Одна только мысль о тебе

Сегодня пасмурно. И как на зло по радио играют старые и грустные песни, будто были записаны на первый в мире диктофон, который до этого окунули в воду раз десять. The Very Thought of You — Al Bowlly

Одна мысль о тебе —

и я забываю

о мелочах, что нужно делать каждому,

как ни крути.

Красочная, большая, но совершенно пустая сцена была залита ярким светом прожекторов, мягкого белоснежного и бледного розового цветов. На сцене никого нет, а зал весь заполнен — он громко шумел, перешептывался, смеялся и, наконец, кому-то аплодировал: удивительно пронзительно и звонко, хотя на сцене никто не появлялся и, похоже, появляться не собирался. Тогда кого они так хотят увидеть? Наверное, кого-то значимого и особенного, того, у кого определенно есть талант. И как же хорошо, что этот талант у нее был. Когда-то он был. Ужасно и невыносимо сильно хотелось пройтись к самой середине сцены и станцевать, — что умела она очень хорошо, — показаться всем тем людям, что сидели в зале. И как бы они смотрели? Какие слова произносили бы в своих мыслях? Ей очень хотелось знать. До безумия хотелось. Она слышала их непрекращающиеся, до мурашек оглушительные аплодисменты, слышала сводящий с ума шепот каждого присутствующего, больше похожий на шипение кучки разъяренных змей и чем-то — на скрип бесчисленных дверей. И ведь ей нравилась та головная боль, что приносила это сцена. Во всём шумном зале играла музыка, — кажется, джаз или что-то такое, — однако ни ритма, ни слов она разобрать не могла: песня тут же растворялась в шепоте полного зала людей в дорогих костюмах и платьях, которые не только переговаривались с другими зрителями, но и активно жестикулировали: то пальцем агрессивно указывая на сцену, то — дергающейся ладонью, но уже в каком-то восхищении. И невыносимый шепот напоминал ей эту проклятую популярность: неукротимую талантом и неподвластную для тех, кто не имеет ничего. Известность любит уникальность, она любит особенных, но, наверное, всё-таки больше предпочитает бриллианты — и те, у кого они есть, могут обойтись и без всякой уникальности. У нее этих бриллиантов не было. И что оставалось? Оставался только талант, а бриллианты — у кого-то другого. Что ж, эта известность... с ней ничего не поделаешь — приходилось где-то находить эти бриллианты. А ради этой популярности она станет безумной. И кто всё же удостоен чести появиться на этой огромной и тревожно пустой сцене, где прямо посередине застыл ужасно яркий, но в то же время мрачный свет? Почему под эти оглушительные и безумно долгие аплодисменты постоянно шепчущихся людей никто не выходит? И разве это выступление не должно было закончиться лет двадцать назад?.. Глубокая ночь. Луна не светит. Гудит телефон уже в который раз, ожидает, что кто-то где-то возьмет такой же в свои руки. Он чувствует себя виноватым, ему не спится — впрочем, ночью ему часто не спится, но сегодня вдруг стало как-то особенно тревожно. И он сидел на кровати, глядел в свои мысли. Электронный будильник на тумбочке слабо освещал комнату. Он видел, что с ней что-то не так, что что-то ее тревожит, но решил оставить всё как есть. Вряд ли что-то может произойти — так ему казалось. Он был слишком наивен в своих догадках. Он не думал, что она способна на такое, но, кажется, произошло кое-что серьезное. Кстати говоря, за окном даже звезд не видно. Наверное, он знал, что она чем-то на него похожа, поэтому недолюбливал, поэтому раздражала его своей недосказанностью. И всё же сейчас глубокая ночь — жива ли она еще? Как глупо. Как же он это не любит. Он тревожится. Ему никто так и не отвечает. Может быть, он попробует позвонить снова, но ведь и в четвертый раз она вряд ли ответит. Мелани лениво