Дневник одной Бруха. 06.09.2003

Снова снился старик. Нет, в лицо я его не видела, но голос... я снова слышу его голос. Он будто снова мурлыкает мне на ухо, и я все-таки не могу оспорить то, что у него потрясающий баритон. Κοιτάζω τον ουρανό. Μακριά, μακριά, λάμπουν. Τ' αστέρια του ουρανού, Νύχτα, βασιλεύεισ. Ξημέρωσε, σε καλώ. Κύριε, δείξε έλεος. Δώσε μας φως, βασιλιά. Δώσε μου τη μοίρα μου. У него были... своеобразные представления и о свете, и о судьбе. Поэтому он и сгинул под нашими красными звездами. Вот уж о чем я не жалею и никогда не стану жалеть. Он, может, и горит в аду, но почему он тянет и меня за собой? Да, во сне он пел на темных улицах города, который я одновременно знаю и не знаю, и всякий раз, когда я пыталась его найти и схватить, со смехом уносился в темноту, будто ветер. Я не сразу поняла, куда он меня вел, но все же догадалась... что-то он мне в голову вбил. Ипподром, который я никогда не видела, но узнала все равно. Там было темно и пусто, на огромном пространстве, годном для гонок дюжины колесниц — ни единой души. Но я слышала топот множества ног, я знала, что они приближаются, что это не сулит ничего хорошего. Топот, похожий при том на бой множества барабанов, окружающий со всех сторон, как егеря окружают добычу в чаще... и затем голоса, голоса, голоса! Nίκη, νίκη, νίκη... Побеждай, побеждай, побеждай, да только вот горе и побеждающим, и побежденным! Восстание залило этот одновременно знакомый и не знакомый мне город кровью — одинаково красной, несмотря на синие, зеленые, белые и алые ленты схлестнувшихся смертных. Я не прорицательница, но уроки старика помню хорошо, и подсознание, похоже, решило мне напомнить о них, уж больно пришлись к месту. Нашелся бы только среди нас свой Велизарий в сверкающих доспехах и на белом коне, что ворвался бы в бешеную толпу и разогнал ее... нашелся бы свой хитроумный Нарсес, готовый проникнуть в сердце осажденных покоев и выкрасть оттуда императора, что одновременно так разозлил этих бунтарей и одновременно является их единственной надеждой... Но не будет ни славной кавалерии с верным генералом во главе, ни одновременно преданного и смекалистого шпиона-воина. Только я, полная ярости, и он, смеющийся в темноте. И я не могу ни защититься, ни заставить его замолчать — лишь рычать и бить невпопад, спотыкаясь об оставленные мною же тела. Ночь Становления убивает меня по-прежнему, даже, казалось бы, уже повзрослевшую и заматеревшую. Тысячелетняя тварь, ты прожил уже предостаточно, посмеялся надо мною не меньше, так когда же ты оставишь меня?! Я знаю ответ. Знаю и то, что надеяться больше не на кого. И все-таки... Κύριε, δείξε έλεος.