65. Новая Перспектива

Если Гермионе быть честной с собой, она знала, что дело может дойти до этого. Только сейчас, когда она увидела боль и отчаяние на лице Рона, пытавшегося помешать ей уйти с Драко, её осенило. Она должна была найти ту его часть, которая не могла отпустить ее, и убить ее. Покончить с ней, пока не пострадал кто-то еще. Она надеялась, что все решится по-другому. Надеялась, что он в конце концов одумается или просто сдастся. Теперь, когда стало ясно, что он этого не сделает, Гермиона больше не могла этого избежать. Хотя она была на грани изнеможения и вся покрыта липкой, засыхающей кровью человека, который только что держал её в заложниках, она знала — ждать нельзя. Это должно было случиться сейчас. Глядя в эти знакомые голубые глаза и чувствуя, как сердце превращается в камень, Гермиона произнесла свое самое нелюбимое слово на свете. Обливиэйт. Отвратительная злоба, гниющая и мерзкая, накрыла Гермиону, сравнимая с запахом гниющего трупа. Злоба, подобной которой она не испытывала никогда в жизни, жила в мозгу Рона, подкрашивая и искажая каждую вспышку воспоминаний, претендующую на её внимание. Рон словно хотел, чтобы она была в его мозгу, чтобы он мог выплеснуть ей в лицо свои страдания. Чтобы побороть навязчивые воспоминания, пытавшиеся похоронить её заживо, она позвала себя, желая, чтобы его мысли о ней вышли на передний план. Воспоминания Рона подчинились, выстроившись в очередь. Темно-красная кровь, впитывающаяся в тугие веревки. Светящийся летающий зверь отражающийся в изумленных глазах. Замерзшие руки, хватающие метлу, мчащуюся по ветру. Страшные мысли о том, что он не успеет найти ее вовремя. Гермиона пролистала воспоминания Рона в обратном порядке, пропуская их мимо ушей, стараясь не дать его сильным эмоциям взять верх над её собственными. В этот раз все будет не так, как в ситуации с ее родителями. Она была убеждена в этом. Возвращение назад, чтобы вычеркнуть из его памяти все воспоминания о ней, принесет слишком большой урон. Она могла ненароком заставить его забыть все, чему он научился в Хогвартсе, ведь она была рядом с ним на каждом уроке и занятии. И это в том случае, если бы ей удалось совершить столь сложное действие. Если она вернётся к его воспоминаниям одиннадцатилетней давности, велика вероятность, что Рон окажется в больнице Святого Мунго, в одной палате с Златопустом Локонсом и серьёзными повреждениями мозга. Нет, должен быть более эффективный способ справиться с этой ситуацией, не приводящий к масштабным разрушениям. Она не была уверена, что именно ищет и что ей нужно изменить. Полагаясь на то, что она поймет, когда увидит это, она двинулась вперед — или, скорее, назад. Драко, безжалостный и пугающий, хватающий лицо Рона и капающий ему в горло Веритасерум. Бар, мрачный и одинокий, где Рон топил свои проблемы в стакане огневиски. Джоанна, мертвые и темные глаза, спутанные волосы, свисающие на лицо, обещающая разобраться с Драко для него. Угрожающие слова на листе, острые буквы, которые поднимаются с пергамента и превращаются в сотни пауков, которые разбегаются во все стороны. Вся семья Уизли, окружившая его и выражавшая свое беспокойство и гнев. Джинни, дающая ему сильную пощечину. Гарри, отвернувшийся. Гермиона остановилась, когда снова увидела себя, держащую в руках огненный хлыст, пылающий так же ярко, как и гнев в её глазах. Страх Рона в тот момент был сильным, но он сопровождался обидой и защитой. Он полностью оправдывал свои действия. По его мнению, в тот день он не сделал ничего плохого. Она продолжала свой путь, проходя мимо картинки, на которой она отпивает отравленный чай на День Святого Валентина, и тусклое, усталое выражение ее лица, когда она появилась у Гарри перед их свиданием. Гермиона с удивлением обнаружила, что многие моменты, которые должны были быть кристально чистыми, были мутными или тусклыми, по этому их трудно было разобрать. Ра́ковая ревность Рона окрасила все недавние воспоминания, затуманив их, словно токсичный газ. Злобное отношение Рона размывало его воспоминания, искажая их до неузнаваемости, превращая в клочья боли и паники. У неё