волочила ноги по потрескавшейся дороге, и эти ритмичные шаги отдавали глухим стуком в ее собственных ушах — кроме этого больше ничего не было слышно. Совершенная тишина, медленно сводящая с ума. Лишь собственные шаги были ее единственным звуком, единственным спасением от этой страшной паранойи, что уничтожила все ее мысли, превратив их в какое-то безумие. Вдохновение. Она всё еще ищет вдохновение и найти его здесь не просто. Где же оно прячется? По каким только углам? Она ничего не знает. Она даже не знает, для чего ей, собственно, так необходимо это вдохновение. Для картины ведь, очевидно! И для несносной популярности… и всё-таки только для этого? Новости о пропаже Мелани, наверное, уже неделю по новостям крутят, хотя может и больше недели — она точно не знала. Она и не знала, какой сейчас день недели, сколько сейчас времени там, снаружи. Все дни слиплись в один скучный и ужасно долгий день, будто это вообще было просто сном, но нет. Это самая что ни на есть реальность. И если вернуться к новостям... может, ее кто-нибудь уже запомнил? Может, где-нибудь какой-нибудь незнакомец проявил к пропавшей девушке... жалость? Мелани хотела бы надеяться, что кто-нибудь хоть что-то о ней подумал. Да хоть бы глупой посчитал, хоть бы... ненормальной — ей не принципиально. Главное, чтобы заметили. Это ведь можно считать шансом пропиариться и стать чуточку известной? Как бы то ни было, в этом деле все методы хороши. Девушка вдруг с неприязнью прищурилась: ей бы очень хотелось надеяться, что фотографию на новости ей выбрали более-менее нормальную. Ну не с паспорта же, верно? Если так, то это кошмар. Потому что на паспорте у нее кошмар... Мелани вздохнула, и эти мысли исчезли так же быстро, как и появились. Впрочем, это всё не важно: важнее всего найти вдохновение, но а если не получится, тогда тоже не важно. Не страшно, если она в итоге ничего не найдет. Она ведь в каверне, а тут всегда можно взять и... Сюда девушка добралась незаметно, без лишних глаз, а перед этим она забегала в какой-то дряхлый продуктовый магазинчик на окраине, чтобы купить немного еды: там никого, кроме смуглой и порядком уставшей от жизни кассирши, не было. Мелани мельком глянула по углам в поисках камер, — однако их не оказалось, — а затем, натянув капюшон к самому лицу и поправив красные солнцезащитные очки, прошлась к полкам с нескоропортящимися продуктами. Она, спешно осмотрев товары, схватила пару пачек с печеньем и консерву своими грязными руками, после чего, вдруг обернувшись, направилась к другой полке и как-то нервно взяла оттуда свежую булочку, будто эта булочка была единственной во всем мире уцелевшей едой и за ней при этом гнались всякие зомби: и за Мелани, и за сочной булочкой... Хотя, наверное, когда несколько дней не ешь нормальную пищу, обычный пирожок покажется деликатесом. Кудрявая кассирша с большими алыми губами тяжело вздохнула и, размышляя о чем-то своем, щекой оперлась о кулак. До странной и подозрительно грязной покупательницы ей никакого дела не было. Ну, подумаешь, кто-то странный. Таких странных посетителей и не сосчитаешь: как много их сюда заходило. То еле стоящих на ногах, то невменяемых, то еще что... Всё же окраина города — бедных тут полно. С такими приходится уживаться. Темнокожая женщина вытащила из кармана фартука пачку сигарет и зажигалку, зажала один папирос губами и подожгла — слабый дым тут же рассеялся в воздухе. Сбоку от нее на самой верхней полке стоял старый квадратный телевизор, экран весь в полосах. Сейчас там шли новости, в которых в очередной раз объявляли, что кого-то ищут и найти никак не могут — видимо, слишком хорошо этот кто-то скрывался. Почему-то с каждым днем это объявление о пропаже появлялось всё