Неопределенность в моей голове

Теплая летняя погода, но по радио передают, что сегодня будет холоднее, чем зимой. I`ve Been Thinking About You — Londonbeat

И вдруг мы стали чужими друг другу,

я смотрю, как ты уходишь.

Она была лишь моим соблазном,

но я не хотел, чтобы она осталась.

В глубине души я всё ещё не могу разобраться в своих чувствах к тебе,

я чувствую, что по уши влюблён...

Ее вялые и ужасно тяжелые шаги эхом раздавались по просторному, почти пустому коридору, где лишь изредка можно было встретить какие-нибудь вазы: то разбитые, то немного потрескавшиеся, а еще — пыльные картины на стенах, некоторые тоже были в плачевном состоянии. Но всё равно особой заполненности это коридору не давало — всё равно был пустым, и ее мрачные, полные бессилием и совершенным безразличием вздохи прекрасно отражались от всех поверхностей помещения. Никого, кроме нее здесь нет. Ни единой живой души. Но а если бы кто-то был — его бы уже не было. Неопытных бродяг по кавернам в большинстве случаев ждет одна и та же участь: ужасная и тихая смерть. Чаще всего даже тела не останется — останется только память, если, конечно, об этом человеке хоть кто-то будет помнить. Об этом никудышном человеке. А ходить здесь одному — вообще гарантированная смерть. Мелани ушла сама. О том, чтобы в один день взять и исчезнуть, она думала долго — наверное, неделями или даже месяцами — и вот однажды, когда мысли просто не могли оставаться без ответа, а ноги еле-еле шагали вперед, она поняла, что уже всё. Терпеть больше не может — а что терпеть не может, Мелани так и не додумала, но, наверное, это была простая рутина, то, что ей так сильно приелось и то, что в конечном итоге ее и зажевало. Как принтер иногда зажевывает бумагу. Она никому не сообщила, что уходит. Даже никакой записки не оставила. Просто исчезла, зная, что вернется. Когда-нибудь. Ей всего лишь нужно побыть одной. Вообще одной. Всего лишь разобраться в себе, понять, чего она хочет на самом деле. Наверное, ей нужны перемены, найти что-то новое. Это ведь как с рисованием: не нравится — начни заново. Так, может, намного лучше получится, а может быть и наоборот… В любом случае, ей хочется чего-то нового. Снова раздался щелчок фотоаппарата, а за ним — вспышка. Мелани в очередной раз что-то лениво и не особо заинтересованно сфотографировала — это была картина, грязная, но с интересным рисунком, которая неплохо сочеталась с этим темным коридором. Девушка поднесла фотоаппарат к лицу, чуть сгорбившись над ним, чтобы лучше рассмотреть снимок. Теперь стало совсем тихо — шаги ведь прекратились. Мрачно и нагнетающе тихо. Может, какой-нибудь эфириал притаился вон за теми руинами и теперь ждет подходящего момента, чтобы напасть? Но она над этим даже не задумывается. — Опять не то, — рассеянно шепнула Мелани и тяжело опустила камеру вниз, вновь осматриваясь по сторонам, старательно, но всё равно лениво что-то выискивая. Она пару раз прошагалась вперед, снова навела камеру, снова щелкнула и снова посмотрела на снимок, а затем, как обычно, расстроенно прошептала: — Нет, это не это. А что она вообще пытается найти? Это и есть поиск чего-то нового? Скорее всего да, именно так он и выглядит. Но всё равно как-то сомнительно. И всё равно надо попробовать. Может, это и не самый хороший способ, даже далеко не нормальный, но других она просто не видела. Другие попросту не помогли бы. Где ж еще можно, наконец, понять, чего хочешь и что нужно в этой жизни менять? Наверное, только в... кавернах... Вот подумает тут немного, а потом выйдет с чистой головой в свет. Хотя может даже такой чистой, что головы и вовсе не будет, — собственно, как и мыслей... В страшной тишине снова послышались тихие шаги, слабо отдающие эхом — Мелани двинулась дальше по коридору, придерживая лямку рюкзака одной рукой, пока в другой покоился розовый фотоаппарат. И девушка снова о чем-то глубоко задумалась, явно не находя покоя в этих мыслях, а после опустила голову к полу, разглядывая свои черные кроссовки, выглядывающие из-за широких джинсов. Она бродила по башням Баллет и, конечно, вместе с ней тут слоняется куча монстров, которые не поймешь