Глава 2. Кабинет.

Сейчас, стоя перед ним, Елизавете пришлось поднять голову, чтобы взглянуть на мужчину. — В-вы ошиблись, — запинаясь в словах, она попробовала нащупать дверную ручку за спиной. — Меня пригласили именно на это время.  — Кто? — вопрос требовательный и прямой. И какой правильный ответ, думала Елизавета, теряясь от напора. Ему что, доплачивают за охрану?  — Конечно же, господин Серебрянский, и вообще, что за давление?! Отойдите, мне некомфортно.  Матвей на этих словах действительно отошёл, но не из-за того, что переживал о других, вместо этого, приоткрыв дверь, он крикнул внутрь поместья, зовя какого-то Степана.  Представив, как сюда направляется двухметровый мужик с розгами или чем там наказывали в этом времени, Елизавета похолодела, несмотря на тёплую погоду. Раздумывая, что делать и как быть, она следила за каждым движением мужчины, и его лицо, бывшее так близко, что можно было сосчитать даже самые бледные его веснушки, стало торжествующим, когда тяжёлые шаги идущего к ним человека, стали приближаться.  Операция «паника» начинается прямо сейчас.  — Ой, что это там?! Летающая тарелка? — завопила первое пришедшее в голову Елизавета, тыча за спину Матвея, и тот, обернувшись на рефлексах, отвлёкся.  Пользуясь этим мгновением, пока он не следит за ней, Елизавета с локтя врезала ему под рёбра, от страха видимо не рассчитав сил, раз стройный художник сгорбился и упал на свой творческий зад, с грохотом покатившись со ступеней.  Глядя, как она только что спустила с лестницы талантливого земляка, оставалось надеяться, что обойдётся без потери шедевров в будущем. Не так планировалось путешествие в прошлое, ой не так. Во всяком случае, представлялось это без травмирующей импровизаций. Румянец на его лице совсем не подходил обиженному взгляду, словно только что произошло обесчестье в самой бессовестной форме.  — Вы… ты! — возмущённо застонал Матвей, сжимая запястье. — Imbécile maladroit! Мои руки… Пусть она и не понимала французский, смысл ругани ей вслед был примерно очевиден. Честно раскаиваясь, Елизавета, совсем не по этикету приподняв юбки, забежала в дом, чуть не впечатавшись носом в пожилого мужчину. — Там человеку нужна помощь, он упал с порога, — выпалила она и, заметив ближайшую к ним дверь, с облегчением расправила плечи. — Сам упал, если что, я хотела помочь!  Насупившись, Степан вразвалку заторопился к пострадавшему, не став расспрашивать её, и спасибо, что ему было всё равно на неизвестную, суетливо бегущую дальше. — Держи её, дурья твоя голова, — пинком распахнув дверь, Матвей, весь в пыли, всё ещё держался за покрасневшую руку. Ну хоть ноги у него в порядке. — Она же лжёт!  Не зная, куда ему быстрее деваться, или к злому Матвею или ловить наглых девиц, несчастный Степан метался из стороны в сторону, что и дало Елизавете фору на побег в комнату, выглядевшую как и прежние — вся в бело-золотом цвете и длинным столом для обедов. Запершись ключом в замке, она потными руками сделала снимок, игнорируя содрогающуюся дверь позади.