реже и реже. — За четыре дня не нашли что ли? — лениво проговорила кассир и, снова затянувшись, хрипло посмеялась. Мелани подняла свои мутные сиреневые глаза на виднеющийся из-за полок телевизор — ее капюшон чуть сполз и за ним стало видно серое, местами грязное лицо девушки и ее неопрятные пряди когда-то белоснежных волос. Где она ночует — представить страшно, а что ей движет — еще страшнее. — Тупые подростки. Как обычно себе приключений на одно место ищут. И ведь эта женщина была права. Разве человек, у которого всё в порядке с головой выберет... вот такое? Скитаться не пойми куда и где попало, так беспечно размышлять о своей безопасности, да и, в конце концов, совершенно наплевать на себя, на свой внешний вид. Определенно и абсолютно точно нет! И что с ней стало? Только пару дней назад Мелани была той, кто просто жить не мог без моды, без ежедневного чтения журналов, без рисования, без того зеленого чая из небольшого кафе и... без Секции шесть. Эта рутина наполняла ее, эта рутина заставляла чувствовать себя живой и этой рутине она всегда была рада. И было ли это поводом, чтобы уйти? Конечно нет. Без этих ежедневных вещей она бы не чувствовала себя собой. И сейчас... она и не чувствует. Тогда зачем Мелани ушла? Уже столько дней прошло, пора бы, наконец, придумать окончательный ответ, но всё никак не удавалось. Этих ответов у нее было слишком много и все они перечили друг другу, спорили и кусались, а компромиссов не находили. Но ведь когда-нибудь Мелани вернется обратно, и к этому моменту ей нужно будет дать ответ на этот вопрос. А когда этот ответ появится? Когда она вернется? Кудрявая женщина снова выдохнула сигаретный дым и, сощурившись, наконец обратила внимание на странную посетительницу, проглядывающуюся из-за полок: она прожигала ее своим в чем-то подозревающим и с каждым разом становящимся всё более настороженным взглядом. Кассир продолжала молча курить, не сводя с девушки строгих глаз, хотя, однозначно, хотела бы поинтересоваться, зачем она спряталась за капюшоном. Мелани спокойно прошла к прилавку и, не произнося ни слова, положила парочку товаров перед женщиной — та вскинула бровь, снова желая что-то узнать. Темная мозолистая рука лишь на мгновение застыла над продуктами, словно бы о чем-то подумывая, а затем, видимо, передумав, быстро схватила товары и пробила их. — Пятьсот сорок денни, — проговорила женщина, нервно постукивая по прилавку пальцем. Она не сводила с нее пристальный взгляд, пытаясь разглядеть лицо этой беловолосой покупательницы, но за длинным капюшоном и толстыми красными очками проглядывали только пряди волос. Новости закончились и следом по телевизору шла реклама с хриплой мелодией и таким же хриплым от запылившихся динамиков голосом. Девушка молча положила деньги на стол, спешно собрала купленное и поспешила к выходу, явно заметив, как рука кассира потянулась к телефону около стойки. Поправив рюкзак на плече, Мелани открыла тяжелую стеклянную дверь — позади себя она слышала тихую и чем-то тревожную мелодию с телевизора. Она не думала ни о чем другом, кроме как уйти отсюда куда подальше, она не понимала, почему ей вдруг стало так страшно — наверное, она боялась, что ее найдут, что вернут обратно... А ей ведь не хотелось возвращаться. Думать тошно о том, как она вновь вернется к своей привычной и до ужаса предсказуемой рутине, однако в то же время ей очень хотелось продолжать жить такую жизнь: ничего не менять, заниматься обыденными делами... Но так чего она хочет? Что ей всё-таки надо? Лишь слова из рекламы заставили ее на мгновение замешкаться перед открытой дверью, а руки — дрогнуть. Мелани нахмурилась, словно что-то пытаясь осознать, и вышла, захлопнув за собой тяжелую дверь.

