67. Ад перемен

Под ногами у Гермионы сверкал белый пол, слишком яркий и блестящий, чтобы долго на него смотреть. Возможно, если бы она приняла что-нибудь от головной боли, стучащей в виски́, ей было бы не так трудно следить за тем, куда она идет. Впрочем, это не имело значения. Прошагав взад-вперед по этому отрезку коридора почти час, Гермиона вполне запомнила местность. При желании она могла продолжать идти с закрытыми глазами. Они так и не объяснили ей, почему она должна быть здесь. Она не раз пыталась отказаться, настаивая на том, что ее присутствие только ухудшит его положение. Но Гарри настаивал на своем, и его твердый, серьезный взгляд подсказывал ей, что что-то не так. И всё же Гермиона не могла представить, как она может помочь Рону. Если что-то пошло не так с её чарами памяти, она была уверена, что лучше предоставить это дело целителям Святого Мунго. Гарри отправился на поиски Рона вскоре после того, как Гермиона покинула квартиру Драко и отправила ему сообщение, чтобы сообщить о том, что она сделала. Через час он написал ей ответ, сообщив, что нашёл Рона всё ещё в отключке в лесу. Рон отреагировал на заклинание оживления Гарри, но был настолько растерян, что Гарри решил отвезти его в больницу. Проходя мимо двери, Гермиона снова услышала приглушенный голос. Похоже, это был Рон, но она не могла быть уверена. Его родители позвонили на следующий день после случившегося и утверждали, что не винят её. Джинни была откровенно горда тем, что сделала Гермиона, в то время как Гарри предпочел держать свое мнение при себе. Но, раз уж он не сообщил о её поступке, несмотря на то, что он был явно незаконным, она полагала, что он не совсем ненавидит её за это. В зависимости от того, насколько хорошо это сработает, Гермиона решила, что тоже не будет ненавидеть себя за это. Вздохнув, она наколдовала стул и села, подперев голову руками. Мимо прошел целитель, и Гермиона была благодарна ему за то, что он не лезет не в свое дело. Ей не хотелось снова отвечать на вопрос «Ты в порядке?». В ней бурлила беспокойная, неуютная энергия, которая кричала, чтобы она ушла. Но Гарри попросил её прийти пораньше, на тот случай, если им понадобится задать ей вопросы во время тестирования Рона. Это было справедливо, полагала она. Она изменила представление Рона о реальности. По крайней мере, она могла остаться здесь достаточно долго, чтобы убедиться, что хорошо выполнила свою работу. В ушах зашумело. Гермиона стиснула зубы, зная, что в следующий момент ее зрение затуманится. Только не снова. Когда яркая больница померкла, превратившись в видение темного склона утеса, Гермиону охватила паника и кипящий гнев. Она с убийственным негодованием наблюдала, как далекая фигура Драко подняла зонтик и подняла ее в воздух, медленно вращаясь, пока они поднимались по склону утеса. Ей хотелось закричать, ударить по чему-нибудь, поднять палочку и взорвать само небо. Гермиона яростно затрясла головой, пытаясь прогнать яркие воспоминания. В конце концов, она затаила дыхание и вцепилась в волосы, ожидая, пока видение рассеется. Постепенно зрение стало серым, а затем вернулось к белому полу и простым туфлям. Глубоко вздохнув, она вытерла мокрые следы на щеках, все еще крепко сжимая челюсть от пульсирующей головной боли. С родителями было проще. Несмотря на то, что ей было очень тяжело вырваться из их мыслей, воспоминания, которые эхом отдавались в её голове, были счастливыми и простыми. Просто утешительные образы магловского детства, горько-сладкие и мягкие. Но не эти пропитанные кровью картины страданий и сердечных мук Рона. Логически она понимала, что ужас и ярость, которые она испытывала при виде Драко на свадьбе, принадлежали