Всё по новому

Тем временем жизнь на южной площади, едва оправившись от тихой, но тревожной ночи, начала набирать обороты. В воздухе, ещё прохладном от утренней свежести, витало нетерпеливое ожидание нового дня. Первые лучи солнца легли на величественные створки южных ворот и на доспехи новой смены стражников, занявших свои посты с рассветом. Их закалённые лица были непроницаемы, а взгляды, острые и бдительные, методично сканировали каждого, кто пересекал мостовую. Площадь постепенно наполнялась голосами и шагами. Стайка юных калистрий, едва не сбивая друг друга с ног, с громким смехом и тычками пронеслась к учебным кварталам, их сумки, набитые свитками и книгами, подпрыгивали на плечах. Вслед за ними, не спеша, проследовала пара взрослых сородичей, увлечённо о чём-то споря и время от времени оглядываясь, будто поджидая кого-то. Особняком прошёл пожилой дракон. В его ровной, исполненной достоинства походке, в прямой спине и лёгкой полуулыбке мудрого удовлетворения читалась долгая и насыщенная жизнь. Лишь чуть потускневшая чешуя на широких крыльях выдавала возраст — они, служившие ему верой и правдой всю жизнь, теперь берегли силы, уступив дорогу крепким, неутомимым ногам. И тут привычный утренний ритм был нарушен. Воздух завихрился от мощного взмаха, и на площадь, будто обрушенный с небес утёс, опустился Эрнест. Его посадка была выверенной и резкой: один — единственный взмах, гасящий инерцию, — и крепкие ступни уже стояли на твёрдых плитах . Он приземлился так близко от стражи, что у троих рука инстинктивно сжала оружие крепче, а пальцы четвёртого впились в рукояти мечей. Но они были дисциплинированны — оружие осталось в ножнах, хотя их позы говорили о готовности к бою куда красноречивее любых слов. Эрнест же будто и не заметил их. Его взгляд, тяжёлый и сконцентрированный, был прикован к одной лишь треснувшей плите у его ног. Казалось, под этим взглядом трещины вот-вот должны были разойтись ещё шире. — Тише, смотри... — один из стражников, молодой калистрий, не выдержав напряжённого молчания, прошептал на ухо своему напарнику — грифону. — Смотрю, — тот буркнул в ответ, не отводя глаз от массивной спины дракона. — Это тот самый чудак, который вчера ворвался во дворец. — Говорят, он перелетел через эти ворота, — калистрий многозначительно хмыкнул. — Незаконное проникновение на территорию дворца карается лишением свободы минимум на 10 лет... Но сейчас он тут, с плиткой в руках, как ни в чём не бывало. Кто он вообще такой? Эрнест не подавал вида, что слышит. Он опустился на корточки, его пальцы с неожиданной для такой большой ладони аккуратностью обследовали сколы и трещины. Он отложил в сторону новую плиту и начал работать. Движения его были отточенными и экономичными: мощные пальцы поддели край повреждённого камня, и без видимого усилия, с глухим скрежетом, он выломал его по частям, будто сухарь. В образовавшуюся лунку он уложил новую, идеально отполированную плиту, вдавив её на место с тихим, удовлетворяющим щелчком. Всё это время его уши, скрытые за средними рогами, были напряжены до предела. Сквозь отдалённый гул площади, сквозь шёпот стражников и голоса прохожих, он ловил другой звук — едва уловимый, идущий сквозь толщу стен из дальних углов дворца. Стук. Прошло несколько секунд. Снова стук. Ещё одна пара мгновений. Его губы беззвучно шевелились, ведя безошибочный счёт: «...шесть... семь...» Он уже собрался заканчивать и уходить, как вдруг... Всё его тело внезапно замерло. Мускулы напряглись, словно приготовились к резкому рывку. Он не шевелился, едва дышал, весь превратившись в слух. Потому что сквозь привычный, отмеренный стук песочных часов, он уловил нечто иное. Едва слышный, но абсолютно чёткий звук — отдалённый щелчок открывающейся двери в кабинете Мифрила. И затем — лёгкие, почти бесшумные шаги, которые не принадлежали ему.