по каким углам прячутся, но ее это не беспокоило от слова совсем и неясно почему. Мелани была гораздо более рассеянной и удивительно спокойной, чем на заданиях: при одном только упоминании о каверне ее бросало в дрожь, а при виде эфириалов так вообще застывала на месте и лишь умоляла о пощаде. И что с ней стало? Если бы здесь была замкомандира Янаги, она бы отчитала девушку за беспечность, а если бы с ней что-то случилось... Сокаку и Асаба распереживались бы. Наверное. Мелани сонно глядела на маленькие обломки под ногами и решительно, без секунды колебания, наступала на них, будто это было ее совестью. Честно говоря, она и сама не понимала, почему ей вдруг всё стало так безразлично. Она в конце концов вторглась на чужую территорию, от чего потом получит выговор или что похуже, но разве об этом кто-то узнает? Ну узнает и узнает. Ну и будь, что будет. Совершенно безразлично. И, наверное, вокруг было просто слишком темно, а единственное, что она видела перед собой было тем, что она ищет. А что она всё-таки ищет? Эти мысли окружили Мелани со всех сторон, зажимали и не давали выбраться, сколько бы раз она не отвечала, что ищет что-то новое. И после этого она всё равно думает об одном и том же, и не всегда понимает, откуда появляются эти мысли. Впрочем, она уже как-то смирилась и теперь даже не пытается выбраться. Просто перестала обращать на всё это внимание, сфокусировавшись лишь на одном: на холсте с красиво размазанной, яркой и сияющей, в каких-то местах бледной желтой краской. И этот холст нужно как можно быстрее превратить в картину, завораживающую и великолепную, которая так и будет привлекать к себе внимание любопытных зрителей — в особенности эту популярность. Эту не подвластную Мелани известность. Эта картина должна рассказать о ее маме, о том, с какой безумной страстью она хотела быть актрисой, известной актрисой: такой, о которой помнят, и будут помнить еще долго. Ее мама желала стать тем, кем восхищаются, той, чьего появления с трепетом ожидают увидеть восхищенные и поразительно яркие глаза, так и пронзающие насквозь эту сцену, залитую светом прожекторов. Ее звали Карли и ее имя никто не запомнил. Никто и не знал, что такая актриса вообще когда-то существовала. Что уж говорить об этом, если даже родная дочь понятия не имела, как выглядит ее мама. Прошло так много лет, но мечта никому не известной актрисы всё еще продолжает жить — этой проклятой популярности захотела и сама Мелани. Она однажды захотела стать тем, кто выделялся на фоне остальных, хотела быть кем-то особенным. Она стремилась к этому, бежала к этой популярности как в безумии, сколько себя помнит. И даже когда ненависть к себе от этой проклятой мечты валила через край, она бежала, спотыкалась и падала, но не останавливалась. Она рыдала, от злости впиваясь в шею пальцами, но всё равно упрямилась, ведь ее мечта была невыносимой — ее хотелось достичь. До безумия хотелось. И всё равно ее картины никому не нужны. И всё равно ее никто не запомнил. И всё равно она хочет стать... кем-то исключительным. С каждым разом поднимать кисть над холстом было всё мучительнее, до тошноты противно. Ее воротило от того, насколько бесполезно ее существование и от того, насколько простой она человек. Осознание ползло к ней слишком долго, но оно всё-таки приползло и тогда Мелани поняла, почему у нее ничего не получается. У нее нет таланта. Того, что было у ее мамы. Но почему такой особенный человек умер, а она, пустая душой и совершенная бездарность, осталась живой? Почему жизнь досталась именно ей? Почему? Из раза в раз задавать один и тот же вопрос и не получать на него совершенно никакого ответа Мелани однажды надоело. Она, наконец, поняла, на что ей дана жизнь. Она поняла, чем ей нужно жить — той же известностью, о которой мечтала мама. И для нее она нарисует картину, для нее станет моделью, — ведь актрисой ей, к сожалению, точно не быть, — для мамы она станет тем, кем можно... гордиться. Только вот в чем смысл? О маме всё равно после все забудут, сколько бы картин она ей ни посвятила, сколько бы ни говорила о печальной истории одной актрисы, утонувшей в своих мечтах так