Это почти сработало

Радио. It Almost Worked — TV Girl

Она попробовала.

Закрыла глаза,

Не зная, как это будет ощущаться.

Она просто надеялась, что это не будет больно.

И это почти сработало.

Впервые пошел дождь. За всё то время, что Мелани провела здесь, в этой дыре, дождя никогда не было. Впрочем, это явление в кавернах ей никогда не приходилось видеть, поэтому сегодняшний день наверняка был для нее каким-то чудом, был каким-то... особенным — и не только по этой причине: наверное, еще и по той, что Мелани до сих пор живая и невредимая. Уже так много времени прошло, а с ней до сих пор ничего серьезного не случилось, что странновато. И ведь нет у нее какого-то особенного опыта — у нее в принципе никакого опыта не было. Может, и в правду чудо? Но ей это казалось совершенно безразличным. Плевать она хотела на то, что за удача ее преследует, плевать, что она до сих пор живая, вообще всё равно на эту картину, вообще на всё... Быть может, если бы у Мелани был выбор, она бы предпочла оставить эту удачу где-нибудь позади. И моросящий дождь стучал по обломкам, по потрескавшейся дороге. Девушка съежилась — на ее холодной, почти синей коже тут же выступили мурашки. Она с тихим стоном уткнулась головой в колени и сжала локти пальцами еще сильнее, пытаясь хоть как-то согреться, но дождь не щадил: он шумно бил по земле, разлетался во все стороны и, наверное, только усиливался. Мелани спряталась за какой-то металлической завесой, — видимо, оставшейся от какой-то постройки, — которая не очень-то и помогала: ледяные капли отскакивали от земли и попадали прямо по грязным штанам девушки, после чего стекали вниз прямо на ее пыльные и неопрятные кроссовки. И она когда-нибудь видела дождь? Наверное, не один раз. Их было много. Этих дождей она видела много... Ее бледно-сиреневые и мутные глаза устремились наверх, на темные и густые тучи, с которых лил этот мучительный дождь. Он будто плакал за нее, разливался по всем щелям каверны, как и она сама от того, что уже совсем ничего не понимает. Все мысли перемешались в кучу — теперь настолько огромную, что она с трудом удерживала всё это у себя в голове. И как бы только эти мысли не вывалились за край... Они спорили и спорили, разбивались на лагеря, воевали и умирали... и чего эти мысли только не делали. От такого бесконечного потока всякого дерьма, наверное, каждый сошел бы с ума, каждый потерял бы рассудок и... Мелани, скорее всего, тоже. Как бы то ни было, она уже выглядит... слегка потрепанной: взгляд пустой, почти мертвый, сама она ужасно грязная и... потерянная. Она кошмарно устала от этих бесконечных скитаний по кавернам, измучилась от вечного одиночества, но другой жизни она... не заслуживает. Она ведь ничего не умеет, а потому и пользы от нее совершенно никакой. У нее нет ни таланта, ни каких-либо стремлений, у нее нет ничего. Так и кто обрадуется ее возвращению? Вряд ли кто-то такой искренний найдется. Таких в ее окружении, видимо, нет. И не будет. Дождь совсем немного успокоился — стало совсем немного теплее, а через какое-то время он и вовсе стих, и как-то слишком быстро. Мелани измученно выдохнула и задумалась. Она проживает свое бессмысленное существование в глупых поисках себя, в своих глупых соображениях... Интересно, и сколько ей так жить осталось? Как долго эти мучительно медленные дни будут продолжаться? Когда уже этот конец наступит? Да когда она сдохнет, наконец? Безразличие в ее потерянных и бледных глазах стало еще более безразличным — она неторопливо проваливалась в очередной беспокойный сон. И снова она проспит какой-нибудь жалкий час, как обычно. И вообще... она ведь обещала вернуться. Доказывала самой себе, что обязательно вернется назад, но... всё-таки она искала не перемены и не что-то другое. Она вообще ничего не хотела находить — напротив, она хотела потеряться, затеряться в самых глубинах своего помешанного на неудачах рассудка — и так, чтобы ее никогда и ни за что не нашли. Мелани склонила голову набок, чувствуя, как мозг постепенно проваливается