В этот момент в кабинете Мифрила.

Тяжёлая дубовая дверь распахнулась без стука, будто её отбросил порыв ледяного ветра. В проёме застыла белая виверна. Эбонит. Её появление было не просто входом — это было вторжение. Холодный, незваный свет, отражённый от её белоснежной, почти сияющей чешуи, ворвался в комнату, заставив поблёкнуть даже утреннее солнце в окне. Лицо её было высечено из мрамора — идеальное, бесстрастное, с едва заметной тенью неодобрения в уголках рта. Но главное — её глаза. Чёрные, как глубина космоса, лишённые дна и отражения. Они даже не смотрели — они поглощали пространство, пока не нашли свою единственную цель: Мифрила, сидящего за столом с пером в руке. Скрип пера по пергаменту оборвался на полуслове. В воздухе повисла тишина, натянутая, как тетива. Их взгляды столкнулись: всевидящее, пронзительное оледенение — и спокойный, оценивающий ум из-под стёкол очков. Не спеша, с привычной гравитацией, Мифрил вернул перо в серебряную чернильницу. Тык. Звук прозвучал невероятно громко в этой тишине. Он облокотился на спинку кресла, подперев подбородок сцепленными пальцами, и на его губах заиграла улыбка — тёплая, живая, полная скрытого веселья, которая так безнадёжно контрастировала с ледяной бурей, замершей перед ним. — Где он? — голос Эбонит прорезал воздух не криком, а низким, вибрирующим гулом. Мифрил протянул руку к песочным часам, движение было медленным. Он перевернул их. ТУК! Дерево о дерево прозвучало не просто звонко — оно прозвучало намеренно, как удар колокола, отмеривающего время для этого странного противостояния. Только тогда его взгляд снова вернулся к дочери. — Кто «он»? — спросил он, и в его тоне прозвучала настолько искусная, наигранная растерянность, что это само по себе было ответом. — Тот сверхастер, что тебе прислуживает. Где он? — каждое слово было выточено из льда и отточено, как клинок. — Ты про Эрнеста? В ответ — лишь леденящая тишина. Но это была не пустота. Это был гнёт. Её чёрные глаза, казалось, излучали немое давление, сжимавшее воздух в комнате, пытаясь выдавить правду силой одной лишь воли. — Я дал ему поручение, — парировал Мифрил, его улыбка лишь чуть дрогнула. — Вряд ли он будет рад, если его потревожить в... процессе. И в этот момент что-то произошло. Висячая люстра из горного хрусталя в центре потолка вспыхнула на миг слепящим зелёным светом, а не тёплым жёлтым. Перо в чернильнице качнулось, хотя никто не касался стола. И самое странное — тонкая струйка серебристого песка в часах дрогнула и отклонилась в сторону, будто её коснулся невидимый палец. По комнате пронеслась не волна, а всплеск невидимой энергии — резкий, статичный, пахнущий озоном и холодной сталью. Воздух на мгновение стал густым и колючим. Мифрил почувствовал это каждой клеткой. Вся его наигранная расслабленность испарилась. Он выпрямился, и его взгляд стал острым, аналитическим. Магия. Грубая, неконтролируемая вспышка духовной энергии, подавленная яростью. — Он должен быть на южной площади... — произнёс он уже ровным, лишённым игривости тоном, не сводя глаз с дочери. — А скажи, зачем он тебе понадобился? Ответом ему вновь стала тишина. Эбонит не сочла нужным даже промолвить слово. Она резко развернулась, и белое сияние её чешуи умчалось вместе с ней в коридор. Дверь закрылась за ней с тихим, почти почтительным щелчком, вернув кабинет в прежние размеры и освещение. Мифрил несколько секунд сидел неподвижно. Потом тихо, но чётко, произнёс в, казалось бы, пустоту комнаты: — Даже не смей сбегать. Слова были обращены не столько к себе, сколько к тому, кто слушал этот диалог через пол-дворца и площадь, притаив дыхание. Затем он снова, почти не глядя, перевернул песочные часы. Тук. Потянулся к перу... но рука замерла. Его взгляд прилип к тонкой, неумолимой струйке песка. В голову, настойчиво и беспорядочно, полезли мысли. Зачем она его искала? Что она от него хочет? Может это из-за того оранжевого? Но странное дело — сквозь лёгкую тревогу пробивалось иное чувство. Не беспокойство, а... необычное, тихое ликование. Уголки его губ снова поползли вверх. Возможно, в этом ледяном интересе таился первый луч, первая трещина в стене. И от этой мысли по спине у Мифрила пробежал тёплый, живой трепет предвкушения.

