Глава 8. Душа слизеринца

      Тео с детства не верил в любовь. Он не ощущал её между отцом и матерью. Не видел её в других чистокровных семьях, с которыми его родители общались. Любовь как чувство в их обществе презиралось. Самые крепкие союзы среди чистокровных аристократов были основаны не на любви, а на договоре.       Отец с раннего детства учил сына:       — Девок надо ебать, а не любить.       И это утверждение на неокрепшем разуме растекалось чернилами, покрывая спокойную гладь непроницаемой пленкой. Эта пелена застилала его сердце ровно до тех пор, пока он не увидел её.       Ему было одиннадцать. Он даже не понял, что случилось с его сердцем, которое вдруг резко ухнуло вниз, ударилось об желудок, заставляя его дрогнуть так, будто чья-то рука взяла его в кулак и сильно сжала. Он стоял оглушённый, прибитый к месту незнакомыми ощущениями, совершенно не соображающий, что же произошло с его телом, внутренностями и сознанием.       Возможно, если бы его мать была еще жива, он мог бы написать ей, спросить, что с ним происходит. Но ему пришлось справляться с этим самому.       Сначала он подумал, что это какое-то проклятие, потому что он чувствовал себя таким образом всякий раз, когда видел её достаточно близко, чтобы суметь рассмотреть веснушки на смешном вздернутом носике.       Затем он просто смирился с тем, что его тело реагирует так странно именно на неё и ни на кого больше.       Потом он стал надеяться, что эти кульбиты желудка и сердца однажды прекратятся, потому что было невыносимо ходить с ней на уроки, видеть в библиотеке, слышать её задорный смех и наблюдать, как рыжий оборванец и очкарик так часто прикасаются к ней.

***

      В двенадцать лет он наконец осознал, что с ним происходит. Это случилось во время магической дуэли Поттера и Малфоя, когда остальные студенты стояли кучками по бокам от помоста, на котором эти двое бросались друг в друга заклинаниями.       Драко наколдовал змею, и все ученики в испуге стали жаться друг к другу. Так получилось, что к его груди прижалась её спина. А затем он вдохнул запах, исходящий от её пышных волос. И это было так будоражаще, так ново, что на мгновение он задохнулся от эмоций. Реакция его тела испугала до одури.       Все ощущения были смутно похожими на те, что он испытывал ранее. За исключением одного: их интенсивность была такой, что он прямо там чуть не свалился в обморок. Добавилось тянущее чувство внизу живота. Как будто внутри него был рыболовный крючок, который резко дернули. Спустя годы, когда он освоил аппарацию, он мог поклясться, что это чувство было весьма похожим на то, что он испытал тогда, ощущая её прижимающееся тело.       Позднее он понял, что это была его первая осознанная эрекция. Не утренний подростковый стояк. Совсем нет. Тогда его накрыло невероятное возбуждение, какое только было возможным. Ему хотелось скользнуть руками по её плечам, спуститься на талию, а затем прижать свои бедра к её и с силой потереться. Эти мысли его напугали. Он попытался глубоко вдохнуть, но спазм грудной клетки не дал ему наполнить воздухом легкие.       Он так и стоял, еле дыша ароматом её волос, надеясь, что она не ощущает его ходящей ходуном груди. Он не заметил, как закончился поединок. Всё, что он замечал, это щемящую сладость где-то в сердце и боль в паху.

***

      В тринадцать лет он впервые поцеловался на летних каникулах с Пэнси Паркинсон. Это было влажно. Но абсолютно не возбуждающе. Его захлестнуло паникой. И это было странно! Ведь всё, что ему рассказывали друзья о первых поцелуях, шло вразрез с тем, что почувствовал он. Он даже не стал закрывать глаза, с интересом наблюдая за подрагивающими веками девушки. Ему не хотелось обнять её сильнее или засунуть язык в рот. Ему хотелось прекратить этот фарс.       Вернувшись после летних каникул в Хогвартс, он решил попробовать обратить на себя внимание той, кто его действительно интересовал. Беда была в том, что он слишком часто ошивался в компании Драко, который позволял себе много нелестных высказываний в её адрес. А потому, все его мимолетные попытки не увенчивались успехом. Она очень настороженно встречала его взгляд. Ожидая подвоха, проходила в придерживаемую им дверь. А однажды, когда он попробовал присоединиться к ней в библиотеке, скептически приподняла бровь:       — Тебя Малфой подослал?       Он стушевался, не найдясь, что ответить, вспыхнул ярким румянцем, развернулся и ушел.       Наверное, именно её реакция подтолкнула его к тому, чтобы, когда Драко в очередной раз начал говорить про неё гадости, он довольно резко его осадил:       — Не знал, что аристократов с детства обучают оскорблять дам.       — Что? — Удивленно посмотрел на него Малфой.       — Просто ты уделяешь ей столько внимания, чтобы показать, насколько она тебе противна, что это уже кажется странным.       — А ты защищать её вздумал?       — Нет. Надоело про неё слушать.       Драко посмотрел на него озадаченным взглядом. Пронизывающим, острым.