в сон, но кто-то где-то далеко кричит и не дает хоть немного расслабиться. Девушка приоткрыла дрожащие веки, надеясь, что ей всего лишь показалось, померещилось, однако крик повторился — и это были не просто чьи-то раздражающие вопли, а просьба о помощи. Мелани с рассеянным стоном поднялась с холодного пола и, закинув рюкзак на плечо, а картину устроив в руке, — совать в сумку не вариант, иначе краска размажется, — спешно поплелась в сторону криков, всё еще слепо надеясь, что ей просто мерещится от слишком долгого пребывания в каверне. Живот урчал от голода, просил хоть что-нибудь скушать, а голова болела — и всё из-за того, что девушка никак не могла выспаться. Впрочем, ей хотя бы просто поспать пару часиков спокойно... К сожалению, крики ей не померещились: чуть поодаль от Мелани на холодном бетоне сидела какая-то компания подростков — их было трое — и, кажется, сидели они вокруг какого-то человека — скорее всего, этому человеку стало плохо от эфира, а эти глупые дети с собой даже банальной аптечки не взяли. Тупые подростки. Как обычно себе приключения на одно место ищут. Впрочем, Мелани было как-то всё равно, что эти человеки тут забыли: ей главное помочь. Всё-таки она, можно сказать, часть Секции шесть — и хотя бы об этом она не забыла. И... не очень-то и хочет забывать. А надо бы забыть! Девушка остановилась перед подростками — те испуганно подняли головы на нее и тут же замерли, заметив ее холодный, почти уничтожающий взгляд: — Ей плохо? — О-откуда в-вы... Да. Мы не знали, что ей станет так плохо от эфира, — затараторил парень с темными волосами. Мелани молча села на колени и положила картину на землю, после чего спустила рюкзак с плеча и стала в нем копошиться, вытаскивая оттуда какие-то медикаменты — подростки с опаской наблюдали за ней, пытаясь понять, кто она, собственно, такая. На военнослужащего не походила, да и одежда какая-то сильно обычная, к тому же вся в пыли... Когда эта девушка вообще в последний раз мылась?.. Другой парень, — со светлыми волосами, — наконец, обратил внимание на единственную незапятнанную картину, которая аккуратно лежала неподалеку от странной незнакомки и, видимо, как самый смелый из всей компании, бесстрашно заглянул ей прямо в глаза: — Вы художник? — Типа того. — А что вы делаете в таком опас-сно... О-ой!! — светловолосый парень вдруг отодвинулся назад, случайно заметив какую-то странную длинную палку с острым лезвием, торчащую из ее сумки. Мелани удивленно подняла на него глаза — тому подростку показалось, что от ее взгляда исходит леденящим мраком, а мутные сиреневые зрачки, пронзающие его стальным взглядом, смотрели прямо в душу. Похоже, она пришла, чтобы их всех убить... — Что вы здесь делаете? Тут ведь эфириалы бродят. Не боитесь? — нотки стали и ужасного холода в ее невозмутимом, прирожденном к убийству голосе заставили подростков вздрогнуть и с трудом проглотить давящую слюну в горле. — Каверна-то новая. Вряд-ли тут так быстро появятся монстры, н-наверное... — тихо отозвалась склонившаяся над землей девушка. Она тяжело вздыхала. Кажется, от давления эфира у нее кружилась голова.        Мелани с угрожающим щелчком выдавила таблетку из блистера: — Глупая. Они здесь есть. — А вы откуда знаете? В-вы специалист по кавернам? — Нет, чушь. Просто чувствую, что они рядом, — ее слова незаметно для нее самой прозвучали слишком загадочно и... слишком жутко: будто предупреждение, будто последние слова перед тем, как убить свидетелей, от чего подростки невольно вздрогнули снова. — Вы не ответили на мой вопрос. — Т-точно, извините... Мы всего лишь хотим раскрутиться на экстремальной обложке для нашего нового альбома. Сделаем необычную фоточку, и фанаты как рекой польются, — девушка тихо и болезненно простонала от ноющей боли в голове, но несмотря на это ее слова пылали страстью и... всё-таки идиотским безумием. — Вы... можете нам помочь? — Не польются, — отрешенно бросила Мелани. — В таком случае о своей популярности вы заявите только по новостям, когда вас объявят