***

— Твою ж мать, — фыркнула Елизавета, вытирая взмокшую шею и собирая волосы в хвост, — вот прицепился, этот ваш художник! Он точно творческая личность, может ему надо было в спринтеры идти… Убрав вещи с кресла и устало упав на него, было тошно от колик в боку после бега, а идиотский шнурок всё же развязался. Хорошо, что успела убежать и даже не хочется думать, чем всё закончилось, если бы не вышло. Вдобавок не хочется, чтобы упоминания о летающих тарелках появились раньше на целый век. Так и появляются теории заговора. Скрипнувшая ручка заставила дёрнуться, будто Матвей, преисполненным желанием её поймать, сумел достать её и здесь.  — Лизавета, — позвал её неожиданно вернувшийся Денис. — Ты только глянь! И чего это ты такая запыхавшаяся, меня ж минуту не было. — Да это я так, — покачала головой Елизавета, выдав что-то неразборчивое. — Ты же ушёл, что там случилось?  Поманив её, внезапно сделавшийся интриганом Денис, торопил за собой и не слушал просьбы отдышаться, ведя дальше. Заставив себя отвлечься от люстры, стоившей как она сама со всеми органами и душой, если таковая имеется, Елизавета подошла к нему, смотревшему куда-то на стену.  — Никакая твоя прапрабабушка не посещала эти места?  Не понимая, к чему такие вопросы, она поправила так и не снятую сумку с фотоаппаратом и сощурилась, идя за Денисом левее по коридору, где висели вдоль стены картины, не получившие внимания из-за обилия буквально всего в интерьере. Да тут если грабить, можно любую подушку украсть, и уже богатым станешь! Денис ткнул пальцем, указывая на заинтересовавшую его картину.  На ней была девушка, выглядевшая в точности, как Елизавета. Одетая в белое платье, оттеняющее кожу с легким загаром, воздушное и нежное. На открытых плечах сверкали блики солнца, на шее жемчужное ожерелье. Волосы до лопаток, уложенные мягкой волной, выглядели немногим длиннее, чем сейчас у неё, а тёмный завиток, касавшийся карих глаз, придавал взгляду томную небрежность. Такую, как прежде у себя она не замечала. На её лбу наверняка была бегущая строка «а что, простите, за мистика?» и сдвинув брови, Елизавета делает шаг, чуть не уперевшись носом в полотно. На вид ему лет… Много. А вот причин, объяснявших, почему лицо на картине так похоже на её собственное, ни одной. Переживая что-то между шокированным удивлением и лёгким волнением, она не знала, чему верить и как рационально отреагировать. Странности и загадки какие-то. И это самое любимое. Рефлекторно прижав к себе сумку, Елизавета поддаётся ухмылке. Судьба, что ли, привела её сюда?  На самом деле, заказ был взят не из-за денег, их было предостаточно. Ценность же вечера была в поместье, покорившее Елизавету, а она, как личность любопытная, не видела причин, чтобы не заглянуть на мероприятие в шикарном здании, да ещё и в платье красивом походить. Кто же знал, что её ждёт такая находка. — Интересно, кто художник, — Денис трёт подбородок, сравнивая человека перед ним и на картине. — Нет, ты точно прям как она. Жуть какая-то. — Ага, — отзывается Елизавета, всё ещё потрясённая для более содержательного ответа.  Хочется пощупать рамку и поверить в её реальность, но Денис прерывает этот порыв размышлениями, может и его родственники есть среди богачей и хмыкает, не припоминая таковых. — Ладно, тогда хорошего тебе вечера среди снобов, — он машет рукой, не додумавшись до чего-то внятного, — а я пошёл вспоминать своё семейное древо. Да и что-то мне правда некомфортно стало. Не глядя в его сторону, Елизавета кивает, не делая ни шагу от картины, заворожённая полотном.  Краски нежно легли на холст, передавая красоту момента. В ней чувствовалось восхищение и долгий труд. Это не сравнить с фотографией.  Каждая деталь и блик — всё это появится лишь после прикосновения художника и это мгновение такое, каким он его видит. И то, что видел он, было любовью. К искусству, к этой девушке. К моментам творения. Чем больше Елизавета смотрела на картину, тем больше ей хотелось дотронуться до неё. Магия творца очаровывала и потянувшись рукой, она коснулась рамы. Позолота стёрлась во многих местах, а сетка трещин показывала беспощадность времени. Похоже, что её не меняли.  Боясь быть пойманной, Елизавета подступила ещё ближе, не моргая. Казалось, даже секунды нельзя упускать, хотелось смотреть, почувствовать этот миг, ощутить на коже этот ветер, путающий волосы, закрыть глаза от солнца. Быть там. Видеть и получить хоть немного той любви. Неужели она так растрогалась из-за картины? Назвать себя совсем далёкой от прекрасного было бы не верно, но и поклонником творчества тоже. Так, по стандарту: «Мона Лиза», «Девушка с жемчужной серёжкой», что там ещё? Портрет Пушкина и то, спасибо её учебнику по литературе. Что-то заставляло сердце волноваться и, часто дыша, Елизавета отвернулась, быстрым шагом уходя от полотна. Стянув с волос резинку, она уронила её на пол и короткое ругательство разнеслось по пустым коридорам. Наверное, лучше бы ей посидеть в кресле и успокоиться, если бы не эмоции, которых стало слишком много. Вернувшись в комнату и на третьем обходе по кругу, когда сердце забилось ровнее, стало спокойнее.  Сумка с фотоаппаратом будто дрожала, торопясь, как и её владелица, узнать тайны. Пара движений. Взвизгнувшая молния замка и Елизавета жмурится от вспышки. 

