Глава 21 Новая Кровь

С веками кровь становится гуще и сильнее. Причём растёт не только сила крови отдельного вампира, но и сородичей в целом. Хотя, скорее, с веками даёт слабеет проклятие, или же сам мир меняется. Николай старательно изучал своё нынешнее состояние. Он всё так же был красив и не начал страдать от каких-то необычных недостатков, но вот его капелла изменилась. Теперь ему приходилось с помощью Тауматургии поддерживать её аномальную активность, ведь он пожрал саму суть аномалии в процессе ритуала. Но это мелочи. Сейчас вампир чувствовал себя превосходно. Он нашел способ и дальше углублять своё могущество, а что еще важнее — Стойкость. Когда-нибудь он найдет время, чтобы заняться этим, но явно не в ближайшие ночи. Сейчас важнее казался тот факт, что теперь мерзкие ограничения, сдерживающие его Тауматургию, стали лишь неприятным зудом. Да и теперь сами дисциплины не требовали лютых затрат крови. Уже изученные возможности его мертвой природы требовали лишь призвать свою собственную кровь, да и только. Но главное, теперь он понимал, как лучше использовать Тауматургию, и видел слишком много возможностей для экспериментов, что разбегались глаза. Теперь у него было практически всё, чтобы стать полноценным Старейшиной, кроме нужного влияния, опыта и активов. Кровь стала гуще, вдвое насыщенней, чем была до ритуала, или же в четыре раза больше, чем то, с чем он начал свою нежизнь… Густая кровь — это сила, что позволяла старейшинам править в ночи железной рукой, даже будучи недомерками. В своё время Николай провёл тщательную экспертизу крови покойного Князя и был страшно разочарован. Вампир седьмого поколения, проживший почти тысячу лет, владел всего четырьмя дисциплинами. Но даже это было не главное. Кошмар был в том, что этот Князь не только не вышел за пределы мастерства ни в одной из них… Он просто ни в одной из них даже мастером не был. Тогда Николай сильно разочаровался в сородичах. И четко понял, что, зная девять путей тауматургии, являясь притом мастером в двух из них, он стал очень близок по возможностям к правящей элите своего клана. Но уже тогда Николай четко понимал, что никто, абсолютно никто не должен знать полного спектра его возможностей. Анцилл провёл серию тестов, желая подтвердить своё собственное поколение. Взяв за эталон кровь трёх старейшин, что осталась у него после ритуала, Николай сверил её со своей. Кровь каждого из них была почти вдвое гуще, чем у него. Каждый из них был монстром, прожившим не одну сотню лет, и всё же они были одного поколения. Элитного седьмого поколения. Вампир развалился в удобном, но слегка обшарпанном кресле, которое он принёс в свою капеллу. Нечто, что явно в прошлом имело своего владельца и несло с собой некоторые риски, но в этот самый миг Николай позволил себе эту небольшую слабость, ведь это кресло сильно напоминало его, то, на котором он сидел во Франции, баюкая свою дочку, пока его уставшая жена спала. По щеке старого мужчины скатилась одинокая кровавая слеза. — Надеюсь, у них всё хорошо. Пожалуйста, пусть у них будет всё хорошо, — он тихо шептал это в пустоту, не имея ни малейшей возможности узнать, так ли это на самом деле. Он вновь отправил эти мысли куда-то в глубину своего разума. Николай знал, что после его исчезновения его семью может постичь ужасная участь, даже не потому, что кто-то из его врагов решил бы отомстить, а потому, что они простые смертные, а сам мир — жуткое место для простых людей. Проще, когда не можешь что-то изменить или даже узнать, считать, что всё хорошо. Гнусный самообман или же надежда?

