Выпуск! Кавалер

И снова радио, то самое крутое радио в машине. И снова там играют песни. И теперь я слушаю их не один. Louise — TV Girl

Она разбудила его, прошептав вопрос,

но ответ не был хорошим:

«что заставило тебя думать, что я когда-то полюблю тебя,

даже если бы я смог?»

Пальцы Кавалера двигались с непревзойденной точностью, с некоторой даже грацией, когда прижимали к груди Карли голубого цвета тафту, приглаживая ее и укладывая так, чтобы ни одна деталь не выбивалась из виду, а после сосредоточенно и аккуратно закрепляли ткань портновской булавкой на изящной спине дамы. Она же стояла неподвижно, не двигая даже грудной клеткой. Ее руки держались приподнятыми, изысканно согнутыми в локтях, пока над ее образом работал тот самый раздражающий ее мужчина. Он пальцами обвел ее талию, с особым усердием разглаживая ненужные складки, а затем опустился ниже, присев на одно колено, чтобы поправить подол глянцевого платья — или, скорее, куска голубой ткани, со всех сторон проткнутой булавками. Как, по его мнению, всё стало ясно, Кавалер сделал пару шагов назад, со всей невозмутимостью обвел растерянную Карли взглядом, несколько скованно стоящую прямо перед ним в одном только нижнем белье, скрытом за кусками тафты. На нее никакого внимания он не обращал — важна ему была только собственная работа, однако дама отчего-то смутилась, потянув ладони к своему краснеющему лицу — мужчина поспешил ее остановить. — Стой, не надо. Иначе сломаешь всю конструкцию, — требовательно заговорил он, обхватив ее тонкие запястья своими ладонями. — Тогда не смотри так на меня. — Как я на тебя смотрю? Я всего лишь пытаюсь оценить свой набросок. На эти его слова Карли не нашла, чего ответить, поэтому, как он и приказал, она медленно опустила руки — Кавалер в то же мгновение разжал пальцы и снова отошел на пару шагов назад, осмотрел, затем, наглядевшись, стал обходить ее кругами, изучающе рассматривая каждый свой «шов» и каждую четко выверенную складку ткани, словно бы впитывая в себя весь этот сырой, казалось бы, нисколько не привлекающий образ. И, наконец, налюбовавшись вдоволь, мужчина взялся за плечи дамы пальцами — чтобы, опять же, не повредить конструкцию, — и развернул ее к большому зеркалу лицом. — Тебе самой нравится? Еще добавить чего-нибудь? Она скованно повела плечами то влево, то вправо, придирчиво вскидывая свои белые брови. — Смотря сколько это будет стоить. — Нисколько. Я не буду с тебя деньги сдирать, Карли. У меня их и так достаточно, — Кавалер задумался, а после добавил: — По крайней мере, с этой работы. Дама тотчас же недовольно хмыкнула и обернулась на него, презрительно сощурившись. Его лицо выражало абсолютную серьезность, не терпящую возражений. И не было ясно, шутил ли он так или снова издевался, однако его смутные глаза казались более мягкими, чем обычно — и это было единственное различие от его обычного состояния. — И вечно ты так себя ведешь, — почти в возмущении закатив глаза, Карли снова повернулась к зеркалу, осматривая себя в этом сыром голубом куске ткани, и слегка наклоняя голову, как бы в изумлении. Честно говоря, работа его была... замечательная, просто несравненная, но кое-что незначительное ее не устраивало. — Мне кажется, здесь не хватает шляпки.

...