***

После яркого дня её встретил закат. Она стояла в комнате, напоминающей кабинет. Стол из тёмного дерева, приставленный к стене, был в беспорядке со стоявшей на самом краю чернильницу. Поправив её, Елизавета увидела смятое перо и чуть не уронила тяжеленный канделябр, рискуя отбить себе ноги. Зелёные шторы почти не пропускали свет, оставляя всё в полумраке. Несколько стульев, шкаф с книгами и стены мятного цвета — кажется хозяину он нравился. Двигаясь практически на ощупь, Елизавета рискнула посветить себе фонариком на телефоне, пальцем закрыв большую часть, чтобы свет не был таким ярким и продолжила осматриваться. Не без интереса она прочитала пару писем на столе, оказавшиеся не слишком увлекательными, открыла верхний ящик стола, отгоняя мысли, что похожа на воришку, и повернулась, оставляя длинные тени впереди. А ещё здесь был совершенно не вписывающийся в интерьер кошмарный розовый стул в мягкой обивке. Не было печали, да вот такой человек, как она, слишком неугомонная и ей очень нужны ответы. Нервы уже понемногу сдавали от боязни быть замеченной и, пройдясь по кабинету дальше, Елизавета видит ту самую картину на одном из стульев — та не закончена. Положив телефон на пол, сама она опускается на колени, убрав сумку за спину, чтобы не мешалась. Полотно пахнет красками и поблёскивает влажными мазками. Обхватив щёки ладонями, Елизавета упирается себе в колени, рассматривая его. Есть в этом нечто завораживающее, только ей доступное. Насладиться, впрочем, долго созерцанием не получается, и голоса, точнее голос, размеренно разговаривающий с кем-то ещё, становится ближе. Объяснить своё появление здесь, а к слову, где вообще «здесь», было бы затруднительно. Быстро достав свежее фото из сумки, она могла вернуться обратно и за две секунды решила оставить это на безвыходный случай.  Метнувшись под стол, Елизавета в спешке зацепилась за перо из чернильницы, ударилась о стул, и после стольких жертв признала укрытие ненадёжным, погрозив ему пальцем. Пришлось срочно искать другое, раскрыв нижнюю полку шкафа, так некстати тоже забитую книгами.  Растерявшись окончательно и потратив на топтание на месте ещё больше времени, и без этого не имевшегося, она успела распустить подвязку на шторе, спрятавшись и прижав ладонь ко рту, затихла.  Ключ в замке повернулся дважды и тогда в комнату зашли.  Из-за шторы была не видно, а лишь слышно, как кто-то тихо прошёл к столу и зажёг одну из свечей, осветив кабинет дрожащим пламенем. Заметив, как ткань колышется от дыхания, Елизавета едва не перестала этого делать. Зашуршали бумаги и едва слышно скрипело перо, пока неизвестный решил, что засесть за них на вечность это то, что нужно на ночь глядя.  Пока он изволил упражняться в письме, ей уже стало спокойно, и снова тревожно от царапнувшим пол ножек стула. Ещё спина болела от ледяной стены, охлаждавшей тело в лёгком платье. Мечтая, чтобы настолько деловой человек уже пошёл спать и не добивал чужой позвоночник окончательно, она отодвинула край шторы, не удержавшись от подглядываний.  Будучи практически уверенной, кто это будет, Елизавета всё равно мысленно охает, видя светлый затылок. Матвей покачивается на стуле, топя кусочки воска в чём-то, напоминающем ложку.    