Часть 1

Человек с каменными мыслями На меня смотрело оно, уродливые куски мяса, непропорционально извивались в невозможных движениях и грациях, которые я не мог никак понять. От одного движения я хотел рыгать, я едва сдерживал свои рвотные рефлексы. От одного вида того, что мне доводилось видеть, обычный человек впал бы в ужас, да и я сам, когда впервые это увидел, впал в истерический ужас. Несколько глаз, случайно расположенных на этом мясистом теле в случайном порядке, рассматривали меня; все глаза были крайне воспалены, из них шли слезы с гноем, которые стекались по из жилистому уродливому мясу, которое нарушало само суть того, что можно считать нормальным. И это нечто прямо сейчас разговаривало со мной, оно говорило искаженной речью, которая отдаленно напоминала человеческий голос. Однако я так и не смог понять, откуда идет голос. — Дружище, это лучший анонс, который я видел последние четыре года. Господи, восемь лет разработки, и они наконец выпустили! Да я готов дрочить на страницу игры! По манере речи я понимал, что оно некогда называлось моим лучшим другом Эйваном, но сейчас нет. Сейчас это был кусок мяса, голос которого вызывал у меня слуховую агонию; я даже не мог понять, откуда шел голос. Как же я ненавидел это. После той аварии вся моя жизнь превратилась в ад. Ладно бы я видел в друге уродливого монстра, однако все, что я видел, представляло из себя жилистые куски мяса, как будто живые и имеющие свою природу. От одного вида на стены, стол и даже стул, на котором я сидел, я чувствовал агонию. Все это было живым или так мне казалось. Я чувствовал все: от запахов гниющего мяса до вида гниющих мяса и даже передо мной сейчас было воплощение ужаса и уродства. Все, о чем я мечтал, это чтобы этот диалог быстрее закончился. Я уже неделю после выписки из психушки продолжал играть актера нормальности, и получалось у меня ужасно. — Мне пора, — придумав дурацкий повод, я решил быстрее уйти от того, что некогда называл другом. Выйдя на улицу, я видел только лишь одно сплошное мясное гниение, я как будто попал в мир биопанка, не подчиняющегося никаким физическим нормам. Идя по улице, я заметил то, что некогда я назвал фонарным столбом. Господи, я буквально видел выпирающие вены и аномальный свет, исходящий из него. Как же все так произошло, Маркус? Как ты дошел до того, что теперь вынужден идти по улице из живого мяса? Все буквально в ней отдавалось реакцией: запах, пульсация пола от ступающей стопы на поверхность. Как же я это ненавидел: сначала выписки из больницы, а потом из психбольницы, я плохо ем и сплю. Еда для меня на вкус и цвет буквально как гнилое мясо; через силу я засовываю себе еду в рот, сдерживая все рвотные порывы. Иногда это не выходит, иногда выходит. Мой путь продолжался, пока я не дошел до того, что я в прошлом назвал больницей. На месте ожидания, окруженным уродливыми существами, я испытывал только страх и ненависть к ним, что я хотел убить окружающих себя существ, сбежать или заснуть. Единственным моим утешением было то, что я понимал: со мной что-то не так, и сегодня была моя последняя надежда это узнать. Зайдя в кабинет, меня встретила то, что я по своему нежеланию должен называть доктор Вайрис. Она представляла из себя такой же уродливый сгусток мяса, выпирающие вены, видимый кровоток и текущий гной. — Добрый вечер, мистер Альзарес, — сказало существо своим уродливым голосом, от которого меня едва не стошнило. Даже как я очнулся спустя два месяца, мне так и не удалось полностью к этому привыкнуть. — Добрый вечер, доктор Вайрис, — я едва выдавил из себя вежливое приветствие этому уродству. Мне было на все плевать. Я хотел поскорее получить ответы и как можно быстрее уйти от этого диалога. Однако я должен вынести этот сеанс и получить результаты. Эйван Я все сильнее начинаю думать, что он превращается в ходячего бездушного робота. Я сидел в своей комнате и крайне долго обдумывал все случившееся. Я не мог больше откладывать то, что происходит с моим другом. Ему нужна помощь. После аварии он изменился, слишком сильно