было мало опыта в редактировании видеозаписей, но она представляла, что это было нечто подобное. Воспоминания Рона переставляли, обрезали, замедляли или ускоряли, чтобы подчеркнуть одни моменты и приуменьшить другие. В результате получился беспорядок, неорганизованная гамма обиды и гнева, в которой мало что было похоже на правду. С любопытством Гермиона пробиралась все дальше в глубины сознания Рона, быстро сканируя вспышки воспоминаний. Как долго это продолжалось, это ужасное искажение реальности? Когда это началось? Если бы она знала ответ на этот вопрос, то, возможно, поняла бы, как лучше ему помочь. Нет. Не помочь, поняла она. Ей нужно перестать так думать. Она так привыкла опекать его, заботиться о нем во всех отношениях. Но теперь он был за пределами её помощи. Что ей нужно было сделать, так это покончить со всем этим раз и навсегда. Когда это началось? Она задала этот вопрос разуму Рона. Когда его ревность начала выходить из-под контроля? В отличие от того момента, когда она впервые проникла в его мысли, когда он выплескивал на нее свою боль со всех сторон, теперь он затих. Он сдерживался, пытаясь что-то скрыть от нее. Она с силой повторила вопрос, крепче вцепившись в его разум. Вспышка негодования охватила ее, когда в памяти всплыло незнакомое воспоминание. Рон был на работе, в подсобном помещении магазина, его глаза начали стекленеть, когда он уставился в бумаги на своем столе. Единственная лампа мягко освещала тихое, захламлённое помещение, навевая сонливость и тепло. На шкафу в углу лежала стопка эскизов и предварительных проектов миниатюрных Боггартов, тех самых, с которыми он помогал Джорджу весь день, пока Мариэтта работала у кассы. Скоро у них будет прототип. Ему хотелось домой. Он был голоден и устал, его тошнило от сумм и инвентаризаций. Единственное, что удерживало его сейчас от поездки домой, это Гермиона. Она, конечно же, снова задержится на работе. Она прислала записку, что снова пропустит ужин. Он ненавидел то, как это заставляло его чувствовать себя, когда она задерживалась на работе, словно он был последней вещью в мире, о которой она заботилась. Это чувство, что он уступает кому-то или чему-то другому, не было чем-то новым. Оно мучило его всю жизнь. В последнее время с Гарри было даже хуже, чем обычно, а это о многом говорит. С тех пор как они с Джинни обручились, Рон словно перестал существовать для своих родителей. Как будто Гарри полностью заменил его в своей семье. А теперь это, с Гермионой. Когда они только начали встречаться, он был на седьмом небе от счастья. Наконец-то он был тем, кто спасал ситуацию, кто получал девушку. С Гермионой он, Рон, был её первым выбором, и это было чертовски потрясающе. До сих пор. Когда он оказался на втором плане из-за, черт возьми, какого-то законопроекта о домашних эльфах. И это если он вообще верил, что именно эльфы заставляют её работать до ночи. Гермиона никогда не была похожа на ту, которая изменяет ему, но он не мог игнорировать доказательства. Все было точно так же, как написано в выпуске «Ведьминого еженедельника», который он читал в тот раз, когда скучал в мамином доме и взял журнал из любопытства. Все признаки измены были налицо: задерживается на работе допоздна, придумывает неубедительные оправдания, ведет тайную переписку, отказывается от интимной близости, не желает даже думать о свадьбе — она встречалась с кем-то за его спиной. Он был почти уверен в этом. Эта мысль не давала ему покоя уже несколько недель. Он несколько раз пытался доказать это, но Гермиона слишком хорошо умела заметать следы. — Хорошо, босс. Я закончила наводить порядок, — раздался голос Мариэтты у двери в его кабинет. Она заглянула в кабинет, улыбаясь ему, с сумкой, висящей на плече. — Я собираюсь уходить, хорошо? Сегодня она выглядела очень красиво, ее темные волнистые волосы были заплетены в длинные косички, а губы накрашены какой-то липкой пурпурной помадой. Она всегда была красивой, поэтому Джордж и нанял ее. В магазин приходило множество парней, просто чтобы побыть рядом с ней; это было хорошо для бизнеса. На самом деле, если подумать, в последнее время она