Рону, а не ей. И всё же её разум боролся, не в силах остановить воспроизведение воспоминаний с его точки зрения. Ей следовало лучше защищаться. Ей следовало держать свой разум более закрытым. Барьер между ними был слишком мутным и неуправляемым. Если бы это случилось в любой другой день, когда она не провела всю ночь, борясь за свою жизнь, вместо того чтобы спать, она смогла бы лучше защитить себя. Она бы не позволила мыслям Рона проникнуть в её мысли. Это было ужасно, не знать, чьи воспоминания вызывают у неё такие противоречивые и подавленные чувства. Это было самое страшное: путаница. Когда она проснулась и обнаружила, что лежит в постели Драко, обнимая его, а он дышит ей в волосы, она не знала, откуда взялся ее ужас. Неужели только мысли Рона о предательстве и недоверии заставили её сбежать от Драко? Гермионе хотелось в это верить. Ей хотелось думать, что, как только симптомы небрежной защиты исчезнут, и она больше не будет мучиться отголосками чувств Рона, она сможет с радостью вернуться к Драко и извиниться за то, что оставила ему лишь наспех нацарапанную записку. К сожалению, было одно воспоминание, которое постоянно возвращалось к ней, заставляя ее внутренности сжиматься от страха каждый раз, когда она видела его. Но только не с точки зрения Рона. Сидя в больничном коридоре, Гермиона достала палочку, покрутила ее в пальцах, ища оставшиеся пятна крови. Палочка. Не ее палочка. Она больше не казалась ей собственной. Не теперь, когда она видела искаженные воспоминания, кровавую смерть и серебристого дракона с огненным дыханием. Из этих трех вещей дракон, по идее, должен был беспокоить ее меньше всего. За всю свою жизнь Гермиона знала только двух человек, чьи Патронусы изменились. Оба они были мертвы. Тонкс похоронили вместе с Люпином, человеком, который вдохновил ее на новый Патронус, оставив их ребенка сиротой. Снейп всю жизнь оплакивал любовь, которая так и не началась, и был похоронен в одиночестве. Не самые лучшие шансы на счастливое будущее. Теперь, когда её жизнь больше не подвергалась опасности, воспоминания о драконе стали для Гермионы своего рода смертным приговором. Её отношения с Роном были бурными, токсичными и слишком напряжёнными, в них чередовались взрывной гнев и слёзное прощение, которые продолжались слишком долго. Она любила его, по-настоящему, и поэтому давала ему слишком много шансов измениться. И даже эта любовь, как бы сильна она ни была, так и не привела к изменению её Патронуса. Ее чувства к Драко, несмотря на то, что отношения между ними были еще новыми и хрупкими, были даже сильнее, чем когда-либо к Рону. Это пугало ее. Драко не был безопасным человеком, в которого можно влюбиться. Он был непостоянным, скрытным, контролирующим и смертельно опасным — буквально смертельно опасным, как он продемонстрировал всего несколько ночей назад. Правда, он изменился после войны, но не полностью. Она позволяла Рону причинять ей боль снова и снова. Она стояла в стороне и позволяла ему управлять своей жизнью. Как она могла поверить в себя и не позволить Драко сделать то же самое? Сможет ли она защитить себя в этот раз? Или она вспомнит, как он пожертвовал собой ради нее на мосту, и простит ему все? Она не обратила внимания на шаги приближающегося целителя. Она надеялась, что и этот пройдет мимо, не сказав ни слова. Гермиона опустила голову, пытаясь отгородиться от вихря мыслей бушующих в ее черепе. — Мисс Грейнджер. Удивленная тем, что услышала свое имя, Гермиона подняла глаза. Нарцисса Малфой, одетая в грифельно-синюю мантию, со строгим выражением лица смотрела на нее. Гермиона моргнула, сбитая с толку присутствием матери Драко возле больничной палаты Рона. Нарцисса, казалось, была