«Боже! О чем ты мечтаешь? О чем ты только мечтаешь!»

Пробежавшись до какого-то темного переулка, девушка, наконец, замедлилась. Она быстро выровняла дыхание и, скинув рюкзак с одного плеча, расстегнула его и вытащила оттуда холодную, но свежую булочку. Конечно, хотелось бы, чтобы она была горячей, и чтобы рядом стоял такой же горячий чай, но что поделать. Всё же это лучше, чем остаться совсем без булочки. Мелани откусила кусочек и призадумалась. У нее в рюкзаке на всякий случай припасены медикаменты и специальные маски — вдруг заразится или от эфира плохо станет. В ее случае такой исход очень даже возможен, однако еще ни разу за всё то время, что она здесь бродила, эти припасы ей не пригодились. Более того, где бы она не ходила, ей еще ни разу не приходилось сталкиваться с тем опасным и бесцветным дымом, что и вызывает то самое заражение. Может, она просто этого не замечает? Странно это всё, но Мелани сильно не морочила себе голову, продолжая неспеша уничтожать булочку. Может, ей просто повезло. И всё-таки девушка не ко всему относится так беспечно и так равнодушно: более всего или, наверное, даже единственное, о чем она переживает, это... ее же пропажа. Никто ведь не знает, зачем Мелани это сделала, никто не знает, что произошло на самом деле. Ее ведь правда ищут, о ней ведь правда волнуются... Интересно, а... коллеги тоже? Что они сейчас делают, что думают? Наверное, Сокаку переживает за нее больше всех, хотя почему больше? Другие из Секции тоже, скорее всего, места себе не находят. Так и зачем Мелани заставляет их волноваться? Просто потому, что она глупая. Просто потому, что больная на всю голову. От той мысли, что коллеги, видно, хотят, чтобы она вернулась, ей действительно хотелось вернуться назад. Мелани... соскучилась по ним. По ним всем. Ей так не хватает той Сокаку, что часто пыталась ее развеселить и влить в их небольшой, но дружный коллектив, ей так не хватает Янаги, которая к ней почему-то относится слишком по-доброму, — она еще ни разу не ругала Мелани за те постоянные выходки, что она себе позволяла и... позволяет до сих пор, — ей недостает той вечно молчаливой и всегда серьезной Мияби, что иногда волнуется за нее, что не относится к ней презрительно — Мелани прекрасно видит это за строгим взглядом командира, — ну, или просто хочет надеяться, что видит. И... ей не хватает Харумасы. Ей не хватает того, кто... более всего был ей не очень-то и рад. Но это было только по началу — сейчас уже не так, ну, или же она опять просто хочет в это слепо верить. Впрочем, может быть, он и сейчас ее не сильно-то любит, но по крайней мере не показывает этого открыто. Да и Асаба часто ей помогал, часто выбирался с ней на задания — хотя его, скорее всего, просто заставляли это делать, но тем не менее Мелани успела к нему привязаться и... даже подружиться. Она ведь еще и стихи ему свои показывала... И этот блокнот она забыла в офисе. Девушка тихо выдохнула и нахмурилась, проглатывая последний кусочек булочки. Он ведь не будет пользоваться ее забывчивостью, верно? Он ведь не будет использовать ее блокнот как сборник анекдотов? Наверное, нет. Зачем ему над ней смеяться. Не надо ведь? Нет, правильно? Не будет же, да? Это ведь не смешно? И Мелани выдохнула снова. Уже порядком измученно. Ни лиц, ни голосов она не помнит. Она не помнит, кем были ее родители и как они выглядели, словно бы их никогда не существовало, словно бы они могли обитать только в воспоминаниях: лживых и никогда не существовавших на самом деле. Но это ведь не так. Она точно знала, что ее родители когда-то были. Когда-то рядом с ней. Иначе откуда бы она появилась? Откуда она бы знала имя Карли? И всё же они оба куда-то исчезли. Мелани была слишком маленькой, чтобы всё это запомнить — в ее памяти остались лишь смутные и размытые слова родителей. И это единственное, что доказывало их такое нереалистичное существование. — ######, какого цвета твоя мечта? — ее ласковый голос был тихим и невероятно нежным, но в нем была какая-то еле заметная хрипота. — Странные вопросы ты задаешь, Карли... Красного, наверное, — его голос был грубым, но не настолько, чтобы быть жестоким, и бархатным, как и полагается мужчине. — Красный — самый яркий цвет, — она как будто смирилась с чем-то, пока произносила эти слова. — А у меня жёлтого. Это очень яркий цвет, красивый и ослепляющий, как солнышко, но тусклый. Тусклый на фоне таких же ярких цветов, — она помолчала. — Понимаешь? — он молчал тоже. — Ты понимаешь? Они молчали оба. Страшная и жуткая тишина, как будто этой тишины и не