Запись была сделана некоторое долгое время спустя: не так уж и давно, но для их времени достаточно старо: Карли — это что-то с чем-то. Она меня ужасно раздражает своей наглостью, своей страшной страстью к мечте. Неужели ей от жизни больше ничего не нужно? Впрочем, эта наглость и стала мне интересна, даже как-то забавна. Стало интересно наблюдать за этой безызвестной актрисой, за ее безумным стремлением стать кем-то значимым, кем-то особенным. Очень особенным. И на что эта Карли только не готова пойти ради своей мечты... Мне даже жаль ее стало, поэтому я более не принуждал ее к близости. Лишь один раз, но тогда она была согласна, хоть и побаивалась. Это был единственный раз, когда она согласилась на подобную близость — до этого она мне отказывала. А я не смел и не желал перечить ее воле. Любит ли эта дама меня, я понятия не имею, однако одно я знаю наверняка: ей нравятся мои работы. В качестве признательности я подарил ей пару своих платьев, которые она, в качестве благодарности, носит почти при каждой нашей прогулке. Карли никому не рассказывает об этом, и смелости ей на это не хватит, но она однажды подрабатывала шлюхой. Об этом знаю только я — я ее из этого заведения и забрал. Ну, почти так это и было. Правда, в это место я прямо не наведывался — статус не позволяет. Она сама оттуда исчезла. Резко перестала приходить, а возвращать в публичный дом ее никто не собирался. Наверное, управляющий подумал, что ее просто сделали грязной где-нибудь и убили. В ту ночь, когда мы встретились, Карли была ужасно пьяной. Она забрела на безлюдную набережную, откуда открывался прекрасный вид на ночной город и луну. На эту луну она смотрела, повиснув руками на перилах, и рыдала. Ужасно и обреченно. На ней было короткое и немного изорванное платье, что лишь подчеркивало ее статус дешевой шлюхи. Я хотел пройти мимо этой наркоманки, хотя пришел сюда, чтобы тоже посмотреть на луну и на город, ведь мне нужно было вдохновение для новой работы, но рядом не было ни души, кроме нас, и мне стало любопытно. Подумал, что поболтать с пьяной шлюхой будет забавно. — Я не хочу жить такой жизнью, — почти неразборчиво бормотала она. Я подошел к ней ближе, уже чувствуя, как от нее несет спиртом, но ей было безразлично, что за мужчина опять хочет ее потревожить. — Это какой жизнью? — Вот такой жизнью, — она снова изящно всхлипнула. — Из ночи в ночь делать одни и те же мерзкие вещи, из раза в раз терпеть и еще как-то умудряться не разрыдаться от боли. Я не понимаю, кто я, что за человек такой сумасшедший... Я хочу быть актрисой. — Тогда что вы забыли здесь? Почему вы работаете в публичном доме? — Потому что более дешевого варианта стать актрисой не было, — дама закашлялась, но не отрывала глаз от яркой луны. — Мне всего лишь нужно накопить денег на то, чтобы хотя бы выйти в люди. Вам, верно, этого не понять: по голосу вашему чувствую, что вы не понимаете. Я хмыкнул, но как-то тревожно, и встал немного поодаль, мельком глянув на пьяницу. Только сейчас я заметил, что всё ее лицо размазано потекшей тушью и тенями, и даже так глаза этой дамы очаровательно сияли. — Я больше не выдержу. Я так больше не смогу. Это не моя жизнь, — она снова отчаянно зарыдала и стала шататься. Я понадеялся, что мне не придется ее ловить. — Какой смысл жить той жизнью, в которой меня никто никогда не узнает? Я так не хочу. Я хочу, чтобы меня все знали, чтобы мной восхищались. Но эта известность... Эта проклятая популярность, — ноги этой дамы совсем согнулись, и она вжалась в перила обеими руками, чтобы не упасть. Видимо, была масса причин, по которой ее ноги были такими слабыми. — Что вы думаете о луне? Я вздрогнул, когда она впервые обратилась ко мне. Я взглянул на нее, но она даже не смотрела на меня — ее небесные глаза одержимо разглядывали луну, о которой эта дама почему-то спросила у меня: — Луна — очень красивое явление. Она наполовину заражена эфиром, что жутко, но это не делает ее менее прекрасной. Я планирую придумать по ее образу платье. А что думаете вы? — Хватит задавать мне вопросы, — от ее грубого и осипшего голоса я недовольно хмыкнул, но не стал ничего говорить. — Луна — мое единственное успокоение в этом кошмарном мире. Она восхитительна и ужасно красива. Она словно очаровательная актриса, на которую все