так же удивлена, увидев ее здесь. Внезапно Гермиона вспомнила, что память отца Драко была стерта после нападения на него в Азкабане. Его больничная палата тоже должна быть где-то в этом отделении. Гермиона неловко поднялась, одарив Нарциссу выражением лица, которое, как она надеялась, выражало одновременно извинения за то, что пришлось пережить её семье, и отчаянное желание не разговаривать в данный момент. Если Нарцисса и поняла последний посыл, то проигнорировала его. — Не ожидала увидеть вас здесь. Вы тоже кого-то навещаете? — спросила Нарцисса. Гермиона поджала губы, не зная, что ответить. — Да, — просто ответила она и надеялась, что это уладит вопрос. Нарцисса смотрела на нее сверху вниз в своей холодной, созерцательной манере. Гермиона почувствовала, как напряглась спина. Ей не нравился этот взгляд. Он изучал каждую деталь: неухоженные волосы Гермионы, ее неряшливую одежду, усталые мешки под глазами. Этот взгляд без слов называл ее грязнокровкой, а может, это было лишь воображение Гермионы. Нарцисса изящно поправила сумку на руке и огляделась по сторонам, словно проверяя, не увидит ли кто, что она разговаривает с подобным отребьем на публике. — Я хотела послать вам записку, когда это случилось. Я думала застать вас на слушании дела Драко — мне было жаль слышать, что вы слишком больны, чтобы присутствовать, — сказала Нарцисса. Гермиона застыла от чувства вины. Было много причин, по которым она не пришла на слушанье по делу Драко, и только одна из них касалась ее здоровья. Нарцисса не стала комментировать видимый дискомфорт Гермионы, предпочтя продолжать. — Признаюсь, мы с Драко не всегда сходимся во мнениях — особенно в последнее время. Но я сказала ему, что не буду с ним спорить. Если вы делаете его счастливым, я не буду стоять у вас на пути. В голове Гермионы все поплыло. — Что, простите? — спросила она с трудом. Нарцисса успела остановить себя до того, как ухмылка, появившаяся на ее лице, достигла полной силы. Она фыркнула. — Драко. Мой сын? — четко произнесла она, и Гермиона заглушила недовольство. — Мы с ним немного побеседовали, когда он приехал навестить своего отца. У меня сложилось впечатление, что у вас теперь довольно серьезные отношения, разве это не так? — Она выглядела так, словно надеялась, что Гермиона подтвердит, что это не так. Гермиона не знала, что ответить. Нарцисса, похоже, была довольна этим, пригладив свои и без того идеальные волосы, а затем продолжила без комментариев Гермионы. — Надеюсь, ничего страшного, что я отправила письмо вашим родителям. Думаю, мне важно встретиться с ними сейчас. И я уверена, что они захотят познакомиться с Драко, если еще не познакомились. О, и я хотел бы узнать, не знаете ли вы случайно размер своего кольца? Нашему ювелиру нужно знать его как можно скорее… — Гермиона? Мы гото… ооо… Гарри, высунувший голову из палаты Рона, остановился, увидев, с кем разговаривает Гермиона. Ее голова кружилась, а мозг не успевал за происходящим. Гарри перевел взгляд с нее на Нарциссу. — Тебе нужна минутка? — сказал он. — Нет, — ответила Нарцисса с ровной улыбкой. — Мы можем встретиться в другой раз. Я все равно уже ухожу. Всего хорошего, мисс Грейнджер. Мы еще поговорим с вами. И с этими словами Нарцисса Малфой ушла, оставив Гермиону бить рекорд на звание Самый Растерянный Человек во всем отделении психических травм больницы Святого Мунго. Гермиона чувствовала себя так, будто у неё подкашиваются колени. Что же такого сказал ей Драко? — Гермиона? — снова сказал Гарри. — Ты в порядке? Нет. Нет, она была очень не в порядке. Но так как ей не хотелось объяснять Гарри, что с ней происходит, она молча кивнула и приготовилась встретиться