жертвами эфириалов. Из-за какой-то глупой популярности. Ее голос вдруг стал грубее. Эта странная незнакомка явно была недовольна, кошмарно недовольна, однако она даже не хмурилась — была всё такой же спокойной, немного поникшей и сонливой. Какое-то время они сидели в давящей тишине, в которой эта жуткая девушка снова негромко копошилась в своем рюкзаке, вытаскивая оттуда воду и влажные салфетки. — Вам когда-нибудь доводилось быть известной? — слабо прошептала та девушка. — Нет. А зачем? — Ну как же? Чтобы о Вас все писали, вами восхищались и знали, что в мире есть вот такой человек, — она тускло улыбнулась. — И поэтому я бы хотела, чтобы у меня было хотя бы пятьсот тысяч подписчиков. — Хотя бы? — А что здесь такого? Как по мне нормально. Я думаю, моё творчество такого достойно. — Плохо думаешь, значит, — Мелани тихо выдохнула. — А сейчас у тебя сколько подписчиков? — Пятьсот... Но уже почти шестьсот. Мелани промолчала, роясь в своей сумке, из которой постоянно что-то звякало. Наверное, металл... — Ты каких исполнителей обычно слушаешь? — Ну, разных… — Популярных? — В основном да. Мелани вздохнула. Даже как-то печально. — Знаешь, бывают талантливые люди, подающие надежды и имеющие шанс на успех. Но лишь имеющие, — девушка, наконец, подняла на нее глаза. Та девушка была какой-то бледной. — Многие из них вообще не становятся известными и в итоге забываются. О таких талантах потом никто не вспомнит. Даже собственные дети, — Мелани досадно сжала лямку рюкзака и прикрыла свои тяжелые веки, так сильно мечтающие захлопнуться навсегда. — Талант и мечты можно загубить очень легко. Достаточно одного эгоистичного человека — и все пойдет прахом, — девушка вновь приоткрыла свои дрожащие веки и обвела молчаливых подростков взглядом, тут же заметив, что они все вылупились на нее, — в основном испуганно, — и она снова опустила глаза. — Простите. Просто хотелось высказаться. Наверное, я это к тому, что нужно... ценить то, что имеем. Так что ты цени и пятьсот своих подписчиков. Мелани быстро закрыла сумку, будто пряча в ней свою самую страшную тайну, и подобралась ближе к зараженной девушке — светловолосый парень испуганно переглянулся с другим, — темноволосым, — а затем вновь стал осторожно поглядывать на Мелани. Как он заметил, ее взгляд взволнованно заблуждал по округе, словно бы она поняла, что ее начали в чем-то подозревать, а значит нужно как можно быстрее избавиться от свидетелей... — Выпей это. Немного поможет от головной боли, — Мелани любезно протянула девушке бутылку с водой и таблетку — та тихо поблагодарила ее, потянувшись за лекарством. Фиолетовые злодейские глаза Мелани были опущены к полу. Похоже, она к чему-то готовилась... — С-стой, Ида! Не пей это! — темноволосый парень, снова переглянувшись с другом, отбил бутылку и таблетку у подозрительной незнакомки из рук, а светловолосый, пока та еще ничего не успела понять, откинул ее рюкзак в сторону. Фух, опасность ликвидирована. Темноволосый подросток сел перед зараженной девушкой, закрывая ее своим телом от неизвестной и очень странной личности: — Т-ты ведь не просто какой-то художник! Ха! Думала мы так просто тебе поверим? — Нормальный художник не стал бы шастать по кавернам и уж тем более носить с собой это странное лезвие! Мелани растерянно подняла на них глаза, мельком пробежавшись взглядом по лицу каждого: все они смотрели на нее, как на врага, как на ужасное чудовище, и почему-то ни у одного в глазах не отражалось... доверие. Почему-то никто не верил, что она всего лишь хотела им помочь. И от этих взглядов, осуждающих и враждебных, ей хотелось убежать прочь, однако получилось только опустить глаза к земле и сгорбиться. Ее тело вдруг отдало неприятным жаром и мрачная тишина, которую никто не хотел нарушать, стала для нее... постыдной и унизительной. Она уже успела позабыть это противное чувство. Потеть от страха. Ее руки стали заметно дрожать, в голове помутнело. Неужели она и в правду похожа на какую-то убийцу? Неужели она... такая странная? — Слушай, Ачжу, помнишь