***

Заброшенная деревня под Нерожденском. Тихая майская ночь. Тишина здесь была особенной — не мёртвой, а свободной от людского присутствия. Деревня, которую посетил вампир и его гуль, уже утратила своё название. Последние избы покосились, как старухи, забытые временем, а в пустых, местами разбитых окнах отражались только звёзды и луна. Нерожденск не просто так звался Нерожденском. Город-аномалия буквально старался вымарать все возможности точно определить его местоположение на карте. Николай шёл по лесной тропинке, вдыхая воздух, пахнущий хвоей и чистой природой без людей. — Ничего лишнего, — прошептал он, и Мария, шагавшая следом, понимающе кивнула, явно думая о чём-то своём. Девушка явно рассматривала их ночную прогулку как ночное свидание, и Николай не видел ничего плохого в том, чтобы совместить приятное с полезным. Николай воззвал к своей крови, сжигая витэ в своих венах словно топливо, и полетел вверх, скрываясь в тенях. Он чувствовал, как сам город словно пытается от него что-то скрыть, но подобное перестало на него действовать. Виной тому было или поколение, достойное старейшины, или возросшее понимание Тауматургии и Магии Крови в целом, но теперь большинство дисциплин вновь не требовало от него сжигать кровь для своего использования. Закончив свой небольшой полёт, он опустился на землю и уже оттуда поднял девушку над землёй, обратившись к витэ и силе своего разума. Вампир, вероятно, мог бы взлететь и вместе с ней, но предпочёл не рисковать, не столько боясь уронить её, у него было много способов сделать полёт безопасным, сколько не желая рисковать быть обнаруженным случайным свидетелем. Пускай он видел сильно дальше обычного человека, но даже так не хотел лишний раз рисковать. Уже сами его эксперименты были огромным риском. Спутниковая съёмка, бинокли, подзорные трубы, телескопы… Всё это не было гарантированным нарушением Маскарада, но не хотелось оставлять следы. Мария не успела вдохнуть, когда земля внезапно ушла из-под ног. От девушки запахло паникой. Её пальцы судорожно сжали пустоту, будто пытаясь ухватиться за невидимые ветви. Сердце застучало так громко, что, казалось, его услышали бы даже смертные, будь они рядом. — Спокойно. Просто дыши, — тихо прозвучал голос Николая у неё в голове. Она вдохнула — и успокоилась. Это полёт. И полёт под его контролем. Сначала от девушки исходил испуганный визг, звонко оглашающий окрестности. Потом слегка истеричный живой смех… — Николя-я-я! — в конце девушка радостно вопила его имя. Она рискнула посмотреть вниз, заметив речку, блестящую чёрной змейкой, свои собственные ноги, нервно дрожащие в пустоте. Страх высоты окончательно сменился восторгом. И тем обиднее для Марии стало окончание этого необычного полёта. Приземление оказалось мягким — её башмаки коснулись холодной земли, но ноги не слушались. — Как впечатления? — Николай непринужденно стоял совсем рядом, убрав руки в карманы. Вместо ответа девушка смущенно прижалась к Николаю, крепко обнимая его. — Спасибо, — тихо прошептала девушка, но благодарила она не только за полёт.

***

Николай сидел в капелле, в кругу из ароматных свечей, погружаясь в медитацию. Он начал изучать этот навык недавно, вспоминая прочитанную информацию по Дхармам Катаян. Демоны востока, в нелепице своей называемые нашими восточными собратьями, нести в себе поразительные секреты нежизни, и клан Тремер был одним из немногих, кто зарылся в эти тайны достаточно глубоко. Николай не знал всего про Катаян или, как они себя называли, Гуй-дзин или Квей-джин. Но даже основ хватало, чтобы извлечь из их учения немалую пользу. Вампиры получали становления от своих Сиров, могущество сородичей во многом определялось тем, насколько низким было их поколение. Своего рода право рождения. А дальше жизнь любого Каинита становилась битвой за собственную душу со своим звериным началом, которую вампир или проигрывал, становясь безмозглым Вихтом, или учился жить в новом качестве. Катаяны же начинали свой путь в качестве какого-то аналога Вихта, медленно возвращая себе душу. Их сила не зависит от поколения, а от их продвижения по азиатским Путям Просветления или же, иначе говоря, Дхармам. Николай