с Роном. О чем бы ни говорила Нарцисса, она разберется с этим позже. Она последовала за Гарри в больничную палату, с интересом вглядываясь в приглушённую атмосферу. Освещение над ними было выключено, и лишь мягкий свет окна наполнял комнату. Рон смотрел на неё со своей кровати. Он сидел, одетый в мятно-зелёный халат пациента. Он выглядел ужасно, подумала она, виновато сглотнув. Впалые глаза, бледная кожа и атмосфера безнадёжности, заставляющая задуматься, не добрались ли до него дементоры после того, как они с Драко покинули лес. Он настороженно смотрел на неё, пока она медленно шла вперёд, а ее желудок подрагивал от волнения. С другой стороны его кровати сидел целитель в очках с толстыми стеклами и смотрел на нее, а затем вернулся к планшету, который он держал в руках, что-то набрасывая простым металлическим пером. — Как ты себя чувствуешь? — неловко спросила она Рона. Ему сказали, что во время битвы кто-то ударил его неизвестным проклятием, в результате чего он получил травму головы. Гермионе эта ложь показалась несколько натянутой, но, очевидно, Рон проснулся с сильной головной болью и неясными воспоминаниями, поэтому объяснение того, почему он оказался в больнице, показалось ему достаточно правдоподобным. — Э-э, нормально, — сказал Рон, выглядя так же неловко. — Они сказали, что со мной все будет в порядке. Гермиона подавила вздох облегчения. Рон был в сознании и выглядел гораздо менее сердитым, чем раньше. Оба признака были хорошими. Рон опустил глаза и стал возиться с завязками своего больничного халата. Она ждала, сердце стучало о ребра. Рон перевёл взгляд на целителя в углу, который всё ещё просматривал свои записи. — Мы можем прерваться на секунду? Чтобы поговорить наедине? — спросил Рон у целителя. Тот выглядел так, словно хотел возразить, но тут Гарри наклонил голову в сторону двери, поддерживая просьбу Рона. Целитель молча кивнул и вышел из комнаты. Гарри не последовал за ним, за что Гермиона была ему благодарна. Рон снова посмотрел на нее, но потом, похоже, передумал и опустил голову, чтобы посмотреть на свои колени, прежде чем заговорить. — Мне так жаль, Гермиона, — прошептал он. — Это все моя вина. Всё это. Я не должен был… это все… — он сделал большой, дрожащий вдох, и Гермиона с тревогой поняла, что он на грани слез. — Прости, — снова прошептал он. На мгновение в комнате воцарилась тишина, пока Гермиона осмысливала его слова. Сильная смесь вины и облегчения заставила ее голову опасно закружиться. Это сработало. Он поверил своим новым воспоминаниям. — Я пойму, если ты не захочешь больше меня видеть, — сказал Рон своим коленям. — И я не буду… то есть, я отступлю. С этого момента. Призрак ее прежней личности, та которая была бы убита горем, увидев Рона таким, которая бы заключила его в объятия и нашла бы способ успокоить его, возникла где-то глубоко в груди Гермионы. Но ее ноги не двигались, а губы оставались свободными от банальностей и сожалений. — Я… думаю, так будет лучше, — сказала Гермиона. Рон вздрогнул. — Я не хотел, чтобы все зашло так далеко, — сказал он. — Я никогда не хотел причинить тебе боль, правда. Гермиона не была уверена, что это правда. Она и сама слышала его мстительные мысли, чувствовала в своей груди его испепеляющий гнев. Вместо того чтобы поправить его, она просто посмотрела на него. — Надеюсь, что нет, — сказала она. — Но в любом случае, ты это сделал. — Э-э, Гермиона, — попытался вмешаться Гарри, но Рон не дал ему продолжить. — Я знаю, — сказал он, его голос звучал глухо. — И я не жду, что ты меня простишь. Я просто хотел, чтобы у меня была возможность сказать, что я сожалею. Но ты права. Тебе лучше без меня. Ей лучше без тебя. Эти слова Драко