какую-то девку по новостям показывали? — заговорил светловолосый парень и отошел назад, всё никак не сводя с незнакомки глаз. — Д-да, помню. Хочешь сказать, это... она? — Ну конечно! Кто ж еще! — подросток незаметно махнул рукой своему другу, призывая его отодвинуться от этой чокнутой и замызганной — тот, нахмурившись, быстро подхватил Иду на руки и на коленях отполз назад. — К-капец ты жуткая... И это тебя почти неделю найти не могут? Ты... точно обычный человек, а? — Т-ты что специально скрываешься? — сердито, но всё еще побаиваясь, проговорил темноволосый парень, снова отползая назад — его друг тоже отошел и его взгляд зацепился за опрятную картину, лежащую чуть поодаль от незнакомки. Светловолосый парень настороженно обошел маньячку и подхватил холст, тут же попятившись назад, словно боясь, что она нападет на него, как бешенная, но она только затряслась сильнее и умоляюще потянула к нему руку, — так сильно, что почти свалилась на землю, — будто бы у нее отбирают последнее, что только могло остаться. В ее помутневшем бледно-сиреневом взгляде была мольба оставить картину в покое, просьба забрать всё, что угодно, но только не... маму. Только не ее. Только не ее надежду... И она приоткрыла свои дрожащие губы, чтобы хоть что-то произнести, но ее тут же заткнул разъяренный и осуждающий взгляд светловолосого парня: — Что это за рисунок? По любому не ты рисовала! — Может, она использует это как отговорку? Типа ходит по кавернам и всем говорит, что художник, а на самом деле маньяк! — Ага, тем более какая обычная пропавшая девушка сама пойдет в каверну, чтобы «просто порисовать», а? Мы раскрыли тебя, преступница! Ида всё это время молчала. Она опустила глаза к полу и тоже хмурилась, то ли не желая встревать, то ли постоянно сомневаясь, кто прав, а кто виноват. Если бы эта незнакомка что-нибудь, наконец, сказала, ей бы было легче понять, кто кого обманывает. Но она молчала. Лишь ее бледные сиреневые глаза могли что-нибудь да рассказать, но... они были слишком мутными. В них совсем ничего не видно. Эта беловолосая девушка словно ходячая кукла: ни души, ни мыслей у нее нет... И что с ней вообще не так? Почему она такая глупая, почему в ней вечно все разочаровываются? Потому что... в ней ничего нет. Пустая оболочка. Без чувств и мозгов. Но тогда почему ее безразличное сердце вдруг стало стучать так часто и так громко? Почему на глазах вдруг стали наворачиваться слезы? — Н-н-не-ет... — тихо проскулила Мелани, взглядом потянувшись к картине, которую светловолосый парень небрежно отбросил в сторону, как мусор, как какую-то забытую вещь, как что-то неважное и никому не нужное. Может, она и не была кому-то нужна? Подростки отошли еще на пару шагов назад, а Мелани, забывшись где-то на самом дне своих мыслей, подползла к своему холсту, находя в нем единственное облегчение и... единственный смысл существования. Казалось, словно бы эта картина была ее собственным сердцем, которое помяли и разорвали в клочья, да так, что оттуда после вытекла вся кровь, и затем выбросили. Можно ли было это сердце заменить? Или починить? А, может, это был всего лишь холст? Мелани обняла картину обеими руками и прижала к груди — ее заслонила огромная черная тень. В ушах раздались противные и звонкие возгласы этих подростков, постепенно переходящие в крики, и эти крики медленно отдалялись, стихали, а Мелани всего лишь зажмурилась, уложив подбородок на холст и обнимая его еще сильнее, будто кого-то родного, теплого и очень близкого. Ее глаза заслезились, а мысли снова заспорили, начали войну и никак не находили примирения. Эти мысли были настолько громкими, такими шумными, что девушка даже не замечала, как вздрагивает под ней земля и как жадно вздыхает над ее крошечным телом эфириал. Мелани даже не поняла, как ее отбросили и как больно она приземлилась на потрескавшийся бетон, перекрутившись пару раз по земле. Но нет, она всё прекрасно понимала, просто... не видела смысла хотя бы попытаться защититься. Разве она что-нибудь сможет в