видел в этом выход лично для себя. Выход, который он мог бы использовать, если когда-нибудь его человеческая природа будет грозить рухнуть окончательно, а медитации были ключом к лучшему понимаю себя. Возможно, дело было в пережитом опыте и неожиданном озарении, что позволило сделать последний шаг в становлении мастером Ясновидения, но философия Гуй-дзин, кажущаяся вампиру чем-то необычайно далёким, вдруг стала ему заметно ближе. В прошлом он вряд ли бы стал изучать этот навык. С ним была его стальная воля, его опыт и крепкий разум, к тому же познания в Тауматургии и множестве дисциплин позволяли понимать Зверя лучше, но сейчас вместе с поколением его голод, казалось, стал сильнее, и вампиру не помешало бы лишнее оружие против своей звериной природы. Ну и как бонус, медитация делала астральную проекцию проще в использовании. Николай мог бы одним волевым усилием позволить душе выйти из своего мёртвого тела, но даже с его скромными навыками медитации этот процесс проходил немного легче. Воздух был густым, словно пропитанным вечерним туманом. Восковые свечи горели, не мигая, их пламя застыло в неподвижности — точно так же, как и он сам. Николай сидел в позе лотоса, его мертвое тело, десятки лет не требующее дыхания, не шевелилось и вовсе не казалось живым. Вампир замер, словно мраморная статуя. Но внутри бушевал могучий разум. Он медленно отпускал свое мёртвое тело. Боролся с паническим скулежом Зверя, для которого выход в астрал казался смертью. Анцилл медленно закрыл глаза, приглушая свои чувства. Сначала он отпустил своё зрение, погружая сознание во тьму. Затем кровавый маг медленно приглушил своё осязание. Исчезло давление пола на нижние части тела. Пропал запах воска и хвои. Исчезло чувство направления. Даже вечный голод, клыками зверя терзающий его нутро, стал немного дальше. Его тело и душу связывал тонкий, но необычайно прочный серебристо-серый шнур. Он видел себя как труп, гниющий уже не первый десяток лет. Но гниль тут была не процессом деградации — она символизировала некое перерождение. Мир перевернулся, он парил под потолком капеллы, наблюдая свое тело сверху. Оно казалось чужим, одержимым трупом, в котором, как в темнице из костей и рёбер, таился его Зверь. Вампир огляделся, любуясь тонким серебряным шнуром, связывающим его душу и мёртвое тело. Сейчас он чувствовал себя практически свободным от присутствия зверя, и в то же время вампир ощущал себя голым и беззащитным. Он сделал ещё один осторожный шаг и случайно провалился на восемь метров под землю. Подавив приступ паники, он осторожно выбрался на поверхность и вновь взглянул на своё мёртвое тело. Медленно прошёлся вокруг своего тела по капелле, осмотрел свои руки, сотканные из лунного света. Впервые за десятки лет в ночи Николай чувствовал настоящую свободу. Он двигался медленно и осторожно. Каждый шаг отдавался в его невидимом теле странной, противоестественной дрожью. И тело ли это вовсе? Скорее — форма, слепленная из ожившей мысли, проекция сознания, его ментальное воплощение. Николай опасался заглядывать в зеркало в форме ожившей мысли. Но всё же рискнул, зная, что это его безопасное зеркало. Его взгляд встретился не с отражением — по крайней мере, не с тем, что он ожидал увидеть. В зеркале оскалился смеющийся чёрный силуэт. Горящие, залитые кровью глаза, оскаленная пасть, полная уродливых зубов и чудовищных клыков. Уродливая карикатура на него самого. Зверь — то, почему вечная жизнь вампира не благословение, а извращенное проклятие. Его собственный внутренний демон, алчущий крови. Николай встретился с ним взглядом, и Зверь увидел его. В ответ раздался протяжный лающий вопль, до боли похожий на смех гиены, переходящий в маниакальный хрип. Его внутренняя тварь смеялась. Смеялась над его опасениями. Смеялась над его успехами. Смеялась над ним самим, словно жаждала унизить, растоптать, сломать. Или же это чудовище было просто слишком тупым, чтобы понимать что-то, кроме жажды крови и жестокости? Пока что у Николая не было однозначного ответа. Он медленно отошёл от зеркала. Теперь кровавый маг понимал, почему иные вампиры не держат зеркал в своих жилищах. И откуда взялся тот глупый