существовало. Как будто они оба перестали в этой тишине существовать. Было так темно. Видели ли они друг друга? Впрочем, они просто оба молчали. — Не совсем. И тишина наступила снова. Ничего не слышно. Абсолютная пустота. Ничего не существует. И когда только они разговаривали? — Твоя мечта очень смелого цвета. Она наполнена страстью и восхищением, — она заговорила вновь, и ее голос казался слабым. — Твою красную мечту будет видно ото всюду. Ее все заметят, к ней захотят прикоснуться. Впрочем, я и не удивлена. Ты и есть та известность, о которой я так лелею. Карли была той, кто просто не мог жить без моды, без тех энергичных, сымпровизированных ею самой и в то же время изящных танцев. Ей всегда говорили, что она великолепно танцует, что все платья на ней сидят идеально и, наверное, не было ничего, что бы ей не подходило. И этой прекрасной дамой, словно бы сбежавшей с иллюстрации новой одежды какого-нибудь дизайнера, была Карли. Она была высокой и элегантной, тоненькой и невероятно красивой, бледнокожей, голубоглазой, она обожала джаз и... разве нужны еще слова, чтобы описать ее привлекательность? Манящую и в то же время отталкивающую. Наверное, нет. Больше ничего о ней не скажешь — только лишь то, что за ее прелестями скрывалось безумие. Невообразимое безумие. Карли не была той, кто подходил под стандарт красоты девушек 60-х годов, она не была ошеломительной моделью, как, например, Твигги или Джин Шримптон: на их фоне она выделялась, и выделялась главным образом красиво. С самого детства в ней сиял луч этой самой моды, может — даже надежды на славу. И ведь были все причины так считать. Ее семья была бедна, — даже покупка радио считалась для них роскошью, о домашнем телефоне речи и не шло, — а тут... как с небес упала Карли со своими платьями и невообразимыми мечтами. Конечно, ничего из этого у нее не было и исполниться не могло — оставались лишь танцы. Ноги у нее, к счастью, были, да и куски ткани тоже, поэтому танцы с простынею вместо юбки были единственным, что она могла себе позволить. Впрочем, большего Карли и не нужно было — однако ровно до того момента, как у нее в семье появился телевизор: самый дешевый, который они только смогли найти. И в тот момент она узнала, что из себя представляет эта известность. Эта проклятая популярность. Наверное, почти тогда же Карли осознала, кем она может стать и кем она хочет быть. У нее было всё для этого, у нее имелся этот самый талант, была та самая особенность и неповторимость, но... известность всем этим не подкупишь — она любит немного другое. Она любит бриллианты, она любит золото, любит шум, грозные аплодисменты и... щепотку безумия. И как раз-таки из этого у Карли не было ничего. Но она пыталась этого добиться, собирала эту популярность по кусочкам: была возможность потанцевать где-нибудь на мероприятии или же в каком-нибудь баре — она танцевала, если появлялся шанс попробовать себя на кастингах, даже если это было совсем не в ее городе — она, не раздумывая, соглашалась и, конечно же, за все траты на поездки и на наряды старалась платить сама. Помимо всего этого, Карли, продвинувшись до определенного уровня своей так называемой карьеры, стала откликаться на любые предложения о сьемках, даже на самые подозрительные, которые, обычно, были адресованы не конкретно ей, но которые висели где-нибудь на стене дома или на столбе, с незамысловатой напечатанной надписью. Так и зародилось это «безумие». И ради этой популярности она действительно была готова стать немного сумасшедшей: усталость для нее стала привычным состоянием, а четырехчасовой сон — обычным явлением, но мечта о том, что однажды для нее откроются двери к известности, к тому недоступному миру заставляла ее терпеть все эти неудобства. Более того, со временем Карли просто перестала их замечать. И, конечно, ее безумие проявлялось не в том, что для этого она бесчеловечно избавлялась от конкурентов или связалась с мафией, чтобы они проделали ей дорогу к мечте. Нет. Карли не была жестокой, чтобы пользоваться такими способами. Она была безумна в другом. Так она и дошла по этой проклятой лестнице к одному мужчине, которого Мелани с трудом могла назвать отцом. Что у него было с Карли или была ли вообще между ними любовь — знали, видно, только они сами, но даже без возможности спросить у них напрямую, можно было догадаться, что романтикой там и не пахло. Ровно как и не пахло простой жалостью. Этот мужчина, этот мерзавец, этот эгоист и... абсолютный урод позволял себе поднимать руку на Карли, — и не один раз, и даже не