Интерлюдия Кушать Хочется

Квартира учительницы была тихой. Слишком тихой. Даже часы на кухне не тикали — женщина забыла перевесить гири ещё утром, когда они с Николаем вошли сюда перед рассветом. Мария сидела на краю кровати, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В ушах стучало. В животе горело. А между ног чувствовался знакомый дискомфорт. Соблазны мучили её, заставляя девушку путаться в своих чувствах. Она не ела уже сутки. И тот неудачный труп неожиданно сильно ее вымотал, от чего хотелось манящей, сладкой крови возлюбленного. Хотелось ощущать его пальцы на своих губах… Мария вздрогнула, её жажда, смешанная с похотью, заставляла девушку чувствовать себя ужасно. Николай лежал рядом, такой красивый, желанный, вкусный… Его вены так близко… — Аааа!!! — Девушка застонала, скидывая с себя школьную форму. Юбка и блузка быстро полетели на пол, за ними последовало нижнее белье, но даже так чудовищный жар, мучавший её тело, не утихал. Мария нервно чесала плечи, сдирая ногтями кожу до крови, но раны исчезали так же быстро, как и появились, лишь распаляя девушку сильнее. Рука сама потянулась к нему. Такому близкому и такому желанному… Девушка не заметила, как очутилась в ванной, она была так рядом… — Слабачка, тряпка, — прошептала себе Мария и резко отдернула пальцы. — Холодильник. Надо проверить холодильник, — нервно сказала себе девушка. Кухня встретила ее запахом плесени и одиночества. В холодильнике — пусто. Банка соленых огурцов, кусок заветренного хлеба. Она схватила хлеб, впилась зубами… — Фу! — с отвращением девушка выплюнула крошки. — Отвратительно, и она женщина, да еще и учительница?! — её презрение к этому человеку в этот момент только возросло. — А если… Съесть хозяйку квартиры? У неё довольно толстые ляжки, и тут есть плита… А еще кровь… В ней полно крови… Правда, не той крови, что нужна, в ней нет… — Мария облизнулась в предвкушении. — Аааа!!! О чём я, чёрт возьми, думаю!!! — Девушка заплакала. Как она могла подумать о таком! Ведь эта женщина — еда Николая, плохо есть чужую еду без разрешения… Она посмотрела на часы. Те стояли. Мария закусила губу и тихо застонала. Нервно вернулась в комнату. Николай спал неподалёку, и обнажённая девушка вошла к нему. Мария прижалась лбом к прохладной плитке ванной комнаты. За спиной — абсолютная тишина. Николай лежал в пустой чугунной ванне, он спал в слегка растрёпанной одежде, но выглядел просто прекрасно… Его руки, прекрасные бледные руки так и манили… Девушка не удержалась. Мария пришла в себя с его пальцами во рту. Его рука — фрагмент мраморной статуи, ожившая в ее снах. Совершенная, гладкая. Без шрамов, без пульса, без права на несовершенство. Она вылизывала каждый палец с исступлением алхимика, пытающегося растворить алмаз. Холодный. Манящий. Вечный… Его кожа не отдавала теплом — только привкус старой меди на языке да сладкий аромат манящей крови. Но настоящий вкус прятался глубже, под слоями мертвой плоти, в тех самых венах, где текла его густая тёмная кровь… «Н-н-н…» — губы сами сложились вокруг его указательного пальца, имитируя поцелуй. Язык скользнул между костяшками, ища хоть каплю влаги. Но она не нашла и капли крови на его идеальных руках, лишь въевшийся аромат каких-то благовоний. — Нужно совсем немного… Один укус. Нет… Даже один прокол. Он даже не проснется, — её губы потянулись к его запястью и тут же отпрянули. Не потому что боялась. Потому что знала — настоящий Николай спит глубже этой оболочки. Настоящий — там, в черных коридорах его сознания. Она прижала его ладонь к своей груди, туда, где бешено колотилось живое сердце. — Я… хорошая девочка… — нервно сказала Мария, желая успокоить себя. Ее собственная кровь стыла в жилах от контакта с ним. Живот сводило болезненной, но приятной судорогой. Мария вновь припала к его руке губами, словно к святыне. Снова принялась судорожно лизать. Теперь уже не ради бесполезной попытки утоления голода. А чтобы оставить на нем хоть какой-то след. Девушка вылетела из ванной, как ошпаренная. Голая. Совсем голая. — Нельзя. Нельзя, чтобы он увидел меня такой, — тихо шептала Мария. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове крутилась одна мысль: «Найти одежду, найти сейчас же». Шкаф учительницы скрипнул, когда я распахнула дверцы. Пальцы дрожали, перебирая вещи — всё это пахло чужим: духами, стиральным порошком, чужой жизнью. И вдруг — оно. Зелёное. Клетчатое. Почти её по размеру. Мария стянула его с вешалки, торопливо натягивая на себя. Ткань скользнула по голой коже, мягкая и приятная. Девушка не понимала, зачем той женщине это платье, ведь ей оно очевидно не по размеру. — Теперь я не голая. Теперь я… красивая? — Она крутанулась перед зеркалом. Платье сидело почти идеально — чуть свободнее на груди, чуть короче, чем нужно… Но оно ей нравилось. — Он проснётся. И увидит меня в этом. — В животе ёкнуло — от страха или предвкушения. — А если… если ему не понравится? — Мария прикусила губу. Она замерла на пороге, пальцы вцепились в дверной косяк. Николай все еще спал — неподвижный, прекрасный, её Николай. Платье шуршало при каждом шаге, когда она подкрадывалась к ванне. Колени дрожали, когда я заносила ногу через его тело. — Только… только пристроиться поудобнее… — прошептала девушка себе под нос, осторожно опускаясь ему на грудь. Ткань платья задралась сама собой, обнажая бедра. Она ерзала, пытаясь найти положение, чтобы было и удобно, и… приятно. Его холодное тело сквозь тонкую ткань — странное ощущение. Не живое, но такое желанное. — Николя… — губы сами сложились в его имя, когда я слегка покачивала бедрами. Пальцы вцепились в его рубашку. — Проснись же… — она приподнялась чуть выше, платье теперь совсем не скрывало, как Мария терлась о него, словно о подушку. Но он не просыпался. Девушка закусила губу, продолжая движения — уже не просто ерзание, а намеренные покачивания. — Вот так… вот так… — шептала она, представляя, как его глаза открываются. Как он видит меня в этом платье. Как его руки… Николай открыл глаза. Холодный взгляд карих глаз медленно скользнул вниз — к теплому тельцу, прилипшему к его груди. К влажным пятнам на рубашке. К дрожащим, как у пойманного зверька, рукам Марии. — То, что я сплю, не значит, что ты можешь делать со мной сонным всё, что захочешь, — голос был тихим. И от этого — в тысячу раз страшнее. — Прости! Прости! Я просто не смогла удержаться… — Мария замерла. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже в соседней комнате. Он сел, одним движением подняв её над собой. Платье предательски задралось, обнажая голую кожу. — Конечно, я тебя прощаю. Она едва успела выдохнуть с облегчением, как его следующие слова выбили воздух из её лёгких: — Но в наказание я буду выгуливать тебя голой на поводке по городу столько, сколько сочту нужным. — И-и-ик! — непроизвольный визг вырвался из горла. Щёки вспыхнули, будто её ошпарили кипятком. Она вся сжалась, представляя эти прогулки — холодный ночной воздух на голой коже, чужие взгляды… — Николя… А можно другое наказание? — голос дрожал, но она знала ответ ещё до вопроса. Его пальцы в её волосах. Тёплые. Нежные. Такие обманчиво ласковые. — Нет. Мария зажмурилась, когда он начал гладить. Так хорошо… Но ведь это перед наказанием… — Пойми, я наказываю тебя не за сюрприз… Она кивнула, уткнувшись носом в его руку. Пахло кровью и старыми книгами. Пальцы сами сжали край его рубашки — не отпускать, не отпускать ни за что. — Умница… «О боже. Он назвал меня умницей», — мелькнула мысль. Сердце забилось чаще, когда его рука скользнула ниже, к шее. Холодные пальцы на горячей коже — мурашки побежали по спине. — Мне предстоит много рискованных решений… Она заурчала, как котёнок, когда Николай почесал мне живот. «Стыдно! Но так приятно…» — тихо думала девушка. — Ик! — снова этот дурацкий визг. Но Николай просто поднёс запястье к её губам. Кровь. Его кровь. Сладкая и густая, как нектар. Мария прильнула к его коже, забыв про всё. — Хорошая собачка… «Собачка?» — Маша замерла, чувствуя, как его пальцы обводят её шею. «Ошейник? Мне должно быть стыдно… Но почему-то внутри всё ёкает от этой мысли». — И кстати, Мари, тебе стоит потренироваться лаять. Она подняла на него глаза, не понимая: «Лаять? Но… если он хочет…»