миф, будто вампиры вообще не отражаются. Зеркала неприятны, словно портрет Дориана Грея. Отвратительное зрелище, особенно в форме духа. Словно смотришься в кривое зеркало, на то, чем тебя подбивают стать. Николай не убежал. Собравшись с силами, он сделал шаг навстречу — и снова подошёл к зеркалу. Уже зная, что хочет увидеть. Без страха и сомнений он посмотрел в глаза зверя, перебарывая отвращение. Врага нужно знать в лицо. Столкнулись воля и дикость, и зверь, и человек. И Зверь отступил. Николай холодно отметил факт своей победы. Победа не несла в себе чувства успокоения, пока не была окончательной. Николай жаждал окончательно и бесповоротно подчинить своего зверя, иначе вампир чувствовал себя уязвимым. Он мог победить тысячу раз, но всё обернётся прахом, проиграй он зверю хоть один раз. Мастерство в каждой дисциплине меняет сородича. Николай знал это слишком хорошо. Когда-то, в первые ночи после посвящения в мастера Тауматургии, он ощущал, как сама ткань реальности податливо изгибается под его пальцами, словно воск под жаром свечи. Тогда ему казалось, что он коснулся вершины. Теперь же, овладев ясновидением на уровне, недоступном большинству его сородичей, он понял, как сильно ошибался. Мастерство — это не просто знание. Это трансформация. Каждая ночь, проведённая в тренировках, меняла его. Его тело, скованное серебряным шнуром астральной связи, уже не было просто оболочкой — оно стало казаться якорем, тяжёлым и неудобным, но необходимым. Первые попытки ходить в форме духа были мучительны: каждый шаг отзывался неестественным напряжением, будто он тащил за собой невидимые цепи. Пол казался зыбким, стены — обманчиво прозрачными, а собственные конечности предательски исчезали в поле зрения, если он не концентрировался. Но потом пришло озарение. Зачем ходить, если можно парить? Достаточно и десяти сантиметров над полом. Больше не нужно спотыкаться о серебряный шнур, больше никаких мучительных попыток имитировать походку живых. Он скользил, едва не касаясь земли, и тень его духа растягивалась по стенам, неестественно длинная, будто вытянутая чьей-то дрожащей рукой. Он чувствовал могущество, само идущее ему в руки, но за всё приходилось платить. На тренировки уходила большая часть ночи. Охота стала роскошью, от которой пришлось отказаться — благо, у него были иные источники. Витэ текло в его жилы из склянок, привозимых загипнотизированными посредниками, а его малое стадо, разбросанное по городу, даже не подозревало, чьи пальцы время от времени сжимают их сны в тисках голода. Они просто просыпались с бледной кожей и странной слабостью в коленях, списывая это на усталость или вечернюю прохладу. Но иногда, в самые тёмные часы, когда даже луна пряталась за тучами, Николай ловил себя на мысли, что видит слишком много. Стены его убежища больше не скрывали его от мира — они стали прозрачными, словно грязное стекло. Он видел сквозь них. Видел дальше. И иногда ему казалось, что что-то смотрит в ответ. Что-то, для чего и он сам был всего лишь призраком за тонкой плёнкой реальности. Первого июня одна тысяча девятьсот девяностого года Николай наконец решился на следующий шаг. Наконец подняться не на десяток сантиметров над землёй. А выше, гораздо выше. Его дух, сотканный из чистого разума, мог бы взмыть к самым облакам, пронзить небеса и, возможно, даже раствориться в холодной тьме между звёзд — но он был рождён в другом веке. В мире, где человек ещё не смел мечтать о таких высотах. В мире, где даже самые дерзкие умы лишь робко заглядывали за горизонт. И этот столетний страх жил в нём. На его глазах нелепые первые самолёты сменились могучими стальными птицами. Путь, на преодоление которого раньше приходилось тратить недели или даже месяцы, сейчас требовал не более суток. Задержки рейсов и ожидание отправления не в счёт, ведь если у тебя есть деньги, мало где тебя задержат, а если ты могучий вампир, то и вовсе можешь использовать силы крови, чтобы добраться в нужное место, если это не запрещено местными правилами. Но просто летать ему было страшно. Его пугал даже призрачный риск попасть в авиакатастрофу. Ведь если для человека и кораблекрушения, и сошедший с рельс