Южная площадь, сразу после диалога в кабинете Мифрила.

— Что это с ним? — прошипел один из стражников, не отрывая глаз от скрюченной фигуры дракона посреди площади. Он сидел на корточках неподвижно, словно превратился в каменную статую. — Притих что-то... — калистрий с двумя мечами у пояса медленно, с тихим шипением стали, высвободил клинки из ножен. Его уши напряжённо подрагивали. — Затаился. Может, готовится к прыжку? — Я проверю, — отрезал грифон, легонько пихнув товарища краем мощного крыла, заставив того замолчать. В его глазах читалась не столько смелость, сколько дисциплина. — Смотрите в оба. Он воткнул свою двухклинковую глефу в узкую щель между плит, и древко зависло идеально вертикально, будто выросло из камня. Осторожно, стараясь не скрипеть доспехами, он подошёл к Эрнесту сзади. — Как ваши успехи с заменой плитки? — спросил грифон, наклоняясь, чтобы разглядеть результат работы. Новая плита лежала безупречно. Отполированный гранит ловил солнечные лучи, слепяще контрастируя с потемневшими от времени соседями. А старая, разломленная на три крупных пыльных осколка, покоилась у Эрнеста в ладони. Он уставился в эти осколки, будто читая по линиям скола какую-то тайную весть, абсолютно глухой к внешнему миру. — Вы меня слышите? — грифон сделал опасливый шаг вперёд. Дракон вздрогнул. Не резко, а скорее как глубоко спящий — всем телом сразу. Взгляд оторвался от осколков, и в следующее мгновение двухметровая груда мышц вознеслась перед стражником. Грифон, сам немаленький, инстинктивно шарахнулся назад, его латы лязгнули. Со спины тут же донёсся звон обнажаемого оружия его напарников. — Я заменил плиту, — произнёс Эрнест отстранённо. Его глаза смотрели сквозь грифона, а внимание было приковано к чему-то далёкому, за стенами дворца. Ладонь с осколками протянулась вперёд, нависнув у самой кирасы стражника. — Избавьтесь от этого. Лучше всего — на каменоломню. — Х-хорошо, — грифон автоматически принял груз. Осколки оказались неожиданно увесистыми, и под их тяжестью он слегка покосился. Эрнест уже разворачивался, его движение было стремительным и целеустремлённым. Не оглядываясь, он зашагал прочь от ворот, вглубь площади, оставляя за собой растерянных стражников. — Я так понимаю, всё обошлось, — предположил калистрий, с облегчением вкладывая мечи в ножны. — Он просто... отдал мне мусор, — задумчиво пробормотал грифон, оставив осколки у арки ворот. Взгляд его упёрся в удаляющуюся мощную спину. Что-то в этой внезапной отрешённости было тревожнее открытой угрозы. Эрнест вышел туда, где монументальная плитка площади сменялась шумной мозаикой торговых улиц. Здесь пахло свежей выпечкой, воском и пылью, а воздух гудел от голосов. Невысокие дома с яркими, кричащими вывесками теснились по сторонам. Прохожие, в основном калистрии, спешили по своим делам, но их утренняя рассеянность каждый раз разбивалась об одинокую, замершую фигуру дракона, уставившегося в брусчатку. Его периферийное зрение выхватило неприметную скамейку в углу, вжавшуюся в стену так, что её почти не было видно. И ноги сами понесли его туда. Он сел, откинулся на спинку и погрузился в мир звуков. Весь дворец, казалось, сузился для него до размеров одного кабинета. Он слышал не только ритмичный, давящий стук переворачиваемых часов. Он слышал тончайший скрежет гусиного пера по пергаменту, ровное, чуть ускоренное дыхание Мифрила, тихое поскрипывание кресла под его весом. И даже — едва уловимый, похожий на шёпот песка — звук падающих в часах песчинок. Это был полный, объёмный портрет спокойствия, который он лелеял в своем слухе. И вдруг... Концентрация, выстроенная с титаническим усилием, рассыпалась. Все