была наряднее, чем обычно. Несколько дней за последнюю неделю он замечал, как она надевает серьги и подкрашивает губы. И вот теперь она была в его пустом офисе, улыбалась ему, моргая так, как это делают девушки, когда хотят, чтобы вы обратили внимание на их ресницы. И вдруг его осенило. Ответ на вопрос, что делать с Гермионой. — Эй, подожди секундочку, пожалуйста, — сказал он, и в его голове возникла идея. Он встал с кресла, обогнул стол и прислонился к нему спиной, глядя на Мариэтту новым взглядом. Конечно, он фантазировал о Мариэтте. Какой мужчина не фантазировал бы, если бы рядом с ним целыми днями была такая девушка, как она? Но никогда раньше он не задумывался о том, чтобы что-то предпринять. Но теперь в его голове возник новый образ. Он дурачился с Мариэттой в своём кабинете, просто развлекался, а потом к ним зашла Гермиона. Она была бы так разгневана тем, что не только она одна тайно встречается с другими людьми. Может быть, она ударила бы Мариэтту по щеке. Может быть, она приревнует настолько, что поймет, как сильно она его любит. Это была авантюра, но в данный момент ему нечего было терять. Судя по тому, как все складывалось, Гермиона уже была одной ногой за дверью. Если он не хотел потерять ее, то должен был предпринять что-то решительное. А пока что почему бы ему не развлечься с красивой девушкой? Ведь дома он больше не получал никакого удовольствия. — Эм, я тут подумал… — сказал он и запнулся, обдумывая, как сформулировать свои дальнейшие слова. Конечно, Мариэтта знала о Гермионе — все знали. Но если он произнесет эту фразу правильно, возможно, она ослабит бдительность. — Может быть, ты захочешь выпить со мной сегодня вечером? День был долгим, и я подумал, что ты захочешь расслабиться. Он ждал, затаив дыхание, пока Мариэтта удивленно смотрела на него. — Ох…эм… — сказала она, запинаясь. Ее глаза метнулись к двери. — Эм, ну, это хорошее предложение, но у меня вообще-то есть планы на вечер. С моим парнем. У меня свидание, — сказала она с извиняющейся улыбкой. — Но, может быть, как-нибудь в другой вечер вы могли бы пойти с нами куда-нибудь? Мы могли бы все вместе выпить по пинте пива. Жалость. В ее голосе звучала жалость. Ей было жаль его. Рон сглотнул кислотную злость, поднявшуюся в горле, как желчь. — Нет! Нет, не беспокойся об этом! — усмехнулся он, заставив ее улыбнуться. — Забудь об этом. Я не знал, что у тебя есть планы. Конечно. Тогда повеселись со своим парнем. Она лучезарно улыбнулась. — Хорошо. Тогда спокойной ночи. Увидимся завтра. Она исчезла, оставив его погрязать в ненависти к самому себе. О чем он только думал? Конечно же, у нее есть парень! Он даже не подумал спросить. Она решила, что ему одиноко. Что ему нужно больше друзей. От одной мысли о том, что она его жалеет, Рону захотелось заехать кулаком по чему-нибудь. Как будто он был проклят или что-то в этом роде. Как будто он был рожден для того, чтобы всегда оказываться на последнем месте, что бы он ни делал. Рон выключил настольную лампу, прежде чем уйти. Гермиона смотрела, как вокруг нее темнеет сцена. Воспоминания Рона снова начали кружиться вокруг неё, плавающие вспышки цвета проносились мимо без определённого порядка. Её вопрос, заданный ранее, о том, когда ревность Рона начала выходить из-под контроля, всё ещё вызывал новые воспоминания. Это был не какой-то единичный эпизод. Было много других. Один из них, как она заметила, был окутан колючими, чудовищными эмоциями, словно над ним выросла стена из шипов. Чтобы увидеть его, Гермионе пришлось пробиваться сквозь толстую эмоциональную защиту и держать её открытой. То, что осталось от испорченного воспоминания, воспроизводилось по кусочкам, искажаясь, как заезженная пластинка. — …Ты считаешь что Гермиона глупая? Думаешь, она легко поддается влиянию? Ты вообразил, что мы теперь друзья, потому что я просто ткнул пальцем в ее сторону, зная, что она прибежит? Я знаю, что ты идиот, Уизли, но как будто ты никогда с ней не встречался! — Драко сплюнул. — Когда она решила уйти от тебя, она сделала это потому, что умна, потому, что видела насквозь твой скулящий, идиотский фарс, и потому, что