изменился... Он стал отстранённым, порвал все связи, которые у него были. Всю неделю он выглядел крайне отстранённым даже по меркам утраты. Мне не было кому выговориться, поэтому все это я проговорил своей девушке Еве. — Когда он первый раз увидел меня, посмотрел на меня так, как будто у меня не лицо, а приклеенный анус. — Ты и раньше не был красавчиком, Эйв, так что не сильно расстраивайся, — улыбнулась она. Ее голос был прямо как колокольчик. Я фыркнул. — О даа, умеешь поддержать, но я серьезно, он мой лучший друг, а я не знаю, как ему помочь. Мне по-настоящему страшно за него. — Дай ему время, Эйв, он пережил настоящее испытание и горе, — продолжила Ева, становясь серьезнее. — Я понимаю, что он твой лучший друг и ты переживаешь, просто дай ему понять, что ты рядом и готов помочь в любую минуту. Я любил тактичность Евы. Я до сих пор в шоке, что она нашла во мне. Ева буквально выглядела как Афродита: ростом чуть выше среднего, голубые глаза и светлые волосы. В то время как себя я бы описал как средненького в плане внешности. Однако я не раз замечал, насколько внешность обманчива, и Ева была доброй и тактичной; в ней я находил то, чего не мог найти пока ни в какой девушке. Я вздохнул и сказал: — Ладно, все равно я не смогу понять, что он чувствует. Может, ты и права, мне в действительности стоит оставаться хорошим другом. Ева хлопнула в ладоши. — Вот и отличненько. Раз уж мой будущий муж не натворит глупостей, я думаю, мне пора уходить. Я поднялся с кровати, провожая Еву к выходу. Я остался наедине со своими мыслями, и единственное, что меня отвлекло, это зеркало. Я внимательно начал рассматривать себя: голубые глаза, рыжие волосы, высокий рост, а по лицу... Ну лицо — это дело вкуса. — Да ничего подобного, я тот еще красавчик! Тем временем на приеме доктор Вайлис. Я долго думала над тем, что из себя представляет Маркус Альзарес. За пусть и не самую долгую, но карьеру я успела помочь многим своим пациентам, однако Маркус был не таким обычным случаем. Маркус выглядел так, как будто каждый день боролся с ужасами, которые мне страшно вообразить. С начала первого сеанса он сильно похудел, а самое страшное была его манера речи. Он отвечал односложными предложениями, либо вовсе кивками, а его взгляд напоминал скорее ветерана войн, чем молодого парня. Было очевидно, что с ним что-то не так, и я всеми силами пыталась его разговорить. Маркус был не просто загадкой, он был тем, кто чудом выжил, а также был последним пациентом доктора Хейнса. — Мистер Альзарес, по исследованиям вы абсолютно здоровы, однако я вижу, что с вами что-то не так. — Доктор Вайрис, нет новостей про доктора Хейнса? — неожиданно спросил Маркус. — Нет, Хейнс пропал сразу после вашей операции, — недолго подумав, я продолжила. — Единственное, что удалось узнать, это то, что Хейнс прихватил все ваши медицинские данные; мы не знаем, как у него это вышло, но ни цифровых, ни физических копий нет. Она понимала чувства Маркуса в поиске Хейнса. Он был полубезумцем, полугением, который был готов пойти на все ради своих целей; он провел несанкционированную операцию, тщательно подстроив свое скрытие. Хейнс также славился странными опытами и скрытностью; он постоянно вел записи о всем, словно он информационный наркоман, требующий все больше и больше. Я же Хейнса боялась и ненавидела; он причина основных проблем при моей работе, также теперь я пожинаю плоды того, что сделал Хейнс с Маркусом. Я знала, что с ним что-то не так; это свидетельствовало о его пробуждении и дальнейшем поведении. Из психбольницы его вытащила я, желая лично исследовать аномального пациента. Маркус же не проявлял агрессивности, скорее отчужденность. Глубоко вдохнув, я сказала: — Маркус, я не смогу вам помочь, если вы не будете содействовать. Я не пытаюсь вам навредить; вся моя цель — это понять, что с вами не так, и помочь вам. Маркус выглядел также наплевательски отчужденно. — Если по исследованиям я здоров, доктор, мне нечего добавить. Я правда чувствую себя нормально. Видимо, пока мне его не пробить. — Я очень надеюсь, что вы