звуки из кабинета — перо, дыхание, скрип, песок — развеялись, словно дым. Их место занял один-единственный, чужеродный и пронзительный звук: короткий, звонкий, радостный женский вскрик, пробивший пространство. Эрнест вскочил, внутренне споткнувшись. Он попытался цепко, отчаянно вернуться к нити звуков из кабинета, но не смог. Помехой стал другой звук — тихий, счастливый всхлип совсем рядом. Прямо перед ним, на другом углу улицы, стояла пара калистрий. Мужчина с огромной дорожной сумкой только что обнял женщину, и она, рыдая от счастья, прижалась к его плечу. Их объятие было таким плотным, таким безраздельным, что казалось, они хотят раствориться друг в друге, наверстывая каждую потерянную секунду разлуки. В глазах Эрнеста вспышкой мелькнуло воспоминание: отец и мать на пороге их скромного дома. Такие же сильные объятия, такое же молчание, говорящее громче любых слов после долгих месяцев расставания. Он медленно, снова опустился на скамейку, уже не пытаясь вслушаться в дворец. Его взгляд, украдкой, прилип к паре. Они распустили объятия лишь для того, чтобы встретиться взглядами, полными слёз и смеха, и страстно поцеловаться. Это было настолько интимно, настолько ярко и... чуждо... Эрнест резко, почти болезненно, отвернулся. Его взгляд метнулся куда-то вдаль, между крышами, в поисках якоря в этом внезапном море чужих чувств. И там, на миг, мелькнула знакомая белая фигура. Это была Эбонит. Она приземлилась на водосточную трубу с беззвучным касанием снежинки и тут же скрылась за выступом крыши. Её движения были выверены, разум сосредоточен на цели — неприметной скамейке далеко внизу. Осторожно высунув голову, она увидела лишь пустые доски. Её ровные коричневатые брови чуть сошлись. «Куда он исчез?!» Труба под ногами, слева от неё, жалобно скрипнула и ощутимо прогнулась под внезапной тяжестью. — Вы что-то хотели от меня? — прозвучал низкий, лишённый всякой приветливости голос. Реакция Эбонит была молниеносной. Воздух перед её ладонями вспыхнул ярким зелёным пламенем, и из него, будто вытянутое из самой пустоты, материализовалось длинное, двухостроконечное изумрудное копьё, переливающееся сгущённым светом на древке. Остриё, без малейшего замаха, рванулось влево и замерло в сантиметре от чешуи на шее Эрнеста. — Опять вы размахиваете своим... — начал он, голос наливался раздражением, но договорить не успел. Ржавая труба под его ногами с громким треском подломилась окончательно. Пытаясь удержаться, Эрнест неудачно зацепился пяткой за железо, и его могучий корпус кувыркнулся в воздухе, перевернувшись вниз головой. Девять метров до каменной мостовой превратились в мгновенную, безмолвную пропасть. Сначала раздался сухой, щемящий треск — его крыло зацепило и снесло хлипкую деревянную вывеску магазина одежды. Затем — глухой, костяной удар головы о камень, от которого содрогнулся воздух на всей улице. И наконец — оглушительный грохот обрушившейся сверху деревянной конструкции. Наступила гробовая тишина. Смолк гомон рынка, замерли шаги. Десятки пар глаз с испугом уставились на угол улицы, где в прозрачном облаке пыли лежало неподвижное тело дракона, наполовину присыпанное деревянными обломками с надписью «ОДЕЖДА». Из магазина выскочил хозяин — калистрий в клетчатой жилетке и красной бандане. Он подбежал к телу, заглянул в лицо... и отшатнулся. Грудь едва дышала. Но глаза... Глаза были широко открыты и смотрели прямо вверх, полные не боли, а чистейшей, кипящей ярости. Эрнест вскочил так резко, что калистрий отпрыгнул к самой лавке магазина. На рогатой голове, принявшей на себя удар булыжника, не было ни царапины, лишь грива взъерошилась. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, поднялся к краю крыши. Туда, где стояла Эбонит, наблюдая за ним сверху вниз. Её собственный взгляд был холоден, но в нём теперь читалась не только злость, но и острая, аналитическая оценка. — М-мужик, т-ты в порядке? — прохрипел калистрий-торговец. Эрнест окинул взглядом замершую толпу. Десятки застывших лиц, полных испуга и любопытства. — Лучше всех, — проскрипел он сквозь стиснутые зубы, и звук был похож на скрежет камня о камень. Он наклонился, подобрал сломанную вывеску, взвесил её в руке. Потом снова поднял глаза к белой фигуре на крыше. Она не шевелилась, лишь ветер трепал кончики её волос на гриве. — Я скоро вернусь и принесу вам новую вывеску, — бросил Эрнест владельцу магазина, не отводя взгляда от Эбонит. И затем, зажав обломок дерева в руке, шагнул за угол, исчезнув из поля зрения улицы так же внезапно, как и появился. На крыше Эбонит медленно разжала ладонь. Изумрудное копьё рассыпалось на миллионы искр и угасло. Но её чёрные глаза продолжали гореть холодным, неутолённым огнём. Охота только начиналась.

Тремя часами позднее. За три тысячи километров от города Вулкан. Руандия.

Руандия лежала под ней, как развёрнутая книга древней, неиспорченной красоты. Бескрайние долины, прошитые серебряными нитями сотен рек. Узкие, густые леса, цеплявшиеся за склоны гор, словно матовый тёмно-зелёный бархат. Воздух здесь был не просто чистым — он был хрустальным, обжигающе свежим, таким, что с непривычки могло захватить дух и закружить голову. Природа в объятиях гор всегда завораживала, но здесь она дышала первозданным, почти неправдоподобным величием. Хотя, конечно, мысленно добавила она, с видами с Зеркальных гор под Малахитском ничто не сравнится. Среди этого бескрайнего изумрудного полотна, разрезая прохладный воздух, летела одинокая фигура. Сиреневая чешуя отливала на солнце перламутром, широкие, изящные крылья отмеряли километры ровными, энергосберегающими взмахами. Это была Флюори. Её светлые, бирюзовые глаза, ясные и глубокие, как горные озёра, с интересом скользили по пейзажу, а чёрная, с фиолетовым пурпуром на кончиках грива развевалась за спиной. Внешний вид её был нарочито прост, но при этом странно подходящий ей. На спине, между оснований крыльев, болтался плетёный из берёзового луба пестер, туго набитый — судя по угловатым очертаниям — книгами, склянками и пучками сухих трав. Бёдра прикрывал грубый, потрёпанный кусок ткани, подвязанный простым шнуром. К этому шнуру была прикреплена поясная сумка из того же неказистого, но прочного материала. Ни намёка на роскошь, на вычурные замшевые или шёлковые аксессуары, предпочитаемые столичными модницами. Флюори ценила функциональность. Каждая из этих простых вещей была сделана её руками и служила верой и правдой, а не для чужого взгляда. На её тонких, выразительных губах играла лёгкая, созерцательная улыбка — дань восхищения открывающейся картиной. Но края губ дрогнули и растянулись шире, когда на линии горизонта, в дымке предгорий, замаячили красные черепичные крыши. Россыпь домов быстро росла, сливаясь в очертания города, обнесённого мощными каменными стенами. Конец пути. Пару дней полёта над морем зелени оставались позади. Чувство долгожданного облегчения, однако, было мимолётным. Его тут же сменило другое — спокойная, деловая сосредоточенность, привычная тяжесть ответственности. Она летела не как путник, а как диагност. Как оружие, направленное против неведомой хвори. Флюори, не ускоряясь, направилась к каменным стенам города, даже не подозревая, что через несколько часов её ждёт не просто сложная работа. Ей предстоит сделать одно из самых страшных открытий в своей учёной жизни.