поняла, что такое жалкое ничтожество, как ты, не сможет помочь ей достичь величия, которое ей суждено достичь. Боль пронзила грудь Гермионы при воспоминании об эмоциях Рона. Стиснув зубы, она заставила память продолжать воспроизведение. — И ты думаешь, ты сможешь? Думаешь, ты тот, кто ей нужен? — прорычал Уизли на Драко. — Ты все еще не понял? — крикнул Драко в лицо Уизли, заставив того вздрогнуть. — Я не имею ни малейшего значения, Уизли! Неважно, буду я рядом или нет, ей будет лучше без тебя! Понял? С этими словами Гермиона была вынуждена вернуться сквозь стену, окружающую воспоминание, и терновый покров снова сомкнулся над ним. Наверное, именно это Драко сказал Рону после того, как она покинула Рождественский бал. Гермиона пожалела, что не смогла услышать эти слова Драко, не почувствовав ужаса и поражения Рона в тот момент. Она не знала, что чувствовать. Она быстро просмотрела остальные болезненные воспоминания. Многие из них были связаны с их школьными годами: Гарри выиграл кубок по Квиддичу, Гермиона танцевала с Крамом на Святочном балу, Гарри пришлось практически отбиваться от своих поклонниц на шестом курсе, Джинни высмеивала Рона за то, что он никогда не целовался, то, как Гермиона решила остаться с Гарри, когда Рон ушел во время охоты за крестражами, ложный образ того, как она целовала Гарри, когда он пытался уничтожить медальон. После их разрыва у Рона остались самые болезненные воспоминания, и, наблюдая за ними, Гермиона старалась сохранять спокойствие, не позволяя себе поддаться его болезненным чувствам. Важно было понять, прежде чем что-то менять. Голос Лаванды Браун, ответившей на звонок и сообщившей Рону, что она скорее поцелует Взрывопотама, чем станет его спутницей на Благотворительном балу. Его мама на Рождество, которая шикала на него, пока писала приглашение Гермионе на их семейное торжество, заботясь больше об одиночестве его бывшей девушки, чем о разбитом сердце собственного сына. Валмай Морган, подруга Джинни по команде, на свадьбе Гарри, когда она заметила, что Рон ей улыбается. Валмай лишь с явным отвращением закатила глаза, после чего отправилась танцевать с Виктором, мать его, Крамом. Гермиона, поднимающаяся по склону скалы на зонтике, крепко сжимающая в объятиях Малфоя. Гарри в свадебной мантии, с нарастающей жалостью наблюдающий за тем, как Рон умоляет его помочь вернуть Гермиону. И Джоанна Вулкрофт, которая была кокетлива и любезна, когда брала у Рона интервью для статьи о Героях Битвы за Хогвартс и о Минибоггах, но после этого стала неожиданно холодной и отстранённой по отношению к нему, давая понять, что её не интересуют отношения с Роном, кроме тех, которыми он мог бы помочь ей отомстить Гермионе. Рон переживал отказ за отказом, и все это накопилось за гранью разумного к тому моменту, когда он ушёл от семьи в День Святого Валентина. Взору Гермионы предстала другая сцена — открытое заснеженное поле возле рощи деревьев. В конце тропинки, ведущей через поле, был установлен небольшой памятник из крошащегося камня, настолько состарившийся от непогоды, что высеченные на нём слова уже не читались. Гермиона проводила глазами Рона, когда в нескольких шагах от памятника показалась Джоанна в плотном плаще, длинные волосы которой развевались на ветру, закрывая лицо. Джоанна подняла голову, и Гермиона поняла, что этот момент стал повторением воспоминания, которое она пропустила мимо ушей. Однако теперь она увидела, что мертвые глаза и бледное лицо Джоанны несут в себе определенный смысл: бремя неисполненной мести. — Что тебе нужно, Уизли? — сказала она, ее голос был таким же тусклым, как серое небо над головой. — Я думала, ты сказал, что больше не заинтересован в моей помощи. Внутри Рона бурлила смесь паники и отчаяния. Его руки и лицо всё ещё болели от огненной плети Гермионы, несмотря на заживляющую мазь, которую дала ему мама. Кроме того, он всё ещё нервничал из-за письма Малфоя. Каждые несколько секунд ему казалось, что по его ноге ползет очередной паук, и это усиливало ужас, который мучил его всю ночь. Он был на пределе своих сил, и никто больше не хотел ему помочь. — Мне