***

      В четырнадцать лет Тео понял, что ни одна другая девчонка не привлекает его так, как она. Да, он отмечал их внешнюю красоту, их изменившиеся фигуры. Но ни одна не трогала струны его души так особенно. Поцелуи были для него простой механикой, в ходе которых он оттачивал мастерство.       Однажды он целовался с девушкой с кудрявыми каштановыми волосами, и на мгновение ему показалось, что он начинает что-то испытывать. Какой-то намек на возбуждение скользнул по его телу. Он прикрыл глаза и со всей страстью отдался поцелую. Девушка застонала, разрушив иллюзию.

Слишком громко.

Слишком не похожим голосом.

      Он отстранился через несколько секунд, плавно заканчивая поцелуй, не желая обижать студентку. Это у него беда с головой. Она ни в чем не виновата.       В тот год в Хогвартсе проходил «Кубок огня», в ходе которого планировался Святочный бал. Он хотел пригласить её, хотел танцевать с ней и на законных основаниях касаться её талии хотя бы в танце. Он опоздал. Ошивающийся подле неё Крам сделал это первым.       В четырнадцать лет он познал всю силу ревности. Когда хотелось реветь диким зверем, глядя на то, как какой-то болгарин сжимает своими медвежьими лапами её хрупкий стан. Хотелось оторвать ему эти лапы по самые плечи.

***

      В пятнадцать он начал активно идти в рост. Его грудная клетка расширилась, плечи приобрели красивый разворот, ноги от постоянных тренировок по квиддичу стали мощнее, а живот мог похвастаться идеальным рельефом.       Девчонки начали сходить с ума по красавчику-аристократу. На него стали заглядываться даже старшекурсницы. Он был не против. Черт бы побрал эти подростковые гормоны, когда каждая мысль в твоей голове пропитана сексом. Постоянная мастурбация действовала истощающе на мозг и тело. Он не хотел признаваться в этом даже самому себе, но его фантазии всегда были только о кудрявой незнакомке с карими глазами. Он любил её, он ласкал её, он отдавал ей всего себя. И каждый раз это было до дрожи прекрасно.       В один из дней его зажала студентка на два года старше, кажется, с Пуффендуя. Затащив его в небольшую нишу, прикрытую гобеленом, она подрочила ему влажной ладошкой, шепча на ухо о том, что он не разочаровал её своими размерами.       Он кончил быстро, но скорее от умелых действий девушки, чем от реального возбуждения. В глубине себя он чувствовал непреодолимое желание отмыться и проблеваться. После собственной руки он хотя бы не ощущал этой мерзости. Фу…       В тот год у них случилась первая вечеринка. Он впервые в жизни надрался в хлам. Он даже не предполагал, что ощутит радость алкогольного забвения. В груди больше не было круговорота чувств. Хотелось творить глупости, танцевать с девчонками и обнимать друзей. Когда его чертовски пьяного подхватили с двух сторон Драко и Блейз и повели в спальню, он, абсолютно не соображая, сказал:       — Как же заебись тут, — он с силой хлопнул кулаком по левой стороне груди, — без этой Грейнджер.       Он был слишком пьян, чтобы заметить взгляды друзей. Он слишком крепко спал, чтобы услышать их разговор.       — А я тебе говорил — он неровно к ней дышит, — задумчиво произнес Блейз.       — Да это подростковое. Пройдёт, — осторожно ответил Драко.