Иногда он что-то бормочет и играет с пером, пока она мерзнет у деревянного окна и покрывается мурашками в десятый раз. На улице поздняя осень, и сквозняк, не пойманный щелями, слегка трогает тяжёлую ткань, прятавшую незваную гостью. Матвей, щёлкнув пальцами, отставляет чернильницу и перо, позволив обмануться своим уходом, но нет, художник продолжает снова кропотливо перебирать бумаги. Увидев, как только что сложенный бумажный самолётик со стуком врезается в стену рядом, Елизавета с возмущением смотрит через штору, будто он может её увидеть. О, теперь понятно, ради чего её ждёт больная поясница. Неуловимое шелестение листов и ещё несколько кривых самолетиков разлетаются по комнате. Самое время сдаться, и теперь тот стремный розовый стул кажется самым желанным в мире. Уговаривая саму себя держаться, Елизавета зажмуривается, и следующее, что она слышит, это мягкий шорох ткани. Матвей стоял перед ней и не шевелился, пока его взгляд метался по её лицу. Такими глазами на неё никто не смотрел. Обожание и восторг в них удивили Елизавету, и обхватив холодными ладонями её лицо, Матвей прижался лбом к её лбу. Он выглядел старше и волосы, прежде касавшиеся ключиц, теперь едва закрывали ему уши. Растерянная, она попыталась убрать его руки и отступить. — Я думал не выдержу этой тоски по тебе, — Матвей с трепетом смотрел ей в глаза. — Не уходи больше, умоляю.  Кроткий поцелуй руки и пожар в голубых  глазах.  Такого энтузиазма было сложно ожидать, и, подавившись от неожиданности вопросами, Елизавета неосторожно вырвала руку. Не подобной встречи она ждала, особенно после спуска по ступеням. — Погоди…! — Я не понимаю, — Матвей опять потянулся к её пальцам, — почему ты ушла так надолго? — Дела там всякие, — пролепетала Елизавета самым жалким голосом. Может бедняга и головой стукнулся, пока летел кубарем?  Любопытство сгубило много кошек и одну Елизавету, очень неудачливую на внезапные появления перед жертвами её чар, о которых она сама не знала. Матвей громко рассмеялся и, если в прошлый раз он был язвительным и колючим, то сейчас его улыбка разнесла сердце в щепки. К таким переменам нужно готовиться заранее и с успокоительным. Молодой человек, остановитесь! — И всё же, — он остановился и с грустью огладил её по щеке. — Каждый день без тебя был мучительным и серым.  Подобный диссонанс от встреч запутывает окончательно и с трудом получается удержаться рядом с Матвеем, смотрящим на неё с такой тоской.  Ладони опустились на её щеки, и приоткрытые губы стали ещё ближе. — Я ждал тебя и сейчас, господи, как же я счастлив. Вызывайте скорую, подумала Елизавета, обескуражено смотря ему на ворот рубашки, лишь бы не в глаза. — Постой, — она ткнула пальцем в его плечо, — нужно уважать чужие границы.  Замешательство и обида повисают в воздухе, пока Матвей с недоверчивым лицом почти прижимается к ней, заставляя себя отойти в итоге. — Ты обижена на меня за что-то? Я в недоумении, Елизавета, — хрипит он, взволновано делая ещё шаг назад. — Я? Что ты, нет, — успокоить его этим не получается, и, чувствуя, как мурашки уже бегут не от холода, она обнимает себя руками, больше в защитном жесте. — Ты сказала передать тебе это при встрече, — Матвей остановился и подошёл к столу, открыв верхний ящик, — я не читал, как ты и просила. Его взгляд опустился вниз, и странная реакция с судорожным перебиранием содержимого была забавной. Шагнув навстречу, Елизавета успела увидеть часть корявого наброска ласточки карандашом. Захлопнувшийся ящик привлёк почти так же, как рука с конвертом, и заставила с подозрением взглянуть на Матвея. Интересно, чего это он прячет рисунок? Выглядело это так, будто детская неумелая рука добралась до бумаги и решила безжалостно подпортить её, но точно не художник с таким талантом. Не отвлекаясь от его лица, она ощупала плотную бумагу с восковой печатью. — Я? Что же, свой стрёмный подчерк узнать могу, — это было сказано больше самой себе, — посмотрим, какие тайны у нас тут. «Шлю привет самой себе! Прежде чем ты начнёшь читать, найди место поудобнее. Матвей приготовил для тебя розовое кресло (не шути, что тебе нравится подобное, он плохо понимает сарказм).  