рано. И всё же что Мелани здесь ищет? Наверное... вдохновение. Девушка раздраженно фыркнула и пнула ногой пол, поднимая густую серую пыль в воздух. Над своими глупыми мыслями хотелось рассмеяться, но правда казалась слишком не смешной. Ни капли не веселой. Мелани болезненно нахмурилась и сжала лямку рюкзака сильнее, от чего костяшки пальцев побелели, еле-еле выделяясь на фоне и так бледной кожи. Она остановилась. Почему-то слезы сами тонкой струей побежали по щекам, обжигая их, как огнем. Девушка вся покрылась мурашками — в каверне было гораздо холоднее, будто время здесь навсегда остановилось осенью, сырой и неприятной. Вот бы сейчас под теплое одеяло прилечь, а потом незаметно для себя заснуть, но... нет. Почему нет? Просто нет. И всё-таки все ее размышления сводились к одному не очень приятному выводу. Мелани тихо выдохнула. Она стерла последние горячие капли слез с щек и проморгалась. Не нужно об этом думать. Единственное, что должно ее волновать — картина. Только вот совсем нет сил превращать этот холст во что-то... особенное. Она ведь так не умеет. Она ведь не сможет нарисовать ее прекрасной, совершенно идеальной. Ей бы для начала знать, как выглядит мама. Но от нее ведь осталось только имя. Девушка, наконец, пересекла этот длинный коридор и без капли сомнения завернула в другой, лишь пару раз глянув по сторонам. Никого здесь не было. Абсолютная тишина, прерываемая только ее собственными шагами. Мелани спустила рюкзак с плеча, несколько небрежно бросив его у стены, — фотоаппарат она бросила там же, — и сама уселась там же, обвив руками холодные колени. Напротив нее было огромное панорамное окно и ее ужасно запутанные сиреневые глаза смотрели именно туда, находя в этом сером виде какое-то... облегчение. За этим грязным стеклом и за теми мрачными облаками слабо проглядывало солнце. Было видно красивые развалины, точно искусство какого-то скульптора, которое вот-вот развалится и его уже никто не назовёт искусством. Девушка не глядя подобрала фотоаппарат с пола и щелкнула эти непримечательные развалины, посчитав, что это и есть то самое вдохновение, которое она ищет, но почему-то на фотографии это получилось совсем не так, как это выглядит в жизни: на экране просто две каменные плиты, будто сфотографированные для отчета от какого-то строителя. Мелани хмуро опустила камеру и недовольно поджала губы. Жаль, может кто-нибудь тоже назвал бы это искусством. Хотя нет, это глупо — только ей в голову приходят такие странные вещи. Впрочем, что за бред она несет! Девушка разочарованно помотала головой, параллельно с этим высовывая из рюкзака почти чистый холст, пару кистей и другой рукой — маленькую бутылку с водой, несколько тюбиков с краской и... там еще должна быть палитра, но она забыла ее дома. Удобно устроившись, она расположила полотно на коленях и принялась дорисовывать. Заместо палитры Мелани использовала один из валяющихся рядом камней — она выбрала самый ровный и красивый. Снова тишина и в ней слышно лишь слабые шорохи художественной работы. И больше ничего. Однако вскоре девушка презрительно хмыкнула, опустила кисть и прижалась головой к стене. Не идеально. Не слишком хорошо. Даже не близко к «нормально». Она ведь совсем не так выглядит! Хотя как она вообще выглядит? Да, впрочем, не важно! Здесь место не то, поэтому рисовать не получается, хотя причем тут место? Художник и в подворотне шедевр нарисовать сможет, а раз она не может, значит никакой она не художник! Не умеет она ничего. А хоть что-то она умеет? Нет? Мелани поникла головой к полу, сжала кисть в руке и раздраженно простонала — совсем ничего не получается, так, может, и не получится вовсе? Может и да, но ей в любом случае нужно найти это вдохновение и эти... перемены. Она снова выдохнула, отложила холст в сторону, спешно помыла кисти и сунула в рюкзак, затем подняла камень с пола, который использовала в качестве палитры, отбросила его в сторону непонятно зачем и, повесив на плечо сумку и взяв полотно в руки, ушла прочь из этого места. Куда Мелани направилась дальше, не знает даже она сама. Распорядитель вдруг остановился, — его белые уши дрогнули, — за ним застыли