одиночку? Только если заплакать. Только если заткнуться и терпеть. Девушка зажмурилась — эфириал оттолкнул ее своей огромной ногой, и она снова отлетела в сторону, на этот раз приземлившись в землю. Было ужасно больно, ей хотелось кричать, умолять, чтобы эти мучения не были такими болезненными, но она всего лишь стиснула зубы до скрипа и еще крепче вжалась в картину, наверное, представляя, как эта картина — это не картина, а кто-то. Кое-кто. И ведь никто ее не спасет, в этот раз ее никто не защитит. Но... ей это и не надо. Она всего лишь хочет конец, хочет эти долгожданные перемены... так вот как они выглядят... Или нет, это было не то?.. Что это вообще? Это было тем самым непонятным и странным вдохновением, что она так долго искала? Наверное, да. Она его наконец-таки нашла. Только вот на что это было вдохновение? Мелани приоткрыла глаза — этот монстр снова нападал, и она снова почувствовала, как во всем теле отозвалась невыносимая и ужасная боль, которая, кажется, разламывала ее кости по частям. Девушка закашлялась и что-то густое брызнуло из ее горла. Ее веки задрожали. Это ведь скоро закончится, да? Мы же встретимся хоть на пять минут, когда наступит конец? Но она ведь обещала вернуться... Доказывала самой себе, что обязательно вернется назад, но... а что подумают другие? Да какая разница, что они там подумают... Ей мерещилась дверь. Она замерла перед этой дверью, смотрела прямо на нее и только на нее. Странная тревога и неприятная тошнота резала сердце, словно пыталась разорвать его, испортить навсегда, чтобы оно больше никогда не билось. И эта тревога только усиливалась. Наверняка да, мы встретимся. Правда ведь? Мы ведь увидимся хоть раз? Эта дверь так и манила к себе, так и хотелось схватиться за ручку, потянуть ее и узнать, что же там внутри скрывается. Кстати говоря, тут почему-то ужасно темно. Быть может, всё это неправда. Прям вот всё. Она обернулась на дверь. И она просто смотрела на эту дверь, не зная, что стоит делать. А время шло, хотя, может, и не шло. И всё-таки тревога усиливалась и ей хотелось разрыдаться. Она снова бросила взгляд на дверь. И она опять обернулась на дверь. И снова эта дверь. И она на нее смотрит. Кто на кого смотрит? Дверь эта была одна. Она всё-таки схватилась за ручку, чувствуя, как сердцу становится всё больнее. Ее замученные и безразличные глаза стали стекленеть, но тем не менее страх перед дверью усиливался. Она всего-навсего сжала ручку сильнее. Она повернулась к этой двери в очередной раз. У нее всё нормально и это нормально, что она так часто оборачивается на одну и ту же дверь. Она всё еще крепко сжимала ручку, но не открывала. Она боялась этого неизвестного. Она... не хотела эти перемены, но без них ведь никак, верно? И она оглянулась на дверь снова, теперь в последний раз. Всего лишь надо потерпеть еще немного, еще чуть-чуть будет больно, а затем... будет ничего. Всего лишь потерпеть. Ее дрожащая рука стала медленно открывать эту непонятную дверь. Стало спокойнее, было уже безразлично. А в голове снова этот ненавистный вопрос. «О чем ты мечтаешь?» — спрашивает непонятный голос — может быть, даже ее собственный. Глаза закатываются за дрожащие веки, в ушах гудит и шипит, всё тело ужасно болит и трясется отчего-то, как в припадке, заставляя ее издать тихий стон, чем-то похожий на исхудавший крик. И она всё же находит в себе силы ответить. «Я мечтаю о смерти».              

Это был не телефонный разговор. Всего лишь запись с непонятной кассеты. Уже потрепанной жизнью. Интересно, ее хоть кто-нибудь поднимет с пыльного пола каверны, заросшего травой? Нет. К этой кассете больше никто не прикоснется. Никогда.

— Ты станешь сильной, ######. Надеюсь, намного сильнее и… умнее чем я.

— Прости, что меня не будет рядом, когда ты будешь расти. Прости, что думала только о себе.

— Я останусь далеко в прошлом, в старом и гнилом, но а ты живи. Исполни все свои самые желанные мечты и не загуби себя слишком рано, хорошо, милая?

— Пожалуйста, не будь, как твоя мама. Глупая мама.