Так вот, начнём. Сейчас тебе нужно вернуться и найти свой штиль, который поможет тебе в то время, когда это будет необходимо». Не удержавшись от гримасы, Елизавета считала это всё полнейшей ерундой. Какой ещё штиль? Быстро взглянув на Матвея, она продолжила читать.  «Будь осторожна и никому не говори о секретах, слишком опасных для себя в первую очередь. Он тоже ничего не знает, и даже если и прочитает, понять будет трудно, но так нужно. Не знаю кто, но есть человек, захотевший спиз украсть фотоаппарат. Большего я написать не могу, представляю, в каком шоке сама это читаю. Рекомендую расспросить интернет о поместье Ольховских, особенно историю про пожар и вспомнить ужасный день на приёме у Серебрянских 11 июля. Как жаль, что я любой ценой не смогла после полуночи увести Матвея, а ведь знай я об этом заранее… К письму я оставлю приглашение, оно пригодится и деньги (тоже полезно, верно?). Помни — квартира на центральной улице причина застуженной спины. P.S. Писать чернилами это издевательство. P.S.S. Найти радугу сложно, но ты сможешь. С любовью к самой себе,  Елизавета.  15 августа 1815 года». Это было странно. Прежде Елизавета никогда не возвращалась во времени не в хронологии.  Получается, это их не вторая встреча, так что было ранее, и какой человек ищет её фотоаппарат?  В задумчивости убрав письмо, она отвернулась: такое нужно обдумать и желательно наедине с собой. Матвей сказал что-то, но мысли заглушили его голос. Вернуться сейчас? Да, наверняка это нужно, ведь если опасный для неё человек находится в этом времени, тут ей быть не стоит. — Елизавета, — громче говорит Матвей, — расскажи мне, — просит он, — или дай письмо. Ему ничего не известно, да и не нужно. Перемещения во времени вещь слишком фантастическая, к тому же, неизвестно, повлияет это на будущее или нет. И раз она ничего не сказала, менять это не будет. — Извини, я совершено забыла об этом, поэтому удивилась, — лживая улыбка не смогла обмануть Матвея, — спасибо, что сохранил письмо. — Я позову прислугу, попрошу для тебя воды, — ещё раз поцеловав её руку, чем смутил ещё больше, он собрался выйти из комнаты и обернулся на пороге. — И никуда не уходи.  Это не звучало просьбой. Кивнув, Елизавета увидела в нём сомнения, и, поколебавшись, Матвей всё же отошёл, не закрывая дверь за собой, веля кому-то подойти. На мгновение она захотела быстро достать фотоаппарат, да только исчезнуть на чужих глазах было бы потрясением для человека. Будет потом только в доме для душевнобольных стены разрисовывать после такого стресса. Сунув руку в сумку, Елизавета взяла снимок и, глянув на дверь, остановилась — Матвей стоял там и наблюдал. Он молчал, и только его глаза не отрывались от фото в её ладонях. Елизавета усомнилась, а точно ли ему ничего не известно? Другое дело, узнай она сама о таком — не поверила бы никогда. — Соня, принеси воды! — позвал Матвей снова, дожидаясь молоденькую, не больше семнадцати лет, девушку. Сильно рассмотреть её не получилось из-за стоявшего в дверях Матвея, да любопытный карий взгляд метнулся по комнате. Это позабавило.  — Ты вернулась! Ой, «вы», — она исправилась и хлопнула в ладоши, чуть не выбив у Матвея принесенный ею графин с водой, подбегая к Елизавете. — Барышня, вы так долго у нас не были. Теперь Елизавета могла её рассмотреть: у Сони были русые волосы и тёмное платье на худой и маленькой фигуре.  Задетый её небрежностью, Матвей хмыкает, и девушка перестаёт вздыхать, извиняясь за шум. Она выглядит милой и немного суетной, что заставляет Елизавету немного проникнуться симпатией. Кажется, с такой, как она, скучно не бывает. Приняв стакан и поблагодарив Матвея, Елизавета медленно пьёт, едва не поперхнувшись от двух пар глаз, наблюдающих за ней. Стало неловко, и она всё же закашлялась, позорно краснея, закрыв лицо. Соня заохала, залепетав об осторожности, пока мужская рука нежно похлопывала Елизавету по спине, забрав стакан, и не обращая внимания на разлитую на его ноги воду. — Тише, тише, ласточка, — повторяет он ласково, — пей медленнее. Когда кашель удалось усмирить, она заметила, как по-доброму и искренне эти двое пытались ей помочь. Почему столько волнения на их лицах? Велев Соне выйти, на что та неохотно повиновалась, Матвей усадил Елизавету на стул, убрав волосы с лица. — Чёрт, — отдышавшись она вытерла губы, — аж рёбра заболели. Зря она думала, что сможет нормально вздохнуть: Матвей с трепетом обнял её. Объятия были нежными и осторожными, а смущение сильным, поэтому Елизавета отодвинулась. Подобная близость была ей странностью. — Лучше?  — Вроде бы, — кивнула она. Молчание. На приоткрытых губах Матвея остались невысказанные вопросы, и, решившись, он прямо сказал: — Расскажи мне, где ты была и почему оказалась здесь. Как на это ответить и объяснить, Елизавета не знала. Лишь молчала, ковыряя замок сумки. — Снова не отвечаешь, — с печалью проговорил Матвей и тут же улыбнулся, — не буду настаивать. Главное, ты снова пришла. В его голосе не скрывалась грусть. Улыбкой не пересилить тоску, засевшую в сердце. И от этого Елизавета сама ощутила её. Она не знала этого человека, для неё он был чужим, и от этого чувства обмана стало стыдно. Ведь Елизавета и понятия не имела, что между ними было. Или, вернее сказать, будет. Ведь такими глазами не смотрят, если сидящий перед тобой безразличен. Разобраться сейчас в этом было невозможно, а спросить тоже странно. Матвей ждал её месяцами, когда для неё прошло от силы полчаса, и его чувства были непонятны. — Выйдем в сад, возможно, любимые места развеют твои думы, — он подал ей руку, которую Елизавета скромно приняла. Взяв свою тёплую одежду, он помог Елизавете одеться и пропустил её первую, а после взял под локоть, проведя по коридору. В полумраке, пугливо отступающем от лампады, они шли почти вслепую, и для осторожности пришлось почти прижаться друг к другу. Идя по большим комнатам, нельзя не заметить, насколько утончённым и богатым оно было: с деревянными панелями и штукатуркой. На стенах, выкрашенных в постельные тона, висело несколько небольших картин, подсвеченных тусклым светом в руках Матвея. Оглядев спутницу, он будто вёл с собой монолог и, убедившись, что та одета достаточно тепло, распахнул парадные двери поместья. Ранняя осень на улице ещё не погасила краски лета, редкими листьями выложившись перед идущими. Засомневавшись, куда ей нужно, Елизавета замялась и пошла за Матвеем, с удивлением остановившемся за её спиной. — Запамятовала?  