он переговорил с испуганными подружками Уллы, которые действительно не видели ее вот уже пару месяцев и даже толком не могли сказать, с кем она сейчас проводит время. Наведался в пару притонов, на которые ему указал Джелани. И, наконец, поспрашивав то тут, то там, нашел так называемого парня Уллы.       Тонкий красавчик в кожаной курточке не по сезону, глядел на Александра подведёнными черным глазами, в которых плескался тщательно сдерживаемый страх. Он пытался вякать и дерзить, но пара крепких зуботычин тут же сбила с него спесь. Его дружки благоразумно убрались подальше.       - Я могу убить тебя прямо здесь, - Александр обвел рукой темную подворотню за дешевым баром, где воняло гнилым мусором и мочой, а еще дешевыми сигаретами, - и никто даже искать не будет, - он схватил парня за отвороты куртки, - где Улла, ублюдок?       - Я не знаю! - заверещал парень и начал сбивчиво тараторить, глотая окончания слов, - мы поругались. Она ушла. Она хотела достать немного юрды, но у нее не было денег. Есть парни, они дадут и так, нужно, ну, просто, нужно расплатиться, - он понизил голос, - ну, ты понимаешь, о чем я?       Александр резко впечатал заверещавшего парня в стену. Перед глазами встала кровавая пелена. Хотелось убивать. От мысли о том, что его сестра будет продавать себя за дозу, было дурно, словно его кипятком ошпарили, и теперь кожа слезает тонкими лоскутами, оставляя окровавленную плоть.       - Что за парни? - рыкнул Морозов.       - Я...       - Не ври! - он еще раз ударил парня о стену.       Тот вновь всхлипнул.       - Петр Ланцов и его ребята.       Александр отпустил парня от себя, и тот сполз по стене, размазывая слезы и подводку по лицу. Морозов брезгливо поморщился.       Он ничего не знал о Петре Ланцове, да и откуда бы ему? Александр не связывался с криминалом, его не интересовали сомнительные развлечения и мимолетные удовольствия. Даже когда его одноклассники курили за школой, большей частью из любопытства, чем из желания, Александр никогда не участвовал в этом.       - Он дилер? - счел нужным уточнить Морозов, - отвечай! - рыкнул, - Петр Ланцов - дилер?       - У него свое производство, - сипло произнес парень, утирая слезы, - он... не суйся к нему. Он опасен. Я говорил! Говорил Улле, что не надо! Но она меня не послушала!       Александр пожал плечами. И направился прочь. Теперь у него было имя. Вот только он не знал еще, что человек, носящий его, станет на долгие годы персональным проклятьем Александра Морозова.       Сейчас же молодой человек собрался позвонить Джелани, чтобы попросить его навести справки о Петре Ланцове, узнать, где можно его найти, но не успел, телефон завибрировал, на экране горело имя одноклассника.       - Морозов, - голос полицеского был глух, - новости неутешительные.       Александр сжал побелевшими пальцами телефон, перед глазами все поплыло.       Он не помнил толком, как поймал такси, хоть следовало быть осторожнее и все же воспользоваться приложением, а не садиться в машину у сомнительного бара. Но времени не было. Он беспрекословно заплатил требуемую сумму, хотя, кажется, она была завышена раза в три. Но деньги перестали иметь значение.       Джелани курил на пандусе больницы, в этот час здесь не было никого, лишь гулял стылый ветер, пробирая до костей. Друг крепко пожал Морозову руку, предложил сигарету. Александр отказался.       - Ее нашли случайные прохожие, - тихо говорил бывший одноклассник, - парой часов позже, и было бы уже не спасти. А так, пока врачи говорят, что есть какие-никакие шансы.       Александр заторможено кивнул. Жизнь его всего за несколько часов перевернулась с ног на голову. Казалось, что он плывет в душном мареве дурного сна. Парень растер лицо ладонями. Очень хотелось проснуться.       - Идем, - произнес Джелани, - поговоришь с врачами сам.       Александр послушно пошел за полицейским, тот о чем-то пошептался с охраной на входе. Старичок в форме понимающе кивнул и пропустил их. В реанимацию их ожидаемо не пустили. Более того нервная и злая доктор не слишком-то хотела с ними разговаривать. Она глядела на Александра со смесью усталости и раздражения, но потом все же сменила гнев на милость.       - Общее охлаждение, черепно-мозговая травма, скорее всего отравление неизвестным веществом - кровь только отправлена на анализ, - девушка замялась, покусала губы, - не исключены действия насильственного характера, - произнесла, глядя в глаза Александру.       - Какие прогнозы? - собственный хриплый голос парень слышал словно со стороны.       Он предпочел проигнорировать последнюю фразу доктора. Вообще хотел бы, чтобы происходящее не имело отношения к его сестре. Глядеть на себя со стороны было как-то проще. Хоть и было временным решением. А ведь ему еще сообщать матери. Проклятье! Он не знал, как посмотрит в глаза Багре, не знал, какие слова подобрать, не знал, что ему делать дальше, в конце концов!       - Трудно говорить о чем-то в первые часы, - тихо произнесла доктор, - даже в первые сутки. Увы, это реанимация, здесь может произойти все, что угодно. Пятьдесят на пятьдесят. Большего обещать не могу.       - Понял, - кивнул Александр, даже не думая спорить или ругаться, - спасибо.       Он не помнил, как оказался на улице, только почувствовал, как пронизывающий ветер ударил в лицо, как мгновенно заледенели пальцы рук, куда Джелани насильно впихнул сигарету. Едкий дым ударил в нос и испарился, унесенный ветром вдаль. Александр дрожал, но вовсе не от холода. Не сразу он осознал, что Джелани тянет его прочь от больницы, говорит что-то успокаивающее, смысла слов Александр не понимал, они были лишь фоновым шумом, словно вой ветра.       Оказавшись в машине друга, Морозов будто бы очнулся. Подобрался. Выкинул сигарету в окно. И задал вопрос, который казался самым важным сейчас:       - Кто такой Петр Ланцов?       Джелани замер, не дотянувшись ключом до замка зажигания. Медленно повернулся к Морозову, мгновение глядел прямо в глаза, а потом произнес четко и ровно:       - Не связывайся с ним, Александр.       - Кто он? - сквозь зубы повторил вопрос Морозов, он начинал терять терпение, у него кулаки чесались ударить Джелани, хоть это и было в высшей степени несправедливо по отношению к человеку, который помог ему, не задав ни единого вопроса не по существу, но хотелось куда-то выплеснуть злость и отчаяние, от которых сжимало грудную клетку так сильно, что парень не мог сделать вдох.       - Уважаемый бизнесмен, - ответил Джелани.       Мгновение Александр обдумывал ответ, а потом нехорошо усмехнулся:       - А по факту?       Бывший одноклассник долго молчал, курил, открывал окно, чтобы выпустить едкий дым, и снова курил.       - Если ты отправишься в самые бедные кварталы, те, что на окраине Шрифтпорта, и спросишь о Петре Ланцове, то тебе расскажут удивительные вещи, - наконец, произнес приятель, - он раздает бедным деньги, он дает им работу, он оплачивает обучение их детей. Люди из тех мест благодарны ему, они почитают его, будто бы он святой, они целуют ему руки. Им неважно, чем он зарабатывает на жизнь. Он богат и влиятелен, но не забывает о своих корнях. В тех местах это ценится.       - Наркоторговец, - произнес Морозов.       - Уважаемый бизнесмен. Никто и никогда не поставит слово «юрда» в одно предложение с именем Петра Ланцова, - откликнулся Джелани.       - Но каждый торчок в Шрифтпорте знает, у кого достать бурую пыль и парем, - парировал Александр.       - А это неважно, - приятель развернулся к бледному Морозову всем телом, - Алекс, - он назвал его давно забытым сокращением его имени, - послушай, все куплено. Полиция куплена. Правительство куплено. У Ланцова связи на самом высшем уровне. Он играет в гольф с вице-президентом, а ему пророчат кресло главы государства. Поэтому послушай моего совета: забудь это имя, живи дальше. У тебя есть мать. Тебе нужны будут деньги на лечение сестры. Тебе есть, кого терять и за кого отвечать. Ты должен заботиться о них. А гоняясь за Петром Ланцовым, ты только напрасно сложишь голову.       Александр слушал, стиснув зубы. Красные от недосыпа глаза на бледном лице выглядели жутко, черты лица стали жестче, он будто бы постарел за одну ночь, которая подкосила его сильнее, чем любой бой, в котором он побывал. Там хотя бы можно было убить врага, одним выстрелом уничтожить, а здесь так было нельзя.       - И что же полиция? - процедил Александр.       Джелани смотрел на Морозова со странной смесью жалости и снисхождения, словно малому ребенку объяснял прописные истины о том, как устроен этот мир.       - Здесь не война, Алекс, - произнес одноклассник, - нельзя устроить боевые действия на улицах.       Морозов сардонически усмехнулся, но промолчал.       Все знали, что еще как можно. Знали, что когда начинаются разборки преступных группировок, на улицах не только стреляют: взрываются дома и машины, в темных подворотнях находят трупы с перерезанным горлом, убивают целые семьи, пытают детей, насилуют женщин. Все ради денег. Все ради проклятой юрды!       Будь проклята эта несчатная земля, такая гостеприимная, такая плодородная!       Именно почвы Нового Зема были идеальны для кустарников юрды. И целые плантации прятались в джунглях. Плантации, несущие смерть.       - Подкинь меня, пожалуйста, домой, - попросил Александр.       Он не видел смысла далее продолжать этот разговор. Джелани никогда не сможет понять его. А ему не понять, как можно видеть то, что происходит, и бездействовать. Неправду говорят, что один в поле не воин. Еще как можно воевать в одиночку! И Александр не будет собой, если не попробует.       - Вот и молодец, - бывший одноклассник даже выдохнул с облегчением, он, видимо, принял его слова за согласие, за благоразумие.       Но Александр Морозов был каким угодно, но только не благоразумным.       Ему пришлось уволиться из рядов вооруженных сил. Его уговаривали остаться, обещали помощь, соблазняли обучением за государственный счет. Александр отказался. Он не мог ни уезжать надолго, ни проходить обучение там, где дисциплина и приказы играют решающую роль. Быть может, Джелани и прогнулся под систему, как и все в Шрифтпорте и, возможно, во всем Новом Земе, но в одном бывший одноклассник был прав: у Александра остались мать и сестра, и его обязанностью, его долгом было заботиться о них.       Багра проводила все дни в больнице. Ее знали в лицо все врачи, медсестры и санитарочки. Всегда любезная, сдержанная, она помогала ухаживать за Уллой, не пререкалась, не перечила. Не жила.       Александр с тревогой наблюдал за тем, как мать угасает с каждым днем, она становилась все более бледной и худой. Но стоило Морозову завести разговор о том, что ежедневные посещения реанимации не принесут пользы, как Багра на мгновение, но вновь стала собой прежней. Выпрямившись, она заявила жестко и бескомпромиссно, что это не имеет значения, и ее долг быть рядом с дочерью.       Александр же оказался один на один с жестокой реальностью, с той, где у него не было никакого образования, кроме школьного, и ничего, кроме как убивать, он не умел. Морозов знал, куда идут такие, как он. Но связываться с криминалом не собирался. Хотя мысль о том, чтобы таким образом подобраться к Петру Ланцову, не оставляла его темными ночами.       Он вернулся в квартиру матери, а хозяйка арендованной им квартиры еще долго причитала, ведь он был аккуратным и беспроблемным жильцом. Александр вложил свои деньги в ценные бумаги и акции, не то, чтобы он слишком разбирался в фондовом рынке, но эти простые действия принесли ему неплохой доход.       А еще, чтобы не сойти с ума от скуки, по приглашению одного знакомого устроился ночным администратором в роскошный отель в самом центре Шрифтпорта. Знакомый владел частью этого отеля, предлагал вложить деньги и Александру. И Морозов, согласившись, внезапно увлекся отельным делом. Даже пошел учиться заочно менеджменту в гостиничном бизнесе. Другим его увлечением стала пристальная слежка за жизнью Петра Ланцова. Морозов, кажется, знал о нем все, скрупулезно собирал любые упоминания в СМИ о влиятельном бизнесмене. Это было похоже на одержимость, болезнь, паранойю. Александр был наедине с собой в этом безумии, никто не поддержал бы его. Да и, на самом деле, некому было рассказать.       Мать он старался беречь от любых потрясений. Его приятель - владелец сети отелей - точно не был ему другом, с которым можно было обсудить подобное. Они вместе выпивали порой по пятницам, обсуждали дела, но никогда личное. Друзей у Александра не было. О том, чтобы завести постоянную девушку, он не задумывался, а случайные связи были не в счет.       