сказал ему на балу, эти слова она поставила на первое место в его памяти, когда закончила Обливиэйт. Казалось, послание наконец-то дошло до него. Он выглядел несчастным, сидя на больничной койке и не желая встречаться с ней взглядом. Она снова подавила желание утешить его. Но тут Рон что-то пробормотал себе под нос, отчего глаза Гермионы в тревоге расширились. — Всем будет лучше без меня. Гарри застыл рядом с ней, его лицо стало каменным и нечитаемым, когда Гермиона посмотрела на него. Она заметила, что он не выглядит удивленным. Так вот почему Гарри хотел, чтобы она пришла. Теперь, когда последствия его поступка наконец-то были осознаны, Рон перешёл от оборонительной позиции к самобичеванию. Похоже, Рон был не единственным, чьи действия привели к тяжёлым и непредвиденным последствиям. Гермиона подумывала рассказать ему всё. Возможно, если она объяснит, что он не стал бы так думать, если бы она не изменила его память, он придет в себя. Но почему-то ей казалось более вероятным, что он просто разозлится — или, что ещё хуже, станет настаивать, что ей не пришлось бы использовать Обливиэйт, если бы он просто оставил её в покое — а это только усугубило бы его чувство вины. Закусив губу, она тщательно обдумывала свои следующие слова. — Рон. — Он не поднял глаз при звуке своего имени, но его брови дернулись, показывая, что он слушает. — Ты прав, что тебе нужно отпустить меня. Это важно. Но это не значит, что ты какой-то злодей, не способный измениться. Рон ничего не ответил. Он слегка отвернулся от неё, его челюсть была плотно сжата. Гермиона вздохнула и присела на край его кровати. Плечи Рона напряглись, но он не сказал что ей нужно уйти. Гарри наблюдал за происходящим, выглядя одновременно неловко и обеспокоенно. — Я не собираюсь притворяться, что то, что произошло между нами, можно исправить, Рон. Не думаю, что кто-то из нас настолько наивен, чтобы в это поверить, — сказала она. — Но это не значит, что ты безнадежный. — Я как раз такой, — перебил он, его рот исказился в горькой гримасе. — Все теперь меня ненавидят. И правильно делают. Я всё испортил, и ничего уже не изменит этого. Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гермиона остановила его взглядом. — Рон. Ничто не может стереть то, что ты сделал, это правда. Но у тебя вся жизнь впереди… — Просто прекрати, Гермиона! — Рон вспыхнул, наконец-то встретившись с ней взглядом. — Ничто из того, что ты говоришь, не заставит меня чувствовать себя лучше. Я не заслуживаю того, чтобы чувствовать себя лучше. И, кроме того, ты не простишь меня, что бы я ни сказал или сделал. Ты простишь Малфоя, черт возьми, но не меня. Его слова ударили ее в грудь, словно Бладжер. Казалось, весь воздух разом вышел из ее легких. Его выражение лица, впалые глаза, потемневшие от насупленных бровей, уголки рта, оттянутые назад, словно лук, готовый выпустить стрелы обидных слов, напомнили ей кое о чем. Тот день, когда он стоял у входа в палатку с рюкзаком, перекинутым через плечо. Я понял. Ты выбрала его, сказал он. Он хотел заставить ее почувствовать вину за то, что она осталась искать крестражи вместе с Гарри. Он хотел заставить ее так сильно сожалеть о своем решении, чтобы она передумала спасать мир и ушла с ним. Её желудок, ещё недавно трепетавший от нервного напряжения, превратился в камень. Это не ее работа заставлять его чувствовать себя лучше. Больше нет. У Рона есть целители, его семья и Гарри, на которых можно положиться. Но не она. Больше нет. Гермиона встала и, обойдя Гарри, направилась к двери. Перед тем как уйти, она обернулась и снова встретилась взглядом с Роном. — Драко добивался своего прощения, Рон. А ты так и не удосужился попробовать.