***

      Когда ему исполнилось шестнадцать, Блейз и Драко стали активно пытаться лишить его девственности, подсовывая ему разных легкодоступных девушек, которые были не прочь поразвлечься с привлекательным брюнетом. Он не осознавал, насколько стал желанным для противоположного пола, пока однажды прямо в душевую, где он мылся после квиддича, не пробрались две особы.       Он кончил трижды за короткий промежуток времени. Студентки самодовольно ухмылялись, поглаживая его широкие плечи и хватая за ягодицы. Он знал, что ни одной из них не удалось кончить на его члене. Но у него был язык и красивые длинные пальцы, которыми он умело воспользовался, заставляя девушек выстанывать его имя.       В шестнадцать он открыл для себя мир секса и одновременно с этим закрыл в сердце дверь, на которой красовалась накарябанная неумелой детской рукой надпись «Любовь».       Отец был прав:

«Девок надо ебать, а не любить».

      Что ему принесла любовь? Только страдания, разочарования, неуверенность в себе и боль.       Только почему же на душе было так гадко? Будто он самолично задушил всё то светлое и нежное, что было в нём.

***

      В семнадцать ему пришлось принять метку Пожирателя, и он навсегда распрощался с надеждой на радужное будущее. Как можно мечтать о чем-то радостном и ясном, когда по руке грязной чернью разлилась отвратительная магия, разлагающая естество.       Когда он узнал, что они не вернулись в Хогвартс после смерти Дамблдора, у него скрутило внутренности в дурном предчувствии. Эти два придурка не уберегут её. Они пользуются её мозгами, но совершенно не заботятся о её безопасности.

Блядство.

      Он с ледяным ужасом в глазах слушал историю Драко о том, как егеря притащили в мэнор троицу. Как Беллатриса пытала её. Как она пометила её мерзким словом. Он мелко затрясся, а потом бросился к стене и стал сбивать об неё кулаки в кровь. Драко смотрел на него во все глаза, а затем тихо спросил:       — Всё еще?       — Всё еще, — эхом откликнулся Тео.

***

      Когда они впервые столкнулись в одной из вылазок с остатками Сопротивления, его тело осознало, что там — она, раньше, чем его мозг.

Кувырок сердца.

Сбитый ритм дыхания.

Слабость в ногах.

Она жива. С ней всё в порядке. Это главное.

      После этой неожиданной встречи друзья негласно решили, что никогда не пересекут черту, нанося ей серьезный вред.       — Только не по ней, — еле слышно сказал он, покачивая в руках стакан с виски.       Драко и Блейз безмолвно кивнули и выпили, скрепляя согласие.

***

      И вот теперь Тео пытался осознать то, что услышал.       — А теперь её нет с нами.       Рывок сердца.       — Что значит нет?

Может, он не так понял. Может, надо получше уточнить.

      — Она у Пожирателей.       Резкий вдох, колючий адреналин несется по венам. Он не может поверить в то, что слышит.

Нет-нет-нет.

      — Как? — Горло сжимает спазм, голос звучит слишком глухо. — Как вы могли это допустить?       Сквозь плотный туман боли, который начинает застилать глаза, он различает то, что его сходу настораживает.       — Когда, говоришь, это было? — Голос звучит чуждо, слова царапают острыми краями, прежде чем покинуть его рот. Хочется пить. Хочется выть.       — Ровно двадцать дней назад.

Блядь! Что? Нет…

      Он впился глазами в светлую макушку друга, который упрямо не поднимал голову и не смотрел ему в глаза.

Посмотри на меня! Ты должен посмотреть мне прямо в глаза и сказать, что это всё какое-то недоразумение!

      Но его молчание и опущенная голова были красноречивее любого признания.       Он не заметил, как Уизли с Поттером исчезли. Он покачивался на волнах агонии. Всё, чего ему хотелось, это сесть в самый дальний угол, обнять себя за коленки и реветь, оплакивая поруганную любовь. Плакать совершенно по-детски, обливаясь хрусталем слез, не заботясь о том, что скажут другие.       Наверное, именно так чувствуется разбитое сердце. Когда внутри настолько больно, что нечем дышать. Когда кровь вскипает за секунду, а ненависть расползается уродливым шрамом в душе.       Его внутренний ребенок хотел свернуться калачиком и рыдать. Его взрослая часть хотела вцепиться в глотку и вырвать с корнем язык тому, кого еще совсем недавно он считал своим другом.       Из транса его вывел голос Блейза:       — Ты, блядь, совсем охуел?