Остаётся только спрятать глаза и следовать за ним, не нарушая той тишины, что начинала становиться всё более неуютной. Пройдя мимо аккуратных, ещё зелёных кустов, они оказались возле качелей посреди молодых деревьев. Жестом пригласив Елизавету сесть, Матвей придержал их для неё. — Ты другая и смотришь на меня иначе. Ты и чувства ко мне, неужели время их так изменило? Объясни, прошу, — голос у Матвея становится тише с каждым словом, и в конце он переходит на шепот. — Я смирился с твоими загадками, только не с таким безразличием, — он прочищает горло и говорит одними губами. — Ещё не… — начинает Елизавета, и тогда её перебивают. — Время?  Она может только покачать головой.  Она важна для Матвея, и ей очень хочется узнать о причинах. Понять, почему он так трепетно кутал ее в свою одежду и ждал возвращения. А ещё, почему ей пришлось уйти. Елизавета, не ожидавшая, что ей будет хоть какое-то дело до чувств Матвея, не хочет его обманывать. Наоборот, желание утешить его и дать обещаний, не слишком амбициозных, а лишь тех, которые развеют эту грусть в его взгляде. — Мне придётся вернуться, ну… домой, — всё же подает она голос и замечает резкое движение его руки, будто он останавливает себя от возмущений. — Я постараюсь вернуться, — хочется сказать «сюда», но получается, — … к тебе. — Почему это необходимо делать сейчас? — Матвей с сомнением прищуривается. — И как именно ты собралась возвращаться?  Заданы верные вопросы, отличие от её, связанной своими же указаниями из прошлого, точнее будущего… То есть будущего для неё, а для Матвея это прошлое, тут можно чокнуться, пытаясь понять, что происходит! Подвисая, Елизавета жуёт губы, пока от неё ждут ответа. Она уже ничего не понимает, и это начинает подбешивать. Вот почему нельзя было написать более понятное письмо для себя же! Это под дулом пистолета было? Прохлада подкрадывается к ним, а последние солнечные лучи украдены неторопливыми облаками. Цепочка на качелях негромко поскрипывает в такт движениям Матвея, раскачивающего их. В одном из окон ненадолго загорается свет и мелькает силуэт, прежде чем быстро исчезнуть. — Вернёмся, ты замёрзла, — Матвей подносит её пальцы к своей щеке, не получив ничего, кроме тишины. Он не спокоен, как можно заметить, но выбрал сдержаться, раз стиснул зубы, видя робкую заминку. Весь вечер Матвей не отходит от неё: заботится, чтобы ей было тепло, и кутает в принесённый шерстяной платок, чутко следит за любыми вещами, которые могут расстроить или причинить неудобство. И от этого становится уютнее, пусть всё ещё не покидает ощущение странности всего происходящего. Это так непривычно — доверять человеку на вторую встречу, и тем не менее это правда. Сидя на том самом стуле и снова перечитав письмо, Елизавета старается не выглядеть снова удивлённой, и лёгкое касание между бровей стирает её мысли. Вместе с ними пропадает и дар речи. — Я не готов отпустить тебя и не могу перестать думать о разлуке, — руки Матвея касаются покрасневших ушей, затем поглаживают затылок. Он опускается перед ней на колено. — Лишь ненадолго и с клятвой возвращения. В тишине их взгляды пересекаются, и, кивнув, Елизавета уже сама не знает, что из чувств в ней сильнее и какое им название. — Не иди за мной, — предупреждает она и почему-то медлит. — Ну же, ступай, — перебарывая себя, продолжает Матвей, отстраняясь. На его лице необъятная печаль, и каждый сантиметр, разлучающий их, пульсирует болью в сердце. Поднявшись, Елизавета сбрасывает с согретых плеч платок, и, не давая ему упасть, Матвей перехватывает вещь и оставляет на сгибе локтя, сохраняя тепло и доказательства её присутствия здесь.

***

Оставшись один, художник подходит к портрету и видит, как за дверью будто на секунду появляется молния. Подарок, выбранный для девушки на полотне, медленно стынет в его сжатых пальцах.