Дневник одной Бруха. 04.09.2003, часть вторая

[Та же дата, но страница смята, будто на ней некоторое время лежали лицом; в паре бумажных загибов виднеются бурые пятнышки] Я хочу его голову. Если это — все, что осталось в Москве от Второго Карфагена, то оно должно быть уничтожено. Лучшие из нас давно погибли — в первую революцию, во вторую, во время Великой отечественной, при пробуждении Карги. Если они унесли с собой в могилу то, на чем стояла наша мечта, то здесь не осталось ничего стоящего. Жги, Господь. Здесь уже ничего не исправить. Я разгромила у В. все, что могла. Я орала до сорванного голоса. Я даже вспомнила старика, черт побери, тех, кто полег, чтобы его остановить. Пока на останках империи бушевала гражданская война, в нашем теневом мире шло второе восстание анархов. Мы желали построить утопию, последовать за людьми, а старейшины, как всегда, были против. Он грезил о Мечте Константинополя, но в ней смертным было уготовано лишь положение бессловесного стада. Кланам же было предназначено вновь разделиться на Высшие и Низшие — и Бруха предстояло занять свое законное место... с этой трижды проклятой иерархией из отцов и птенцов. Артём до последнего полз к нему на коленях, надеясь преодолеть эту ауру подчинения — и поплатился оторванной головой. Ирка пожертвовала собой, нарочно вызвала на себя его гнев, попробовав на этой твари ужасный взор, а он просто... растерзал ее, и его силуэт был не различим глазом... и только благодаря им Тимофей сумел его схватить. Благодаря им на него сумела наброситься я сама. Он отвлекся, и этот дурман беспрекословного подчинения развеялся, а при виде их искореженных тел меня обуяла ярость. Этого хватило, чтобы разбить Узы и пожелать всею душой и волей развеять его клятое древнее величие. К черту Первый Карфаген, к черту Константинополь. Мы хотели построить Второй, и если старик был не с нами — значит, он против нас. И если все то, чем мы пожертвовали, не имеет значения... если наша мечта сгинула вместе с настоящими Бруха, смевшими мечтать и умирать за эту мечту... то насмешка над их памятью должна сгинуть с лица земли. Я хочу его голову, потому что в его мертвом мясе нет сердца, которое можно было бы вырвать. Мышца есть, безусловно. А сердца нет.