смотрят и о которой все без исключения знают. Вы бы никогда не встретили человека, что не знает о Луне. — Это верно. Дама вдруг повернула на меня голову. Ее потерянные глаза всё так же сияли надеждой: — Если вы маньяк, то, прошу, убейте. Да хоть что угодно со мной сделайте, мне уже безразлично. О том, что было в ту ночь, Карли совершенно не помнит — зато помню я. Мне стало ужасно жаль ее: она была грамотной и, кажется, умной, поэтому я, как самое доброе создание на свете, отвел ее домой, немного придерживая за плечо, чтобы совсем не свалилась, затем дал денег и сказал, чтобы не возвращалась в свой бордель, а после написал на бумажке свой номер и попросил позвонить через пару дней — хотел предложить кое-что. Она сразу же согласилась и сразу же упала в беспамятство. И это безумие в ней меня всегда поражало. Я никогда не понимал и не пойму, что ей всё-таки движет, и куда она так торопится. С кем только мне не приходилось общаться, с какими богатыми личностями я не встречался — ни у одного не было того блеска в глазах, что был у Карли, ни один так сильно не желал известности, как она. И это меня поражает до сих пор. Верно, мне этого никогда не понять, ведь я не рос в той среде, что росла она. Тем, у кого есть всё, кроме таланта, никогда не понять того, у кого есть только талант. Не знаю, что я к этой женщине чувствую. Своими непонятными стремлениями и... своей загадочностью она меня вроде раздражает, а вроде... вызывает какой-то особый интерес. С ней хочется проводить время, хочется разговаривать обо всем, о чем только можно. И каждый раз ее разговоры захватывают меня с головой — там думать надо, размышлять и что-то даже осознавать. В общем, с ней не так, как с другими, как бы банально это ни звучало. Эта женщина удивительна, но тем не менее вызывает негодование. Долгое время я отрицал какое-либо проявление привязанности к ней — она вызывала у меня только безразличие, хотя иногда и раздражение, но под этой маской вечного недовольства прятались мои истинные эмоции, которые я всячески подавливал, находил им другое объяснение. Я виноват. Виновен по всем пунктам перед Карли. Я считал себя властвующим, считал, что право имеющий вести себя подобным образом, что могу не обращать на нее внимание, давать ей нужное, когда ей это требуется. Признаться честно, я не замечал. Не замечал, что упускаю из своего взора такого светлого и такого... необыкновенного человека. Я был слеп, ослеплен деньгами. Я был самым что ни есть эгоистом. Более я не стану таким. Не хочу быть... в ее глазах совершенным уродом. И вообще, то, что я считал ее непривлекательной — вздор и совершенная ложь. Я был слишком глуп, чтобы заметить ее настоящую красоту, отличающуюся от привычных стандартов красоты. И… это делало ее особенной. Для меня она была... нет, скорее, стала неповторимой красавицей. Она будто мода, что приходит внезапно и что по началу вызывает сомнения, но после к ней все привыкают и она уже не кажется такой странной. Поэтому, когда мы во второй раз имели шанс сблизиться, как тогда (с того момента прошло значительное количество времени), я первым делом стал целовать ее обнаженное, словно изящная скульптура, тело и тихо извиняться — она назвала меня странным и поцеловала в лоб, оставив на нем алый след своей помады. Я лишь усмехнулся и пообещал исследовать ее всю, ну а дальше... крайне развратное продолжение вечера. Можно ли считать, что часть мечты Карли исполнилась? Она ведь уже стала особенной. Для меня. Все записи были сделаны в разное время. Видно, на то, чтобы составить этакий полноценный монолог потребовалось некоторое долгое время. Самоискупление находит нас не сразу.

— Мм... Ты сегодня сильно занят? Может встретимся... в номере?

— Нет. Не могу.

— Ну почему? Давай расслабимся. Я помогу тебе снять напряжение.

Он молчал, лишь хмуро простонав. С этой женщиной он не виделся с тех пор, как появилась она.

— Что с тобой случилось, м? Раньше ты никогда не отказывал мне в... этом. Неужели в последний раз я плохо ублажала тебя? Тебе не понравилось?..

Он снова промолчал. На этот раз хмуро простонала она.

— Работа сильно сложная?..

— Да. Именно так.

Он отключился, затем протер лицо ладонью и застонал, а затем вообще уткнулся головой в стол. Он предавал себя, свои мысли. Он предавал ее.