и сотрудники персонала. Ликаон, как будто учуяв что-то, изящно опустился к полу и провел по застывшей краске пальцем. О чем-то на мгновение задумавшись, он поднялся, взглянув на агентов: — Уверен, что этот след оставила пропавшая девушка. Если мои предположения верны, она покинула Башни Баллет около пяти часов назад. — И как она сюда попала? Далеко ведь идти придется, — полусонно пробормотала Эллен, хмуро глянув на каплю желтой краски на полу. Яркой желтой краски. — Скорее всего, она вошла в разлом в каверне, из-за которого переместилась сюда. И всё равно мне кажется это безрассудством, — распорядитель вздохнул и прижал палец к подбородку, стараясь собрать мысли в кучу. Всё-таки это очень утомительно: искать того, о ком почти что ничего не известно. — Мы должны понять, куда девушка направилась дальше, иначе добром это не кончится. Рина сдержанно кивнула: — Верно, Господин Ликаон. Однако... прошло уже три дня, поэтому я сомневаюсь, что за это время с мисс Мелани ничего не приключилось. Быть может, этот след от краски оставила вовсе не девушка. — Г-госпожа Рина, н-не говорите так, пожалуйста! — встревоженно заговорила Корин, резво помотав головой, как будто пытаясь избавиться от очень неприятных домыслов. — М-может быть, мисс Мелани уже покинула каверну?.. — Я в этом очень сомневаюсь, Корин. Такое решение не соответствует ее характеру, — распорядитель повернулся к Рине, — так же, как и то, что с девушкой случилось что-то плохое. Хотя в последнем я менее уверен, однако наш наниматель твердо стоит на том, что мисс Мелани жива: он утверждает, что такого произойти не может, но возможно, что Господин просто не в силах в это поверить. Все мы знаем, как опасны каверны. Какое-то время агенты молчали — каждый был занят своим делом: Ликаон мерно расхаживал по помещению, внимательно осматривая каждый уголок в попытках разглядеть улики, но по какой-то причине от этой девушки их всегда было слишком мало; Рина также принимала активное участие в поисках всяких зацепок — и вот, не без помощи Дризеллы и Анастеллы, ей удалось обнаружить разноцветный камень, который по какой-то причине застрял в обломках у стены в пару метрах отсюда. Эллен тоже старалась с чем-нибудь помочь, но, позевав пару раз, в итоге уснула прямо на полу. Корин пыталась ее разбудить, но у нее ничего не вышло, — впрочем, стоит признать, что это невозможно, — поэтому она бросила эту затею, решив искать улики с остальными. Однако что-то ее очень беспокоило и она, неуверенно глянув на спины Ликаона и Рины, всё же нарушила тишину своим шепотом: — А з-зачем мисс Мелани ушла в каверну? Она ведь п-простая девушка и, наверное, б-без всякого опыта в таком опасном деле... П-почему она ушла одна?.. Э-это ведь очень рискованно... — Абсолютно верно на этот вопрос я, к сожалению, ответить не смогу, но, полагаю, что это связанно с ее картинами. Только вот я не совсем понимаю, как именно, — распорядитель несколько разочарованно вздохнул, явно не представляя, как ему разгадать очередную головоломку, ответ к которой невероятно прост, однако для него... непонятен. Ликаон взглянул в окно — его алый глаз тут же зацепился за две красивые развалины, точно искусство какого-то скульптора, которое вот-вот развалится и вскоре перестанет быть чем-то красивым. — Разве все художники от недостатка вдохновения бегут в каверну? Хотя, может быть, я просто недостаточно разбираюсь в молодежи. — Дело совсем не в этом, босс. Распорядитель повернулся к Эллен, желая задать ей какой-то вопрос, но вот она снова закрыла глаза и задремала, оставив свои последние слова без всякого пояснения, что делало их еще более загадочными и ни капли не понятными для него. Что ж, оставалось лишь придержать свое любопытство до того момента, когда девушка соизволит проснуться. А сейчас нужно искать. И все они ищут не пойми что. Янаги молчаливо и крайне заинтересованно листала какой-то блокнот, иногда тихо хмыкая от удивления, а иногда задерживаясь на страничках подольше, явно размышляя о тех словах, что были красиво выведены кем-то на бумаге в этой книжке. Черной гелевой ручкой. И ведь только они одни, кажется, ничего не ищут.