Улла не приходила в себя. Ей становилось то лучше, то хуже. Врачи, пытаясь говорить простым языком, рассказывали ему о тех осложнениях, что бывают у всех лежачих больных: о пневмонии и тромбообразовании, о том, что прошло много времени и шансов почти нет. Александр был благодарен им за то, что они не рассказывали красивые сказки, не пытались обнадежить, все были предельно честны.       Лишь глаза Багры светились каким-то нездешним светом, она все так же ходила каждый день в больницу и надеялась неизвестно на что. Александр надежду оставил.       Он не узнавал в этой девушке, опутанной проводами, дышащей только с подачи аппарата искусственной вентиляции легких, ту жизнерадостную хохотушку, которой была его Улла, его маленькая сестренка, которую он должен был защищать, оберегать от всей грязи этого мира, о которой должен был заботиться. А он не сумел. Это был его провал. Его вина. Пока он строил свою жизнь, его сестра свою разрушила, попутно утянув с собой и Багру, и его самого.       Александр не мог спать ночами, потому и пошел работать в ночную смену, так было проще, так мысли, которые не давали ему покоя, отступали, пока длилась ночь. Он был неизменно улыбчив, вежлив и услужлив. Его любили клиенты и персонал. Ему и самому нравилось. Было в этом что-то, некая упорядоченность, некая стабильность, ведь каждый день ждать звонка из больницы, который сказал бы ему о конце, было слишком тяжело.       Порой он злился на Уллу и почти ненавидел ее за глупость, за бунт, за то, что связалась с тем ничтожеством, за то, что подсела на юрду. За слезы матери. За ее тихое и отрешенное угасание. За то, что теперь он остался один, хоть Багра еще была рядом. Но только физически, не мысленно, не душой. Она думала только об Улле, о том, какие лекарства ей надо купить, к каким специалистам еще можно обратиться, желала, чтобы поскорее наступило утро и можно было отправиться в больницу, чтобы сидеть у кровати дочери.       И вроде бы это было правильно, а в то же время Александр-то еще был здесь, он был живой, его жизнь не закончилась, и ему тоже нужны была любовь матери, ее внимание. Он хотел бы пережить горе вместе с ней, он думал, что общая беда сплотит их, сблизит, ведь он тоже любил Уллу, он тоже надеялся, что лекарства и врачи-консультанты, которым они платили бешеные деньги, спасут его сестру. И в то же время знал: все напрасно.       Улле не становилось лучше. Улле не становилось хуже. Она не приходила в себя. Слово «кома» прочно вошло в его лексикон. И порой Александр признавался себе, что очень хочет, чтобы все это поскорее закончилось, уже неважно, как. Только бы поскорее. Жить вот так становилось все более сложно.       Улла умерла через пятьдесят четыре дня. Просто однажды, уже на исходе ночи, когда за окном стемнело так сильно, что, казалось, даже фонари не могут разогнать этот мрак, раздался звонок. Та самая врач, которая принимала его сестру, сообщила ему о ее смерти.       - Вы звонили Багре? - это было первое, что он спросил, единственное, что его волновало: как мать переживет эту новость.       - Нет, - растерянно ответила врач, - вам первому.       - И не звоните, - вышло более сурово, чем он хотел, но сейчас явно был не тот момент, чтобы следить за своим тоном.       Александр просто пытался дышать. Кто бы мог подумать, что сделать вдох и выдох так тяжело, простое действие, не требующее контроля, а все же он не мог. Было больно. Словно он коснулся рукой одной из тех медуз, что иногда выбрасывал на побережье шторм, и ее яд проник под кожу, всосался в кровь, разнесся по телу, причиняя невыносимые страдания.       С изумлением он понял, что сам тоже ведь надеялся. В глубине души мечтал, что однажды Улла откроет глаза, улыбнется лукаво и скажет ему: «ну, привет, братец!». Нет. Теперь он понимал: этого не случится никогда. Святые! Какое же страшное слово. Ни-ког-да.       Врач инструктировала его по документам, по выдаче тела, говорила еще что-то. Он не слышал, словно ему уши заложило. Все перестало иметь значение: отель, учеба, гости.       - Спасибо, - выдохнул он в трубку, - спасибо, - повторил, - за все.       И сбросил звонок. Какое-то время смотрел прямо перед собой, не видел ничего, на самом деле, и снова захотел оказаться где-то вне своего тела, казалось, что так проще пережить свалившееся на него горе. Потом коротко выдохнул, поднялся, набрал управляющего отелем, объяснил ему ситуацию, выслушал бесполезные соболезнования. И отправился домой.       Он не знал еще, какие слова подберет, чтобы сообщить матери о смерти Уллы, но кроме него некому. Это его обязанность. Это его долг. Если уж он не сумел уберечь сестру, так хотя бы должен теперь сделать все, чтобы позаботиться о матери. Его денег хватит, чтобы отправить ее подальше от Шрифтпорта после похорон. И самому ему тоже стоит уехать. Может, вернуться на службу? Если уж здесь нельзя убивать, то, может быть, хотя бы там он сможет выплеснуть свою боль, утишить свой гнев, сможет жить, а не существовать?       Александр не знал. Он чувствовал себя потерянным, запутавшимся. Казалось, что вместе с Уллой в той душной реанимационной палате под писк мониторов и равнодушные речи медперсонала умерла часть него. Очень важная, светлая, лучшая часть. И не осталось ничего, кроме тьмы, будто бы на солнце набежала тень луны, и мир погрузился во мрак затмения. Нелепый вопрос «почему» был готов сорваться с губ. Но это было, конечно, глупо. Люди умирают. Люди теряют близких. Он не один такой. Он не уникален. Эти мысли не утешали. От них не было легче и проще. Александр вообще не знал, станет ли хоть когда-то ему легче, станет ли меньше эта режущая боль.       Он почти не запомнил сами похороны. Просто был холодный зимний день, шел дождь со снегом, а они с Багрой стояли вдвоем у свежей могилы. В голове никак не укладывалось, что его маленькая сестренка лежит там, под слоем земли, снега, грязи. Вся могила была завалена цветами, будто бы этим Александр хоть как-то мог искупить свою вину. Отчего-то в голову лезли странные мысли о том, что Улле, должно быть, холодно там, а еще темно, а ведь она боится темноты. Пришлось сказать себе мысленно и повторить несколько раз, что Улла мертва. Его сестра мертва. И она больше не чувствует холода. И более ничего не боится.       В чувство его, как ни странно, привела Багра, потянув прочь от могилы, пробормотав что-то о том, что он совсем замерз. Но зря Александр надеялся, что теперь мать придет в себя. Это была лишь временная вспышка, словно комета пролетела по ночному небу, ярким хвостом осветила черноту, заставив померкнуть звезды. А потом вновь наступила тьма, к которой глаза привыкали с трудом.       Багра часами перебирала старые вещи Уллы, разглядывала фотографии. И молчала. Они ограничивались пожеланием доброго утра и доброй ночи. Александр молча страдал. Уехать мать отказалась наотрез, словно бы ее еще хоть что-то держало здесь. Он точно не держал.       Через месяц после смерти Уллы вице-президент выиграл выборы и стал главой государства. Говорили, что деньги на его предвыборную кампанию дал Петр Ланцов. Ненависть Александра вспыхнула с новой силой. Конечно, почему бы уважаемому бизнесмену не поддержать своего друга. Почему бы известному наркоторговцу не дать такую крупную взятку. Хотелось кричать от бессилия.       Александр бежал из дома, который стал склепом. Здесь царил вечный холод, хоть весна потихоньку вступала свои права.       Багра ушла тихо. Просто уснула и не проснулась больше, умерла счастливой, с улыбкой на лице. Такой ее нашел Александр, когда вернулся с работы. Он похоронил ее рядом с сестрой. Рядом расцветал яркими красными цветами кустарник, названия которого Александр не знал. Ему подумалось, что матери и сестре понравится здесь, в тишине, рядом с красивыми цветами.       Всю следующую неделю Морозов завершал дела. В рекордно короткие сроки он продал квартиру вместе со всей обстановкой, перебрал и раздал или выкинул вещи сестры и матери, себе оставил минимум необходимого.       А потом улетел в Кеттердам, где вновь устроился ночным администратором, не афишируя того, что владеет частью роскошного отеля, в самом центре керчийской столицы.