десять, — его совершенно не заботили мечты этой выскочки, ее идиотские стремления. Более того, он ни раз повторял ей, что она ничего не добьется, что она и гроша не будет стоить на сцене. Она — лишь слабая женщина, и место ей только в борделе. Лишь там о ней будут мечтать, только там ее будут желать. И всё это лишь мужчины. Этот выродок как-то хотел и Мелани выбросить из дома: просто взять и выставить за дверь, как вшивого щенка; но девочке вовремя помогли родственники мамы и забрали ее к себе — после этого Мелани больше никогда не видела своего отца. Она и не помнила о нем ничего. На тот момент ей было всего пять лет. Из-за него Карли стала больной. Из-за него она заразилась редким неизлечимым заболеванием — синдромом злокачественной устойчивости к эфиру. Это произошло только из-за него и исключительно по его вине — это подтвердили и сами врачи. Разве могли быть еще причины, чтобы ненавидеть его еще сильнее? Наверное, это было пиком, вершиной ненависти. Она все меньше и меньше кружила по дому, напевая себе что-то под нос, всё тише и тише она напевала какой-нибудь очередной джаз. Вскоре Карли умерла — так же тихо и с вечной музыкой в душе. Никто не знал о актрисе, которая вздохнула в последний раз этой ночью, никто не знал, что такая вообще когда-то существовала. У нее так и не получилось выбраться на большую сцену, и хотя эта ее мечта была всего в пару шагах от нее самой, болезнь забрала свое: и ее безумие, и талант, и… известность. Через каких-то пару дней о ней или, вернее, о той «восходящей звезде» уже никто не помнил. Все запомнили Карли именно как... Карли. Просто Карли, когда-то мечтающую о карьере актрисы. Без фамилии и прозвищ, без черт лица, без какой-либо еще информации, что могла бы сказать о ее личности или о ее участии в мире славы. Она была неизвестной и, впрочем, такой навсегда и осталась — может, кто-то специально стер ее личность, чтобы о ее существовании никто даже не догадывался или о ней просто все забыли? Узнать невозможно, ведь о ней никто не знает. И всё-таки только тогда Мелани поняла, что ее мама хотела сказать, когда говорила тому подонку о цветах. Может быть, если бы мама не была столь одержима этой проклятой популярностью, может, если бы она не усугубляла свою болезнь танцами и постоянными переработками, она бы выжила? Возможно, так оно и есть, однако Карли, кажется, не могла представить свою жизнь иначе, без всей этой игры в актрису. Сложно понять, что было, если бы она выжила. Скорее всего, всё равно бы рано умерла и навсегда забыла бы о своей мечте. Известность — вещь очень неоднозначная, коварная и ненадежная. Она точно не любит больных. Тут талант тем более ничем не поможет. И... если так подумать, болезнь мамы Мелани начала развиваться уже после беременности. Так может танцы тут и вовсе были не причем — может, в этом виновата сама Мелани? И если снова так подумать, всё вполне логично. Осознавать это ей было невыносимо и мучительно больно. От этих мыслей Мелани сходила с ума. От этой страшной причины она захлебывалась в чувстве вины и никак не могла найти себе места: хотя бы одного крошечного и спокойного уголочка, где вина не пожирала бы ее заживо. Она никак не могла понять, почему живой осталась именно она, почему никто не захотел прикончить ее от обиды, от ненависти к тому, что у талантливой родилась абсолютная бездарность. Может, они просто не были настолько безумными. И всё же, если бы не ее ублюдок отец — мама бы осталась жива. Если бы только всё можно было изменить, если бы Мелани только не родилась... Впрочем, сейчас это уже не важно: какой смысл думать о том, что бы было, если ее не существует уже как пятнадцать лет? Наверное, смысла не было. Наверное. И почему она вдруг решила об этом вспомнить? Разве еще не надоело? Видимо, не надоест никогда. Впрочем, о чем ей еще думать, пока она бесцельно шныряет по каверне, уже даже не понимая, насколько глубоко занесли ее собственные ноги. Всё здесь было одинаковое. Быть может, Мелани вообще кругами ходит, но что-то ее это совсем не волновало: бездушные сиреневые глаза слипались и теперь казались еще более сонными. В голове все мысли перемешались и стали одной цельной мыслью — если ее попытаться выразить словами, ничего вразумительного не получится, даже сути понять не получится: одно будет твердить о желании прилечь поспать, другое — о том, о чем вообще думать не стоит. Может, заражение уже пошло, и она скоро умрет? Может и так, а может и не так. Ну и пусть, если так. Умереть в таком месте, где её никто не видит, самое лучшее, что она