***

Позже той ночью Гермиона обнаружила, что смотрит на содержимое своей бисерной сумочки, которое она бесцеремонно вывалила на пол своей спальни, вместо того чтобы методично распаковать вещи, как она это делала обычно. Беспорядочные видения воспоминаний Рона в сочетании с общим туманным недомоганием, в котором она пребывала с момента возвращения из леса, измотали её, и она не могла заботиться о таких вещах, как порядок. Однако теперь ей стало не все равно. Потому что прямо поверх этой стопки, подмигивая в мерцающем свете свечей на ее тумбочке, лежал сверкающий серебряный конверт, нераспечатанный и помятый от времени, проведенного в ее маленькой сумке с другими ее вещами. Она не могла игнорировать его, больше не могла. Любопытство переполняло ее, заставляя пальцы поднимать конверт с пола и пробираться под печать, чтобы сломать ее. Присев на край кровати, Гермиона развернула удивительно длинный кусок пергамента. Судя по дате в верхнем углу, Драко написал его всего через два дня после того, как побывал на свадьбе Гарри. Гермиона с интересом заметила, что он также написал заголовок вверху.

Эссе о Влиянии Междоусобной Динамики на Романтические Отношения в «Хранителе Сердец» С.К. Скарлет

Автор: Драко Малфой

Гермиона чуть не выронила письмо. Казалось, прошла целая вечность, когда она разговаривала с ним по телефону и сказала, что простит его наглый и самый не дружеский жест в тот день в библиотеке, но только если он напишет доклад о книге «Хранитель сердец». Тогда она просто пошутила. Но, похоже, он воспринял ее слова всерьез, по крайней мере, в некотором смысле. Гермиона, немного ошеломленная, удобнее устроилась на кровати и начала читать. Как гордый выпускник дома Слизерин и бывший ловец команды Слизерина по Квиддичу, мне хочется думать, что я имею хорошее представление о том, каково это оказаться на месте Селвина Прайса, одного из двух главных героев романа «Хранитель сердец» С.К. Скарлет. В связи с этим считаю своим долгом заявить, что эта книга — самая нереалистичная, слезливая и сентиментальная чушь, на которую я когда-либо имел несчастье взглянуть. Тем не менее, признаюсь, я прочитал ее дважды. Даже нереалистичный, сопливый бред может быть очень приятным. (Мне особенно понравилась сцена в Главе 24, в которой мисс Херд позволяет Селвину очень креативно обращаться с ручкой его метлы. Возможно, я когда-нибудь попробую это сделать) И хотя большая часть книги ужасающе наивна, когда речь заходит об истинной природе междоусобной динамики, я нашел несколько зерен истины, разбросанных среди сорняков. В первом акте этого славного нелепого чтива мы знакомимся с Мари Харт, Гриффиндоркой с золотым сердцем (потому что оно, конечно же, такое), которая намерена привести свою команду по квиддичу к победе, используя сочетание храбрости, дружбы и чистого упрямства — подобное я видел в реальной жизни лишь однажды. Хорошо ли она летает? Вполне. Слушает ли она своих товарищей по команде? Редко. Заслуживает ли она выиграть кубок? Абсолютно, чёрт возьми, нет, на мой взгляд. Она была капитаном этой команды три гребанных года и за это время не выиграла ни одной игры против Слизерина. Она даже не смогла заставить своих загонщиков освоить элементарный Финт Порксофа. Если это не демонстрирует ее катастрофические лидерские качества, то я уж не знаю, что говорить. Кроме того, учитывая тот факт, что Слизерин известен своей восхитительно жестокой игрой (которая, кстати, именно так и задумывалась в этой игре), меня поражает, как Гриффиндор вообще смог набрать хоть одно очко. А если учесть, что ловец у Селвина — первоклассный игрок, который ловил Снитч в каждой игре, но все равно не смог выиграть кубок для своей команды, и я окончательно убеждаюсь, что вся эта книга — никудышная гриффиндорская пропаганда. Слизерин должен был выиграть, легко. Но эта книга на самом деле не о квиддиче, не совсем. Она о любви (Я думаю. Я не могу сказать точно, учитывая все эти перепихоны в различных чуланах