«Я помню день, я помню время,

Как без тревоги длился час.

Бывали ль лучшие ведения,

Чем нагадала себе я в тот раз?

Воспользуйся моим общеньем,

Хоть без причины, хоть чуть-чуть!

Себя губить, рыдая в полном погружении,

Что хоть в тот день с улыбкой я заснуть могу».

Подпись:

«Посвящается кому-то очень и очень важному. И этому очень важному мне когда-нибудь хочется сказать “спасибо”».

«Какое горькое молчанье

В комнате моей стоит.

Свеча горела, ярко пела,

Но вскоре вовсе потемнела.

Я так хотел увидеть солнце

И простоять с тобой под ним,

И вновь увидеть ту улыбку,

В которой красовалась ты.

Но как печально было с нами

То небо, разгромив мечты.

Я уберусь отсюда прочь,

И память заметет следы».

Подпись:

«На это стихотворение меня вдохновила история моей мамы. Об этом мне рассказала бабушка и я… была просто вне себя от злости. Вот таким образом я и решила высказаться. С помощью стихотворения». Замкомандира прижала палец к губам и снова глубоко задумалась о смысле этих строк. Мелани никогда не рассказывала ей о своём прошлом — впрочем, она никому об этом не рассказывала. Да и в принципе она редко о себе говорит — лишь если ее спросят, и то не очень охотно. Хотя смотря на какую тему вопрос задать… Из тягостных размышлений ее вывел Харумаса, который слишком громко шуршал теми же страницами из того же блокнота, — правда, почему-то вырванными, — и шумно хмыкал, то ли поражаясь, то ли удивляясь тому, что ни одно из этих слов он не понимает. Янаги вздохнула и оторвалась от книжки: — Это Мелани так пишет? Просто чудесно. Асаба кивнул: — Она мне показала этот блокнот как-то раз. Я очень удивился, когда узнал, что Мелани еще и стихи писать умеет. — Вот оно как, — замкомандира перелистнула страницу, снова пробегаясь взглядом по строчкам. — Печальные они у нее в основном, но получается очень даже хорошо, — и вновь ее поглотили собственные мысли, каждый раз затягивающие ее всё глубже и глубже, пока, наверное, не достигнут дна. А есть ли там вообще дно? Интересно, но проверять не хочется. И всё-таки Мелани чем-то встревожена, что-то не дает ей покоя. И, может, Янаги упускает что-то очень важное, что также периодически цепляется за нее и никак не отдирается, однако замкомандира всего лишь выдохнула. Нет. Мелани бы так не сделала. — Я бы сказала, у нее талант. — Есть такое. Только она его редко кому показывает, а если и показывает, то стесняется, как... закомплексованная школьница какая-нибудь. Хотя, может, Мелани вообще никому эти стихи не показывала. Кроме меня... — Харумаса гордо хмыкнул и, словно бы что-то поняв, рассмеялся. — Ну Сокаку она по-любому не показывала, а значит, не считая тебя, Янаги, я первый! Ого. Вот это я особенный! — Она просто доверяет тебе, Асаба. — Да? Замкомандира тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью: — Раз Мелани тебе их