нужна твоя помощь, чтобы уничтожить Малфоя, — проговорил он. — Ты ведь хочешь отомстить, не так ли? Это из-за него тебя уволили из Пророка. Джоанна насмешливо скривила губы, слегка перекосив свое каменное лицо. — Верно. Но мы с тобой оба знаем, что на самом деле в этом виновата Грейнджер, — сказала она. Он не мог с этим поспорить. Казалось, все всегда возвращалось к Гермионе, хорошее или плохое. Рон с досадой провел рукой по волосам, пытаясь придумать другой выход. Он хотел отомстить, это правда, но не так, как Джоанна. Когда он впервые пришёл просить помощи у Джоанны, он хотел, чтобы Гермиона узнала, каково это — испытывать такую же боль, как и он. Но Джоанна зашла слишком далеко. На этот раз он должен был найти способ убедить ее сосредоточить свои планы мести на Малфое. — Это раздавит ее, если она потеряет его. — Как только Рон произнёс эти слова, он понял, что это правда. Горе и ярость захлестнули его с головой. Джоанна заинтересованно приподняла бровь. Рон рванулся вперед, отбросив ее назад силой своего растущего волнения. — Ты можешь спросить людей, которых ты знаешь, тех, кто занимается разными вещами. Может быть, они применят к Малфою тот парализующий яд, который они использовали на чайных запасах Гермионы. Это было бы идеально. Джоанна, казалось, размышляла над этим, ее глаза были обращены к полю. — Я могла бы скомпрометировать его. В своем шоу, — предложила она. Рон покачал головой. — Не уверен, что это поможет. Он тот еще скользкий тип, да еще и при деньгах. Он может выпутаться из чего угодно. Его даже не посадили в Азкабан, хотя он был Пожирателем смерти. Если Гермионе теперь наплевать на его прошлое, то, думаю, и всем остальным тоже. На лице Джоанны появилось странное выражение, которое ни Рон, ни сама Гермиона не смогли расшифровать. — Тогда мы не будем использовать его прошлое, — сказала она. — Мы выясним, что он скрывает сейчас. Рон был озадачен. А вот Гермиона — нет, и Джоанна подтвердила свою теорию, продолжая говорить. — У всех есть что скрывать, Уизли, — сказала она. — Особенно богатым и влиятельным людям вроде Малфоя. Все, что нам нужно, это правильный рычаг давления. Тогда мы сможем уничтожить его, и Гермиона тут же побежит обратно в твои объятия. При этой мысли лицо Джоанны исказилось, а по впалым щекам поползла медленная улыбка. Гермиона была глубоко взволнована мыслями Рона, которые были связаны с мечтами о Гермионе, прыгающей в его объятия, и не имели ничего общего с явно не в себе женщиной, стоящей перед ним, в глазах которой зарождался заговор. — У тебя есть компромат на Малфоя? Что-нибудь, что я могу использовать? — неожиданно потребовала Джоанна. Рон рассказал ей о письме Малфоя с угрозами и о фотографиях. Джоанна лишь пренебрежительно пожала плечами. — Это уже кое-что… — сказала она, снова погрузившись в размышления. Вдруг она повернулась к нему лицом и заявила — Вполне достаточно. Я знаю, где можно получить больше информации. Ты ведь снова выставишь полироль для палочек? — Д-да… Джоанна уже повернулась на каблуке, чтобы уйти от него. — Постой! — позвал он. — Только Малфой, да? Ты же не собираешься снова преследовать Гермиону, верно? Джоанна кивнула в знак согласия и скрылась из виду, оставив взору Рона лишь голое поле с мертвой заснеженной травой. Отступив назад в водоворот воспоминаний Рона, Гермиона задумалась о том, что делать. Гермиона была уверена, что, если бы не защита Драко, она была бы уже мертва, благодаря ослепляющему стремлению Рона доказать свою правоту. Он не обращал внимания на мотивы Джоанны и был поглощён противоречивыми мыслями, желая и преданности Гермионы, и её страданий. Хуже всего было то, что он не видел в этом ничего плохого. Рон чувствовал, что именно его обидели Гермиона и Драко. Единственное, что могло бы помочь ему почувствовать себя лучше, это чтобы Малфой исчез с лица земли, а Гермиона бросилась в объятия Рона, плача и извиняясь, признавая, что он, её родственная душа, единственный для неё. У нее возникло искушение подарить ему новое воспоминание, зная, что это, по крайней мере, сведет на нет его жажду мести. Проблема заключалась в том, что его