может себе представить... Интересно, а кто-то уже догадался?.. Мелани снова медленно моргнула, чувствуя, как разлипать глаза становится всё сложнее, и подняла голову на какой-то полуразрушенный магазинчик, возникший у нее на пути. Она лениво проморгалась и заглянула в окно — кажется, когда-то это был бутик с одеждой. Стеклянные двери, лишь в некоторых местах покрытые трещинами, были заперты. Всего в метре от магазинчика стоял большой покосившийся фонарный столб — он чудом работал, судорожно мигая слабым желтым светом. Такой умиротворенный и одинокий столб стоял в тишине... и вдруг стеклянные двери с оглушительным треском лопнули и поломались. Ну, сделать это мог только один человек, конечно же. Мелани перешагнула через толстые куски стекла и зашла внутрь помещения — чем глубже уходили стены, тем хуже туда проникал свет, но девушка, в принципе, всё прекрасно видела. Она осмотрелась: везде валялись грязные платья, некоторые из которых наверняка, в силу безопасности, уже не были пригодны для использования. На потрескавшейся и полугнилой стойке валялась какая-то пыльная коробка. Мелани подошла поближе — с другой стороны на ней была еле видная надпись: «для выступления!». Девушка аккуратно, как будто обращаясь с новой и еще кому-то нужной вещью, раскрыла ее — внутри лежало блестящее красное платье, совсем непохожее на остальные, валяющиеся здесь. Этот превосходный кусок ткани валялся в коробке, скрытый ото всех глаз. Неужели такую красоту можно было оставить здесь, не показав всему миру? Наверное, всё из-за того, что платье всего лишь валялось в коробке. Его попросту никто не видел. Безжизненные, почти выцветшие глаза Мелани вдруг перестали слипаться и засияли, снова становясь такими же яркими, как тогда, как раньше. Ее алые губы вздрагивали, непроизвольно поднимаясь к самым щекам, но девушка пыталась их опустить и всё тщетно. Она улыбнулась. Что-то ее вдруг осенило, и она спешно вытащила платье из коробки, выбираясь с ним наружу. Неужели это то? Неужели то странное вдохновение, наконец, нашло ее? Кажется, это странное и было тем, что она искала и так долго не могла найти. Столько мучительных часов отчаянных поисков и... это случилось. Неужели теперь всё получится? Всё станет как прежде? Мелани присела на бетонную дорожку — тоже вся в трещинах — и стала красиво укладывать на нее алое платье, разглаживая все складки пальцами и любуясь каждым уголочком этого чуда. И что за идея на нее вдруг снизошла, не особо понимает даже она сама. Просто... это платье было таким же, как ее мама: скрытым ото всех глаз, запылившимся и навсегда запертым в коробке. Девушка вытащила из сумки фотоаппарат, затем отошла немного подальше и, прикрыв один глаз, сделала пару фотографий. И снова похоже на отчет какого-то строителя, который решил скинуть фотки в общий чат, чтобы поприкалываться и поинтересоваться, кто из друзей потерял это шикарное платье. Ее сиреневые глаза стали еще ярче — почти что ядерно-фиолетовыми — и ее осенила новая идея: а может забрать платье с собой? Хотя... вдруг оно уже пропиталось эфиром? Ну и ладно. Как будто пару фотографий ей будет достаточно. Мелани спешно, но со всей нежностью и осторожностью сунула платье в рюкзак, затем уселась на пол у того погнутого столба, оперевшись о него спиной. Она ссутулилась над фотоаппаратом, трепетно, но с некоторой критичностью отбирая самые лучшие фотографии — впрочем, почти все они были одинаковые. Кажется, такой живой и проникшейся чем-то она давно себя не ощущала. Будто... ну, и вот опять мысли в один комок сплелись. Словами никак не выразить. Девушка вытащила холст из сумки, кисти, краски, дотянулась до камня неподалеку и вновь начала творить. Мысли ничего сказать не могли, а вот руки кричали и выражались кистями, объясняя, что за вдохновение на нее вдруг опустилось, словно ядовитый дым. Быть может, она от него умрет. На холсте она уверенно и быстро написала очертания красного, несколько облегающего и блестящего платья, а также — шляпки. Длинной, загадочной и темной. Наверное, именно такое платье лучше всего смотрелось бы на маме, хотя на ней бы все смотрелось идеально. И всё равно это лучше всего.

Кто-то звонит. Кто-то звонит очень долго, но никто так и не решается остановить этот противный звон. Наверное, тот, кто звонит, уже отчаялся и сейчас повесит трубку, но тот, кому звонили, вдруг снял телефон.

— У меня получается!

Заговорил тот, кто звонил.

— Что получается?

Задался вопросом тот, кому звонили.

— …

— Ой…

— Что «ой»?

— Нет. Ничего не получается. И не получалось.