для метел и под трибунами на поле). Отношения между Мари и Селвином начинаются с соперничества и постоянных ссор. Каждый из них ненавидит все, что связано с другим. По какой-то причине автор считает, что это идеальный фундамент, на котором можно построить невероятный роман. Хотя, возможно, это и правда, что между любовью и ненавистью действительно тонкая грань, я скептически отношусь к тому, как Скарлет изображает эту динамику, особенно когда речь идет о Слизерине и Гриффиндоре. Как известно всем, кто когда-либо учился в Хогвартсе, Слизерин — это дом для многих талантливых, амбициозных, хитрых и исключительно красивых ведьм и волшебников. Гриффиндорцы, напротив, известны в основном тем, что они глупые и шумные, обычно и то и другое одновременно. Однако есть еще одна проблема, которая исторически разделяет эти два дома, и я с удивлением обнаружил, что Скарлет ни словом не упомянула о ней. Автор старательно избегает темы политики чистоты крови, предпочитая представить конфликт исключительно как соперничество домов. Такой подход, на мой взгляд, не оправдывает себя. Слизерин и Гриффиндор здесь представляются не более чем противоборствующими командами по квиддичу, а не как факультетами, имеющими многовековое, общеизвестное враждебное наследие из-за их резкого расхождения во взглядах на концепцию Волшебного Величия. Учитывая, что «Хранитель сердец» был впервые опубликован всего два года назад, я уверен, что это было осознанным решением. Скарлет могла бы использовать эту историю как возможность исследовать, что значит быть Слизеринцем в мире после Волдемортаи и как изменилась жизнь новых поколений, но она этого не сделала. Я задаюсь вопросом, не было ли решение избегать темы чистоты крови принято редактором, а не самой Скарлет, чтобы привлечь более широкую аудиторию. Мне кажется очень интересным, что эта книга, в которой дом Гарри Поттера откровенно изображается как морально превосходящий дом лорда Волдеморта, напрочь игнорирует причину такого позиционирования. В лучшем случае, это упущенная возможность. Соперничество домов — это весело и все такое, но история между чистокровным слизеринцем и магглорожденной гриффиндоркой, например, была бы гораздо более захватывающей. Однако более вероятно, что это тонкая и коварная попытка начать замалчивать нашу историю. Как человек, который провел годы после падения Темного Лорда, пытаясь оправиться от менталитета чистокровного превосходства, в котором меня воспитали, я с трудом верю, что отсутствие упоминаний об исторических причинах вражды было невинной оплошностью. Я понимаю, что в маркетинговых целях эта книга была написана как легкий и сексуальный роман, привлекающий внимание масс. Однако, на мой взгляд, это лишь еще больше подчеркивает соучастие гриффиндорцев в умалчивании тем, связанных с политикой крови. На какую «массу» рассчитан этот роман? Уж точно не на слизеринцев, ведь эта история явно прогриффиндорская. Почему же тогда целевой аудитории этой книги так некомфортно от обсуждения чистокровности? Похоже, наши определения Волшебного Величия не так уж и отличаются, если даже гриффиндорцы предпочитают притворяться, что причина нашей ненависти друг к другу связана скорее с тем, кто поймал снитч, чем с тем, какой дом призвал своих воспитанников к геноциду, случившемуся всего два года назад. И вот мы подошли к моей главной претензии к этой книге: внутренний конфликт Селвина. Да, логично, что он начинает с позиции привилегированного высокомерного придурка, но тот факт, что в конце книги он оказывается слащавым романтиком преданным своей гриффиндорской возлюбленной, кажется притянутым за уши, и, на мой взгляд, лишает персонажа глубины. После пары месяцев, проведенных за поцелуями за гобеленами и перепалок после матчей, предубеждение Селвина против соперницы практически исчезает. Перемены происходят не так. Перемены — это изнурительно трудная работа, и хотя со временем она может стать легче, она никогда не заканчивается. Перемены — это ад. Характер Мари, напротив, гораздо глубже и интереснее (что лишний раз свидетельствует о том, что автор отдает предпочтение гриффиндорцам). Она с трудом доверяет Селвину, и вполне справедливо. Он манипулятивен и скрытен, и у него есть опыт ранить близких ему людей. Если быть честным, я почти не хотел, чтобы они были вместе. Мари проводит большую часть книги, пытаясь защитить свое сердце более яростно, чем Селвин защищает ворота. Лучшая подруга Мари, Когтевранка по имени Эванна, играет ключевую роль в междоусобной динамике этой истории. В отличие от других подруг Мари, Эванна предлагает точку зрения человека, не заинтересованного в исходе квиддичного противостояния. Она беспристрастна и поэтому способна искренне поддержать Мари там, где другие не смогли бы. Если бы я мог внести одно изменение в эту книгу (как будто я остановился бы только на одном), я бы дал Селвину такую же поддержку. Как я уже говорил, перемены — это ад, и я думаю, что Селвину было бы полезно иметь какого-нибудь Пуффендуйского придурка, с которым можно поговорить. В конце концов, Селвин и Мари смогли преодолеть свои обиды из-за Кубка по квиддичу и решили быть вместе, несмотря на давление со стороны сверстников, которые убеждали их расстаться навсегда. Мне показалось интересным, как много в этом решении было приписано Мари, хотя поступок Селвина был объективно более сложным. Он отвернулся от своей команды, своих друзей, своей семьи и своего наследия, чтобы быть с ней, а она лишь произнесла небольшую речь перед своими друзьями о принятии и любви. И здесь меня снова раздражает отсутствие эмоциональной глубины в образе Селвина. Как бы ни был описан Селвин, я чувствовал необходимость защитить Мари от него. Она все еще узнает, кто она, все еще слишком молода для всего этого. Она еще некоторое время не будет понимать свои границы и цели в жизни. Ей нужно пространство, чтобы разобраться в себе, и кто-то надежный, кто мог бы поддержать ее в этом. Селвин, возможно, изменился, но я боюсь, что этого недостаточно. Ему тоже нужно время. Если бы они расстались после окончания Хогвартса, я не думаю, что это было бы так уж плохо. Возможно, лет через пять они снова встретятся, случайно пересекутся в каком-нибудь маггловском пабе. Может быть, он будет достаточно смел, чтобы сказать ей, что она должна порвать с придурком, с которым встречается, и пойти с ним на свидание. Может быть, он скажет ей правду, что думает о ней каждый день на протяжении последних пяти лет и что при виде ее улыбки ему кажется, что он летит. А может, он будет слишком труслив, чтобы сказать все это, и вместо этого просто извинится за то, как он обращался с ней в школе. Как бы там ни было, он любил ее. Он любил ее настолько, что был готов пожертвовать всем — кубком, своим факультетом, своей гордостью. Такая любовь, которая превосходит все остальное, это не пустяк. За нее стоит бороться, и именно поэтому, закончив читать, я не закрыл книгу, а вернулся к первой главе. Некоторые из нас могут только мечтать о такой любви.

~конец эссе~

Гермиона, Ты не должна прощать меня только потому, что я написал для тебя этот доклад по книге. Ты должна простить меня потому, что я готов снова и снова проходить через ад перемен всю оставшуюся жизнь — ради тебя. Пожалуйста, позвони мне. Драко Малфой Гермиона опустила письмо, игнорируя жжение в глазах и сдавленность в груди. Она подняла палочку, свою палочку, и высоко подняла ее. — Экспекто Патронум, — вздохнула она. Гермиона с трудом сглотнула, глядя на частичку себя, которую, как она думала, потеряла навсегда. Ей следовало понять, что она никуда не исчезла. Ее дракон, могучий и прекрасный, тоже существовал внутри нее, готовый защитить ее, когда она позовет его. Они были партнёрами, отражающими её с разных сторон. — Иди к нему, — прошептала она выдре. — Скажи ему, что я тоже готова пройти через ад перемен ради него. Выдра скрылась из виду. Не успели слезы высохнуть на ее щеках, как в дверь постучали.