Выпуск! Я вижу только солнце

Радио играет тихо, почти незаметно. Но его слышно. She Smokes in Bed — TV Girl

Мари плевать на саму себя,

что уж говорить о других?

Иногда я задумываюсь о душевной боли,

что ждёт впереди,

теперь в любой момент

она может поджечь себе голову.

В последующие дни они оба были заняты подготовкой к кастингу, который должен был состояться через два месяца — вернее было сказать, что к самому конкурсу готовилась Карли, а непосредственно к вечеринке, на которой этот самый кастинг и будет проводиться, подготавливался Кавалер: он закупился новой дорогой тканью, безусловно, пригодной для пошива своего костюма, и в одном из модных бутиков приобрел черные, блестящие лакированные туфли. Времени было вполне много, поэтому он особенно не переживал — верно, был полностью уверен в своих умениях создать что-то элегантное и столь же неповторимое. Однако приступить хотя бы к разработке наряда так рано он не был намерен: ни к своему, ни к одежде Карли. Прямо сейчас вдохновения у него не имелось или же, иначе говоря, его преследовала такая глупая болезнь, как лень. Карли о таком ужасном слове и знать не желала, для нее и не существовало ничего подобного, связанного со спонтанной, внезапно накатившей потребностью в отдыхе. Для нее расслабление наступало исключительно тогда, когда это было необходимо и назначено, другими же словами выходных у нее было мало, но достаточно, и, в зависимости от надобности, возможность отдохнуть у нее часто менялась. А иногда этой возможности вообще не было. Дама, параллельно с работой моделью, — не всегда стабильной, но приносящей неплохой доход, — устроилась работать документоведом, сидя в скудном, тусклом кабинете вместе с другой такой же женщиной, на вид зрелой, уже прожившей почти половину своей жизни. В работе с документами Карли смыслила не слишком хорошо, поэтому коллега при необходимости подсказывала, помогала правильно заполнять документы, хотя иногда не пропускала возможность и поворчать на несмышленную девицу, дивясь тому, как ее вообще сюда занесло. А дело было в том, что на такой работе ее никто не увидит и не узнает, а деньги ей были нужны. Именно свои деньги, а не чужие. В конце концов она должна была уметь обеспечивать саму себя, к тому же ей всегда нужно было быть готовой к тому, что однажды ее выставят за дверь. Ведь Кавалер не станет всю ее жизнь проплачивать, а просить всё нажитое у него, словно попрошайка, в первую очередь некрасиво, а во вторую — позорно. К тому же кажется ей, что остался ей всего лишь год, прежде чем он скажет, что больше не намерен инвестировать в ее так называемое «хобби». И беспокоилась Карли не без причины: Кавалер, будто совсем позабыв о нескудном выигрыше, сделался к ней необычайно холодным. Помогал он ей в чем-либо через силу, почти что на грани отказа, точно ему совсем было всё равно и на свою даму, и на возможность показать свою работу на подиуме. А когда Карли звонила ему, дабы узнать, готов ли хоть эскиз предстоящей работы, он лишь лениво бормотал ей в трубку: «пока ничего. Я занят. Позвони позже», а далее всегда следовали беспомощные гудки. И, безусловно, это каждый раз выводило Карли из себя, ее невероятно злила его безответственность, его бесконечные издевки, словно она — его безмолвная, глупая игрушка, которой он мог распоряжаться, как только ему будет угодно. И ведь это была совершенная правда. Кавалер — известный модный дизайнер, о нем мечтают многие дамы и такая, как Карли, служила для него всего-навсего развлечением в скучные будние дни. Имело ли смысл делать что-то для своей игрушки? От этой прискорбной мысли дама часто по ночам проливала свои слезы на подушку. Она, несомненно, уставала от такой жизни, боясь, что совсем скоро всё станет еще труднее, чем раньше, что она попросту сломается на пути к своей мечте и более никто не сможет ей помочь. В придачу ко всему тому, что ей казалось невыносимым, страшнее была та мысль, что подсознательно этот бесстыжий мужчина ей нравится, что он вызывал у нее какой-то интерес, даже не обращая внимание на то, как изматывал он ее морально. Однако, быть может, такие несуразные чувства у нее вызывают лишь его работы. Не более того. И всё же, как бы отчаянно ни мучила ее печаль, у Карли была мечта, своя безумная мечта, и для ее осуществления она была готова переступать через себя, рисковать и обижаться. Поэтому, наплакавшись вдоволь, дама пальцами смахнула надоедливые слезы, мысленно подметив, что с этаким самовлюбленным Кавалером ей пора кончать. Многое, чего она хотела бы совершить, ей было не позволено, — например, отвесить по его идеальному лицу звонкую пощечину, — но она была преисполнена решимости сделать хоть что-нибудь. Как минимум стоящее. На светлом и аккуратном подоконнике находился цветок — папоротник, кажется. Листья его слабо шевелились от сквозняка, исходящего из окна, в которое проскальзывали дневные лучи солнца. На полке, — возле которой непримечательно покоились недавно купленные рулоны ткани, — около рабочего стола, заваленного всякой бумажной работой, чертежами и преимущественно недоработанными эскизами, играло радио: по звуку кажется дорогим, по виду — одна из последних моделей. Это был его рабочий кабинет, где он сейчас и был сосредоточен на предстоящей работе, однако может и не был: Кавалер сидел за письменным столом, сгорбившись и оперевшись щекой о кулак. В его руке плескался стакан с виски, а в пальцах той же руки был зажат дымящийся папирос. Длинные пальцы мужчины лениво листали страницы какого-то модного журнала, пока