показала, значит она считает тебя своим другом, — с этими словами она закрыла блокнот, что глухо стукнул, и нахмурилась — ее щеки стыдливо раскраснелись, будто девушка мысленно ругала себя за то, что читала эти стихотворения без разрешения самой Мелани, но Харумаса сам дал ей почитать и соблазн был слишком велик. И всё равно это не оправдание! — Я сделаю вид, что не видела этот блокнот — не хочу подрывать доверие Мелани. — Ладно. А я сделаю вид, что не показывал. Янаги несколько возмущенно кашлянула в кулак, будто призывая его хоть немного подумать о такой важной вещи, как доверие, и, кажется, он действительно понял ее тонкий, почти незаметный намек: Асаба сначала в недоумении обвел замкомандира взглядом, а затем сдвинул брови к переносице, вдруг осознав что-то неприятное. Он тяжело выдохнул через рот. — Н-да уж... подло я, конечно, поступил. Это было... некрасиво, признаю, — и снова Харумаса задумался, подмечая про себя, что делает это слишком часто. — Но почему она так холодно относится к нам? Мы ведь к ней со всей душой, со всем теплом... Я частенько ей помочь стараюсь, например, а она будто не видит этого! — он стал загибать пальцы: — Мелани почти всегда нас избегает, пропускает задания и тренировки даже чаще, чем я, и уж тем более не пытается отмазаться! Будто ей на всё плевать. Она точно отправилась в каверну с адекватными мыслями? — парень прикрыл глаза и медленно вздохнул, стараясь унять свое негодование — может, даже раздражение. — Ты точно не ошиблась, когда выбирала ее, Янаги? — Я не могла ошибиться. Мелани отличный воин, просто ей недостает уверенности. Пока что она не осознает свою силу, но однажды придёт время и тогда ей уже не нужна будет ничья помощь, — замкомандира вздернула брови и поправила очки. — Не стоит делать поспешные выводы. Ты ведь не хочешь разочаровывать Мелани, правда? Она всё-таки считает тебя своим другом. Но, раз ты так волнуешься, Асаба, можешь отправиться за ней в каверну и спросить у нее всё, что тебя интересует, лично. Парень лишь хмыкнул, его щеки слегка порозовели, но Янаги этого не заметила — он быстро от нее отвернулся. И ведь чем-то его это раздражало, заставляло каждый раз задумываться немного дольше, чем следует, заставляло... переживать. И ведь нет. Она такого не сделает. Между ними на какое-то время повисло неловкое молчание — Асаба, на удивление, прервал его первым: — Странные у нее стихи.

— Как продвигаются поиски?

— Добрый день, Господин. Мы всё еще ищем её: пока что у нас есть только небольшие зацепки, и мы лишь можем предполагать, куда девушка направилась.

— Ясно.

— Кхм. Прошу прощения за подобные вопросы, но вы не могли бы дать ещё несколько наводок о мисс Мелани? Это поможет нам найти ее как можно быстрее.

— ...

— Господин?

Он мрачно выдохнул. Хотелось бы закурить, но сигарет не было.

— Совсем ничего не знаю...