сможете открыть свою душу, Маркус, — с небольшой запинкой я продолжила. — Жду вас на следующей неделе. Маркус Для меня все рухнуло. Хейнс для меня был последней ниточкой и надеждой, чтобы понять, что со мной не так. А теперь всему этому пришел конец. Я не мог понять, что из себя представляет тот спектр уродств, которые я вижу. А теперь все становится куда хуже: на моих глазах существо, которое раньше было человеком, продолжило гнить; то, что я видел как сгусток мяса, начало обретать более пугающие формы; то, где не было рта, но были зубы, начали принимать черно-желтый оттенок с извивающимися внутренними нервами. Боже мой, я начинаю видеть не просто сгустки мяса, а настоящие сухожилия сквозь то, что отдаленно напоминало кожу. Я не смог выдержать и вырвал. Несколько уродливых сочащихся гнилью глаз посмотрели на меня. — Парень, с тобой все в порядке? — это был до невообразимого искаженный голос; я не мог больше этого терпеть и начал бежать. Даже пол отдавался пульсацией от моего бега; стены, абсолютно все как будто смотрело на меня своими уродливыми глазами. Почему все так, почему именно я? Разве можно было назвать это жизнью? Лучше бы доктор Хейнс и вовсе не проводил операцию и дал мне умереть. Разве можно назвать жизнью — это! А потом меня просто осенило — небо. Какое же я блаженство испытал, смотря на такую обычную вещь, как небо. Красивые звезды и яркая луна мягко поглаживали меня и окружающий ужас светом. В моменте я даже перестал обращать внимание на сладковатый запах от всего вокруг. Как же оно было прекрасно, как же я хотел быть поближе к звездам в этот момент. А почему не могу? Разве я не могу закончить весь этот ужас? Разве я не могу отправиться на небеса? Я опустил глаза и снова увидел уродства того, что отдаленно можно назвать миром. Я сам не заметил, как забежал в парк. Фонарные столбы представляли из себя ужасающие корневые отростки, состоящие из смеси костей и сухожилий; свет, который исходил из них, был больше похож на живой свет от насекомых, чем от света ламп. То, что я бы раньше назвал красивейшими деревьями, представляли из себя отростки твердых мышечных хрящей, постоянно пульсирующих, как будто я видел, как дерево пожинает плоды почвы, которая также была омерзительно искаженной. Я решил сесть на то, что я назвал лавочкой; я сел и сразу почувствовал, как она отреагировала; новый пакет омерзения был обеспечен, но мне было плевать. Я снова начал смотреть на небо и думать. У Хейнса не было буквально ничего: ни родственников, ни друзей. Все, кто его знали, пересекались с ним крайне редко или вовсе единожды. В больнице, куда меня доставили в день злосчастной аварии, он работал нейрохирургом; все, что могли сказать мне уродливые существа, которые были его коллегами, это то, что Хейнс был странным и гениальным одновременно. Он часто похищал из лаборатории необходимые материалы и инструментарий, который был ему необходим для непонятно каких приготовлений; был застенчив и высокого роста. Он представлял из себя мужчину среднего возраста; если бы я и мог, то рассмотрел бы его фотографии. Но увы, все фотографии представляли из себя гниль и сгустки мяса; я уже успел привыкнуть насколько это возможно к реакции того, чего я касаюсь. Надевать что-либо кроме одежды, которая была на мне в момент аварии, было бессмысленным, так как все это я видел как уродливые сгустки мяса, лишь отдаленно напоминающие форму одежды. Черт бы меня побрал, не надеть тогда перчатки. На мне было одето пальто, под ним пиджак с галстуком, а также классические штаны и туфли. Видимо, до того момента, как я не решу свою проблему, это останется моей единственной одеждой. Слава Богу, то, чем я ее стирал, не превращала мою одежду в омерзительные остатки скрупулезного мяса. — Кто же ты такой, Хейнс? Предположений было уйма. Но главная проблема заключалась в том, что я не знал, где мне дальше копать. Мои симптомы и близко не соответствовали хоть одному известному психическому заболеванию, а исследования мозга не показали никаких дефектов. Второе, я не мог доверять никому: мало