поезд, и авиакатастрофа были сопоставимыми по опасности случаями, то для него первые две опасности вполне можно было бы пережить. А вот авиакатастрофа… Это может прикончить даже действительно могучего Старейшину. Древний Гангрел мог бы превратиться в туман или в летучую мышь, сам Николай, старейшиной не являясь, в случае разрушения самолёта мог бы просто полететь, но как это сделать при свете дня? Высота в десять тысяч метров сама по себе смертельна, пускай у действительно могучего есть способы пережить падение с такой высоты, но сделать подобное при свете дня — вещь из раздела невозможного. Хотя сейчас он в другом мире, где солнце не так сильно обжигает мёртвую плоть, но даже борьба за выживание на высоте десятка километров под палящими лучами солнца, не говоря уже о необходимости поддержания маскарада, кажется чем-то за пределами его нынешних возможностей. Зато он привык к небоскрёбам. Их стеклянные громады больше не заставляли его инстинктивно искать место, где можно спрятаться, не заставляли сердце сжиматься в ледяной ком. Но летать на высоте выше ста метров для него до сих пор страшно. И всё же он взлетел. Медленно, словно поднимаясь по невидимой лестнице в пустоту, его дух оторвался от крыши заброшенного морга. Проплыл мимо тёмных окон пятиэтажной больницы, где иные смертные обретали свой последний приют. Прошли чудовищно длинные секунды, вот он уже парит над всем Нерожденнском. Город раскинулся под ним, как паутина из света и теней. Улицы — тонкие царапины на теле ночи. Огни фонарей — бледные, дрожащие точки, словно искры в золе потухшего костра. Тридцать третий этаж воображаемого небоскрёба. Несуществующие лёгкие сжались. Шестидесятый. Задрожали руки, сотканные из чистого разума. Его прозрачные ладони, словно сотканные из лунного света, пошли мелкой рябью. Сотый… Паника. Она пришла неожиданно, как стальными тисками сдавила горло. Он поднялся до сто тридцатого. И тут иллюзия рухнула. Воображаемый небоскрёб рассыпался, оставив после себя лишь пустоту. Визжащий от ужаса зверь потянул вампира вниз, страх чугунными гирями повис на плечах. Разумом он понимал: даже если «упадёт», ничего не случится. Сейчас он лишь бесплотный дух, и от падения пострадает только его гордость. Но зверь не слушал разум. У подсознания была своя правда. Человек не должен быть так высоко. И перед самым падением Николай узрел откровение. Нерожденск висел над пропастью. Не метафорически. Не в переносном смысле. Город цеплялся за паутину аномалий, как пьяный толстяк за перила моста — дрожащими пальцами, уже чувствуя, как дерево трещит под его весом. Николай видел это теперь со всей ясностью мастера ясновидения: разрывы в ткани реальности, червоточины, где что-то жуткое просачивалось сквозь трещины. И его собственная Капелла была одним из таких разрывов, ведь в ней он вырвал одну из нитей, одну из аномалий, не позволяющую городу по-настоящему рухнуть. Город проваливался. В Умбру или же куда-то похуже. Николай чувствовал, что, что было бесконечно глубокое, древнее… лишённое даже намёка на порядок. Что-то, от чего шестидесятилетний вампир чувствовал, как по его спине ползет липкий, холодный ужас, словно пальцы мертвеца, медленно смыкающиеся вокруг горла. — Осталось всего ничего… — прошептал он, и даже собственный голос звучал чужим. Если бы не рискнул с ритуалом… Если бы не понизил поколение… Если бы не стал активно осваивать духовную проекцию… Мысли метались, как затравленные звери. Он представлял, что могло бы быть: Мария, похороненная волной аномалий. Он сам, разорванный на куски сходящимися реальностями. Нерожденск, исчезающий в небытии, как смытый кровью рисунок на стене. Но теперь у него был шанс. Локальный конец света уже дышал ему в затылок. Он чувствовал зловещее прикосновение окончательной смерти. Времени не просто мало — его уже не было. По всем законам разума, они должны были бежать ещё вчера. Дух, объятый паникой, рухнул обратно в тело — и Николай вскочил, едва не споткнувшись о собственные ноги. Плоть казалась чужой, тяжеленной, после невесомости духа. Времени слишком мало. Жалкие тридцать — сорок лет, или даже меньше. Жалкие десятилетия. Песчинки в часах судьбы.