новая реальность разрушится, как только он проснётся и обнаружит, что Гермиона по-прежнему не хочет его видеть. Возможно, она могла бы пойти в противоположном направлении и дать ему воспоминание, которое настолько поразило бы его, что он окончательно отказался бы от неё. Она могла бы вернуться к тому дню, когда он нашёл её кабинет полным цветов, и изменить его так, чтобы он вспомнил, как она и Драко были заключены в страстные объятия среди цветов. Но нет, это лишь усугубило бы его жажду мести. Если бы он поймал ее на явной измене, его гнев был бы неудержим. Он мог бы даже… Подожди! Вот оно! Рон пошёл на многое, чтобы причинить ей боль, но всё же он знал, где проходит черта, и старался её не переступать. В результате все его угрызения совести были заменены бесконечными оправданиями. Возможно, все изменилось бы, если бы он зашел чуть дальше. Это было крайне неэтично, знала Гермиона. Однако в данный момент это было необходимо, чтобы избежать дальнейшего вреда для всех причастных. Если Рон продолжит преследовать их, Драко убьёт его. После того как она воочию увидела, что он сделал с Селвином, у неё больше не было сомнений в том, как далеко он зайдёт, чтобы защитить её. Гермиона вызвала в памяти Рона все воспоминания о Джоанне. Когда безжизненные глаза и развевающиеся на ветру волосы снова заполнили её видение, она наконец-то приступила к своим изменениям. Она собрала всё воедино. Неуверенность Рона в себе, его боль, его ярость, его зависть, его смущение, его глубокую потребность показать себя. Из всего этого Гермиона слепила новые воспоминания, созданные поверх оригиналов. Она делала все как можно более мягко, используя в своих целях самые уродливые из реальных мыслей Рона. Вскоре фраза «Мне нужна твоя помощь, чтобы уничтожить Малфоя» превратилась в «Я хочу помочь тебе уничтожить Гермиону». Это было довольно просто: сложение и вычитание, создание нового восприятия прошлого. Она переписывала историю по одному взмаху своей палочки. Гермиона ненадолго задумалась над тем, что Гарри рассказывал о воспоминаниях Слизнорта, которые профессор изменил, чтобы избежать позора своего прошлого. Странно, не правда ли, что сейчас Гермиона делала с Роном обратное: изменяла его воспоминания, чтобы вызвать стыд. Постепенно воспоминания Рона о Джоанне менялись, вплоть до их разговора перед балом, и скрытные взгляды журналистки превращались в маленькие признания. Тогда, на том унылом заснеженном поле, где они встретились, чтобы сговориться против Драко, у Рона созрел новый план, который он никогда не смог бы оправдать. Джоанна сообщила Рону, что её люди будут преследовать отца Драко, что отвлечёт его от Гермионы. Рон с радостью согласился. После того как он исчезнет из виду, в эфир выйдет следующий эпизод, в котором Джоанна раскроет информацию о Драко, которая навсегда запятнает его репутацию. Рон очень хотел, чтобы это произошло. Затем Гермиона, расстроенная тем, что услышала по радио, побежит к Рону за ответами, не подозревая, что он и Джоанна будут ждать ее и заставят выпить приворотное зелье. — Ты должен будешь держать ее под действием Амортенции до конца ее жизни, Уизли. Ты понял? — потребовала Джоанна. Ее изображение было приглушенным и немного отрывистым. Создание новых воспоминаний, целое искусство, а Гермиона, хоть и была способной ведьмой, но художником не была. Однако, учитывая искажённую и мутную природу остальных воспоминаний Рона, она сомневалась, что он сможет заметить большую разницу. Рон согласился, и Гермиона постаралась напитать это ложное воспоминание тем неуместным чувством собственничества, которое Рон испытывал утром в День Святого Валентина. Для пущей убедительности она добавила часть его оправданий с того момента, когда она обвинила его в попытке изнасилования. Ужасно, но Гермиона не смогла найти в нём чувство вины за то, что из-за него она потеряла работу. Он никогда не испытывал таких чувств. И наконец, Гермиона добавила ту часть, которая бы подтвердила виновность Рона. — В обмен на нашу помощь, — сказала Джоанна Рону, глаза которой блестели от мании ее нового плана, — все, что я прошу взамен, — это