того, что я буквально вижу вместо людей омерзительных существ, так и еще то, что мне все труднее с каждым днем отличать, что было человеком, а что часть окружения. Как будто все сильнее я начинаю быть вирусом внутри огромного организма. В особенности после того, что я испытал только что. Я называю это мясными приступами, который со мной и произошел. Проблема в том, что я все сильнее начинаю в них погружаться, и в каком-то этапе они полностью овладевают моим разумом, становясь нормой нового восприятия. Раньше, когда я только очнулся, монстры были также уродливы, но имели хотя бы гуманоидное строение тела, из-за чего я мог их отличать визуально. Сейчас же это сгустки кучи мяса, покрытые гниющей кожей с случайно разбросанными до ненормальности порядке щупалец и каких-то отдаленных визуальных составляющих человека: таких как руки, глаза, волосы и остальные элементы человека. И это заставляло меня погружаться в состояние ужаса; очевидно, что я переживаю стадии заболевания, и все становится только хуже. Я решил заново проверить результаты своих исследований, которые мне дали. Взяв бумаги, я рефлекторно убрал пальцы, так как небольшая часть мышечных отростков попыталась их обгладить; видимо, это теперь последствия новой стадии; все, взяв то, что походило на бумаги, я впал в ужас... Буквы, я не могу их прочесть; теперь они представляли из себя скрупулезные двигающиеся сгустки мышечных тканей, которые переплетались, из-за чего содержание придавало на каких-то неизвестных мне символах. Это был конец! Мне стало плохо; теперь я не могу даже читать. Я решил пройтись, чтобы понять, что теперь меня окружает. Здания как будто слились во что-то единое и начали пульсировать словно живой организм; деревья же теперь как будто имели свою волю и в процессе моей ходьбы наклонялись в мою сторону; пол же теперь, как и бумага, пытался обглодать мои туфли. Приблизительно через каждые пять минут я рыгал от омерзения того, что я видел, пока желудок просто не стал отдаваться болезненными спазмами; видимо, он уже был пуст; на секунду я заметил, как то, что вывел мой желудок, словно разъедает мясо. Это лишь сильнее натолкнуло меня на мысль о том, что я аномалия, и все сильнее поселило сомнения о том, что я в действительности последний нормальный человек. Что, мол, что-то изменило этот мир после аварии, а не я. Тогда я понял: если мир хочет меня поглотить как вирус, может, лучше мне умереть человеком. Лучше сохранить остатки той гордости, которая у меня осталась. Всю свою жизнь я сражался; с детдома мне приходилось грызться, чтобы выбраться снизу. Так если я не могу изменить свое восприятие, может, мне лучше умереть человеком, сделать это самолично, сохранить гордость и честь, а не отдавать это в руки дерьмового мира! Я не понял, как я оказался на крыше того, что ранее мог назвать домом. Правильно ли я поступаю? Разве должен отдавать шанс жизни, пусть и такой, на растерзание после аварии? И тут я понял, что да. Должен. Лучше я умру человеком, чем стану поглощенным этим уродским миром. Пока я шел, я едва сдержался, чтобы не накинуться на уродливых существ и убить их. Так пусть, если я сошел с ума, я хотя бы не буду вредить людям; а если это мир сошел с ума, а не я... То пусть. Пусть я уйду как человек. Я посмотрел на небо; какое же оно красивое. Я поднялся на выступ; он попытался обглодать мои туфли. Как же все дошло до такого, Маркус. Смотря на небо, я хотел сделать уже шаг, как вдруг услышал голос. — Тебе ведь было тяжело. — ангельский человеческий голос, настолько прекрасный, что я и поверить не мог, насколько он был прекрасен. Словно сам Бог послал свое дитя. Я повернулся и увидел девушку; у нее были красивые голубые глаза хрусталя, светлые волосы. Окружающий меня мир изменился; он был все также уродлив, но таким я его видел сразу после того, как я очнулся, из-за чего, сравнивая с тем, что я видел до этого, он напоминал максимально реальный, а поэтому и прекрасный. — Я Ава. Теперь все будет хорошо. — Я не ответил; я просто спустился со слезами на глазах и обнял этого ангела.