вялые глаза, норовящие сомкнуться, мельком проглядывали модные статьи и новые тренды на одежду. Казалось бы, его тоже преследует эта неподвластная популярность, однако он не стремиться за ней мчаться, сломя голову. Лишь только неторопливо направляться следом. Его бессмысленные раздумья вдруг прервал робкий, но четкий стук в дверь, сразу после которого в кабинет забежала секретарь, прижимая к груди бумаги и цокая своими тонкими каблучками. Она прошла всего шага два, прежде чем остановиться. — Господин, вас хочет видеть... ваша дама. — Боже, только не сейчас. Прогони ее, — Кавалер в раздражении закатил глаза и отхлебнул из стакана немного виски, как будто надеясь, что хоть это поможет притупить его явное неудовольствие и медленно растущее возмущение. — Как скажете, — секретарь сдержанно кивнула, снова проделала до двери два шага и взялась за ручку, намереваясь выйти, однако с противоположной стороны за нее тоже кто-то взялся и резко потянул на себя, от чего дама успела только ахнуть и подкоситься на своих тоненьких каблуках. Не успела она выпрямиться, как ее снова едва не сбила с ног прошагавшая мимо Карли. Она недовольно, в сдержанной, но явно присутствующей ярости сдернула с глаз красные очки и ее кулаки с глухим стуком опустились на поверхность стола, от чего подпрыгнул ее пышный меховой шарф и короткие белоснежные волосы. Глаза Карли с нескрываемой придирчивостью оглядели несколько смятенного Кавалера, а ее алые губы сжались в тонкую линию. Она силилась держать эту гримасу ярости, намекая ему, что ее намерения серьезны и не потерпят всяких колкостей. — Ты «занят», так? Кавалер от легкого смущения, не вызванного ничем романтичным, проморгался, а после презрительно сощурился, наблюдая за ее бесстыжими васильковыми глазами, которые, видно, по глупости счел привлекательными. Его лицо в мгновение приняло раздраженный вид. — Да. Занят. Без стакана виски хорошего наряда не придумаешь, а отличного так тем более, — невозмутимо проговорил он, откинувшись на спинку стула и довольно, будто демонстрируя свою безнаказанную наглость, о которой она уж точно его упрекнуть не посмеет, и вслед за этим сделал еще глоток виски, наблюдая за тем, как щеки Карли наливаются румянцем от стыда и в то же время крепче сжимаются кулаки, едва сдерживаясь от тотчас же возникшего желания отвесить пощечину по этому самодовольному лицу. Однако она прекрасно имела представление, какая судьба ее ждет за этот необдуманный поступок, поэтому всего лишь томно вздохнула: — Жаль. Я хотела с тобой пообедать, но, видимо, придется идти самой. И за себя платить тоже придется, — без всякой прежней мягкости в голосе проговорила Карли. — Потом попью кофе где-нибудь в дешевой кофейне в том сексуальном наряде, что ты мне подарил, почитаю газету и увижу, что жадный известный дизайнер не дает своей даме нормально питаться, — голос ее слабо, но предательски задрожал, однако она старалась держать себя стойко, не поддаваясь эмоциям, хотя это самое всё же напоминало кое-что крайне неприятное из прошлого ее жизни. — А после этого пойду в какой-нибудь бар в темном переулке, где со мной без всякого дозволения сделают что-нибудь в углу. Ты ведь хочешь увидеть свой изорванный сексуальный наряд в новостях, да? Ведь только для новостей я тебе нужна, так? Между ними повисла неприятная тишина. Кавалер хмуро уставился на нее, с некой обеспокоенностью в своих мутных, непроглядных глазах, но, верно, беспокоился он вовсе не о ней, однако разглядывал он даму, как будто ища в ней что-то и при этом боясь найти. Однако, как бы то ни было, он всего лишь недовольно затянулся сигаретой и беспристрастно выдохнул серый дым — Карли в мгновение задержала дыхание, даже не глядя на то, что дым прошел ниже нее и совершенно в другую сторону, и отвернула голову от него, едва сдерживая подступающую к горлу обиду. Эти слова необходимо было произнести, необходимо было донести до него свою мысль, а иначе с мечтой можно было распрощаться. С этой проклятой популярностью. — Карли, — наконец, отозвался Кавалер. Дама лишь обиженно хмыкнула: — Если хочешь, могу им и про твоих любовниц сообщить. — Нет у меня никаких любовниц, — грубо отозвался он, со стуком отложив стакан с виски в сторону и по-прежнему не сводя с лица ее взгляда. — Хватит нести чушь, — с тяжелым вздохом мужчина встал, не забыв потушить сигарету о пепельницу, затем обошел стол и схватил Карли за плечо — на удивление, бережно. — Ладно. Пойдем. Кавалер настойчиво развернул даму лицом к выходу, приобнял ее одной рукой, запутавшись пальцами в ее меховом шарфе, а после, когда они медленно двинулись к двери, он, колеблясь, поцеловал ее белую макушку. И ведь он прекрасно понимал, что стоит за этим жестом — он просто хотел загладить свою вину, дать ей нужное успокоение. И ни капли ее слова не зацепили его. И никакой любви между ними не было. Никакой.

У нее в семье телефонов не было — они разговаривали вживую, глядя друг другу в глаза.

— Куда ты так торопишься со своей славой? Думаешь, чем быстрее до нее доберёшься, тем больше шансов, что твой заветный «трон» никто не займёт? Ошибаешься ты, Карли. Глупая и наивная. Остановиться тебе надо, отдохнуть, а не надрываться из последних сил, лишь бы побыстрее. Там тебя никто не ждёт, но и ждать не будет, если не приползешь — а ты не приползешь, если будешь и дальше так с собой поступать. Мой тебе совет, Карли, и запомни ты его хорошенько: самая страшная смерть — смерть таланта. Может, никто эту пропажу и не заметит, однако кое-кто о таком таланте будет помнить очень долго.