***

Дверь скрипнула, пропуская январский ветер. Мария замерла у окна, пальцы нервно сжимали занавеску. Два силуэта: сгорбленная фигура деда и высокая, слишком правильная тень Николая. Их голоса долетали обрывками. — …испортил её! — рявкнул дед, и Мария вздрогнула. Её руки сжались в кулаки, ногти впились в кожу, оставив кровавые подтеки на ладонях. Николай стоял неподвижно, по его голосу девушка понимала, что её возлюбленный улыбается. «Она была на грани смерти», — ответил он спокойно. Мария прижала ладонь к груди, где сердце билось слишком медленно для переполнявших её чувств. В памяти всплыли образы: кровь, сладкая, словно пряная патока, на губах; тёплая кровь на пальцах, хруст костей под её ударами, ласковый шёпот Николая: «Ты всё сделала правильно». Желая не дать дорогим ей людям поссориться, она распахнула дверь. — Дедуля! — звонко крикнула, натягивая улыбку, почти искреннюю улыбку. Девушка соскучилась, и хоть сейчас её опорой был Николай, ей слишком многим хотелось поделиться с дедушкой. Но теперь он смотрел на неё как-то не так. С тенью сожаления во взгляде, со скрытой грустью в глазах. Словно он был ей разочарован. От одного взгляда у Марии закололо в груди, перед глазами потемнело от головокружения. Ей было так больно, что хотелось кричать, но девушка терпела, чувствуя лишь, как мелко дрожат её губы и липкий пот показывает ладони. Он видел — её чуть более бледную кожу, едва заметный неестественный блеск глаз и тёмные венки на шее. Комната встретила их тяжёлым молчанием. Николай же спокойными точными движениями готовил чай. Казалось, вампир проводил какую-то сакральную церемонию. Разлив чай по трём чашкам, он неловкое молчание. — Евгений Ильич, вы так огорчены тем, что ваша внучка жива? — одна фраза заставила и Машу, и её деда опешить. — Да как ты смеешь! — заговорил старик, теряя самообладание. — Она могла быть дважды мертва. Раз от рук призрака, и второй раз от рук человека, если бы не моя помощь, — Николай лишь улыбнулся, положив себе на блюдце кубик сахара. — Трижды, призрак нападал два раза, — нервно поправила Мария. — Дважды, те случаи я считаю за один, — Николай сделал неопределённый жест рукой. — Так что, Евгений Ильич, ваша внучка пока что такой же человек, как и вы, причем буквально, ведь капля моей силы в вас ещё есть. Разница в том, что она учиться ей пользоваться, а вы нет, — Николай улыбнулся, лизнув кусок сахара и запивая его глотком чёрного чая. Мария сидела, обхватив колени, чувствуя, как дед изучает её своим цепким взглядом. А после он перевёл свой взгляд, и его взгляд переменился. Мария не понимала, что такого дедушка видел в его прекрасном лице и сильных бледных руках. — Значит, выбор сделан? — хрипло спросил старик, так и не притронувшись к чаю. Слегка подрагивая всем телом, Мария кивнула. — Я не хочу стареть, — эти слова дались девушке очень тяжело. Её голос дрогнул, когда пальцы коснулись живота, вспоминая о том, как умерла её родная мать. — Ты сейчас совсем юная, а что, если захочешь детей лет этак через пятьдесят… — начал мужчина, но Мария нервно его перебила. — Я не передумаю! — твердо повторила девушка. Не то чтобы ей совсем не хотелось детей, но страх лишь укреплял её волю. Мария боялась потерять Николая, боялась умереть во время родов, боялась стать уродиной, боялась стать похожей на мачеху, боялась, что даже если она переборет все свои страхи, ребёнок пойдёт в её отца. — Вот как… — По лицу мужчины скатилась скупая слеза. — Похоже, тут мне больше делать нечего, — Старик грузно оперся на ставшую необычно тяжёлой трость и, хромая, пошёл к выходу тяжёлой походкой. — Евгений Николаевич, постойте, вам бы себя поберечь, — с настоящим волнением обернулся к дедушке Николай. — Кому есть дело до дряхлого старика? Оставь меня, нелюдь, и без тебя тошно, — Шатаясь, старик вышел в ночь. В комнате вновь воцарилась тишина. Когда прошло достаточно времени, чтобы старик ушёл прочь, Николай пристально посмотрел в глаза Марии. — Он проблема. Я пригляжу за твоим дедушкой, чтоб не наделал глупостей, но и ты будь осторожна. Если он попробует навредить тебе или мне, я его не убью, но вырву из его памяти всё, что связано с тобой и мной, — его голос звучал холодным, как сталь, от чего Мария задрожала мелкой дрожью. — Ты можешь этого не делать? — осторожно спросила девушка. Немели руки, пересыхала слюна во рту, тяжелый ком подбирался к горлу. Николай мягко обнял её, нежно погладив по голове. — Всё хорошо, это крайние меры. Надеюсь, твой дедушка благоразумен, — слова Николая успокаивали, но не до конца, Мария ощущала странную внутреннюю дрожь и неутихающее беспокойство.