прядь волос Грейнджер. Рон знал, что Джоанна сможет сделать с этими волосами. Знал, что она сможет использовать их в Оборотном зелье, знал, что она сможет делать всё, что захочет, маскируясь под Гермиону. И он знал, что не сможет остановить ее, потому что у нее будет сила раскрыть то, что он сделал с Гермионой. Но, отчаянно нуждаясь в помощи Джоанны, Рон согласился, не задавая ни единого вопроса. Они пожали друг другу руки. Гермиона проскочила в его памяти вперед, изменив последовательность событий так, что Джоанна предала Рона в его собственном доме, как раз перед появлением Гермионы. Рон помнит, как Джоанна оглушила его, что дало её команде шанс схватить Гермиону. Очнувшись привязанным к стулу, Рон с удивлением обнаружил, что над ним стоит Драко и угрожает ему, требуя информацию о местонахождении Гермионы. Гермионе потребовалось очень мало изменить, чтобы новая история сработала. Первоначальные воспоминания и чувства Рона были настолько злобными и запредельными, что его новые воспоминания слишком легко вписались в остальную часть. Наконец, Гермиона внесла последнее изменение. Оно было небольшим, едва ли достаточным, чтобы считаться изменением. Она потянулась к колючей боли воспоминаний о Рождественском бале и вытащила оттуда эхо того момента, повторение слов Драко. — Я не имею ни малейшего значения, Уизли! Неважно, буду я рядом или нет, ей будет лучше без тебя! Гермиона расположила эту фразу перед сознанием Рона, чтобы воспроизвести ее, когда она уйдет. Если она правильно провела ревизию, эти слова должны были стать гвоздем в крышку гроба для его новой перспективы. Она не могла сказать, была ли темнота, заползающая в края её зрения, вызвана ею или надвигающейся потерей сознания Рона. Скорее всего, и то, и другое. Бросив последний взгляд на мысли Рона, Гермиона сочла свою работу законченной, и в её нутре поселилось холодное удовлетворение. Когда Рон очнётся, он будет считать, что это он виноват в том, что Гермиона чуть не погибла сегодня ночью. Он вспомнит все шаги, которые он предпринял, реальные и надуманные, чтобы вернуть её и отомстить ей. Рон так и не узнал никаких подробностей об эльфах или о полироли для палочек до её поимки, но он знал достаточно, чтобы ответственность за похищение Гермионы легла на его плечи. На самом деле новые воспоминания Рона делали его не бóльшим трусом и предателем, чем он уже был. Амортенция, заговор с целью опорочить Драко ложью — всё это изначально исходило от него. Единственная разница заключалась в том, что теперь Джоанна больше раскрывала перед ним свои карты. В конце концов, независимо от того, стала ли Гермиона пленницей Амбридж, используемой в качестве ингредиента для Оборотного зелья, или пленницей Рона, опьянённой любовью и ложно преданной ему до конца своих дней, результат был один и тот же. Гермиона была в опасности, и Рон был в этом виноват. Возможно, для этого потребовалось бы поднажать, но Гермиона была уверена, что доводы Рона в конце концов рассыплются и откроют правду: его чувства к ней должны быть отброшены ради всеобщего блага. В глубинах чужого сознания время течёт по-другому, подобно необычной скорости снов. Гермионе казалось, что этот процесс занял несколько часов. В действительности же она знала, что прошло всего несколько минут. Медленно, осторожно она освободила сознание Рона, и на поверхность всплыло то туманное, покалывающее чувство, которое испытывает человек, пробуждающийся от глубокого сна. Осознание своего тела вернулось раньше, чем зрение, и ощущение горячих дорожек слёз на лице было резко прервано тем, что что-то твёрдое и грубое врезалось ей в колени. Что-то обхватило ее за талию и дернуло назад. Гермиона не была уверена, вернулось ли к ней зрение или она видит другое воспоминание. Если это было воспоминание, то оно было прекрасным. Лучи рассвета пробивались над верхушками высоких елей, наполняя небо холодным голубым оттенком, который был достаточно ярким, чтобы стереть с горизонта тонкий полумесяц, подмигивающий ей. Но это зрелище было недолгим. Темнота вновь поглотила ее, и Гермиона почувствовала, как ее тело снова ускользает от нее.