Это было больно.
Оглушительно и слишком остро, оно отзывалось в груди слишком резко и требовало к себе огромного внимания. Афина не помнит ничего. Только оглушающий гул в голове и слишком давящий ком в горле.
Она точно помнит, как внимательно смотрит на камеры, на экран компьютера и пытается вглядеться в неподвижное тело мужа, который не поднимался. Видит Чимни, харкающего кровью, но колющего себе лекарство. Видит Рави, стоящего рядом с полулежащей Хэн. На другом кадре видит Бака, который скручивается от такой же боли в груди на полу, привалившись к стене.
Это было несправедливо. Не потому что не вовремя, а потому что не с тем человеком. Наглые и тупые люди продолжают жить долго и вполне счастливо, а капитан пожарной части, спасший больше сотни жизни, умер, погиб из-за лаборатории, которая была создана для спасения.
Все было хорошо, а теперь ничего уже нет. Нет ни любящего мужа, ни отважного пожарного, ни ответственного капитана 118, ни веселого отчима, ни верного друга – никого. Все это – один человек, пожертвовавший собой ради команды, ради других и ради жизней миллионов, один человек, которого больше не существует.
Афина уверена, она не дышала какое-то время. Все вокруг замерло, остановилось, прекратило жить.
Она не чувствует слез, катящихся по лицу, не ощущает взглядов военных и пожарных на себе, для нее все прекратило свою жизнь.
Секунды тянутся долго и неумолимо бесконечно. Время проходит, и она снова начинает существовать, когда видит военных там, в той злополучной комнате, что отобрала жизнь. Она наблюдает со странным отчуждением за действиями на экране: то, как военные в костюмах помогают 118 эвакуировать, выводят всех наружу, а Бобби, проверив ему пульс и…
зафиксировав время смерти, кладут на носилки и накрывают тканью.
Как в тумане происходит дальше вообще все. Она не помнит и не понимает, как приходит в себя в холле больницы, где ловит на себе слишком удручающие взгляды и пытается их игнорировать, как и слишком большой ком в горле и груди. К ней подходит Бакли: у него красные и опухшие от слез глаза, чуть покрасневший нос и щеки, а еще дрожащие руки. Он пытается сказать хоть что-то, но Афина не понимает ни слова.
Все обрушивается осознанием в считанные секунды, когда она видит медсестру, несущую ей небольшой крестик Бобби, который он всегда носил у себя на шее.
Она качает головой, тихо шепчет себе под нос – словно пытается убедить саму себя, что ей все это снится, кажется, что сейчас она проснется и вот, Бобби лежит рядом и улыбается, а потом они переедут в новый дом и все будет хорошо.
Ничего хорошего дальше не следует. Ее силой сажают на ближайшие скамейки в холле, она только смотрит глупо на этот крестик в руках и думает, что сейчас придет Бобби и разберется со всем, все исправит и станет опорой.
Но этого не происходит. Сознание подсказывает: он больше не станет опорой для нее, он вообще больше не сможет никого поддержать или помочь, потому что его больше нет. Нет больше человека Бобби Неша, великого и известного в некоторых кругах капитана 118 прославленной части, хорошего друга, верного супруга и веселого отчима.
Слезы обжигают. Они катятся произвольно, она даже остановить их не пытается, смысла нет. Смысла теперь нет нигде.
Из слишком глубоких мыслей ее выводит осторожное прикосновение к плечу. Афина резко поднимает глаза, сжимая крестик в руке сильнее, будто знает, что сейчас его захотят отнять, как последнее от мужа. Но вместо медперсонала, перед лицом Мэй. У нее тоже заплаканное лицо, чуть опухшие глаза и такие же как у Бака дрожащие руки.
- Мама… - ее голос дрожит, а слышимость на грани шепота.
- Я… Бобби, он… - а потом происходит извержение вулкана внутри Афины. Чувства находят долгожданный выход, сознание проясняется достаточно, чтобы полностью осознать всю серьезность и необратимость ситуации, они разрывают на большие куски груди и сердце, обливая их кровью. Такой липкой и горячей, прямо как смерть, не отступающей от цели.
Ее обнимают множества рук, окружая со всех сторон. Они не дают ускользнуть в глубокие дремы и не потеряться среди мыслей.
- Мне жаль, мне очень жаль, сержант Грант, - говорит полковник, низко опуская голову. – Ваш муж был героем, заслуживающем всеобщее уважение.
Был… он был, но почему-то никто не принимал его, когда он есть.
И это больно. Внутри слишком больно и скрипуче.
- Поехали домой, прошу… - она тихо умоляет кого-то. Множество пожарных рядом, но ей не хочется видеть никого. Ей хочется прижаться к Бобби, к горячему телу, ощутить его мышцы, стук сердца и услышать теплые слова поддержки. – Я не могу…
- Да, хорошо, сейчас, мы… - тихое бормотание раздается позади. Гарри чуть ссутулившись кому-то звонит, просит вызвать такси, помогает встать и отправится к машине. Их троицу провожают уставшие и жалостливые взгляды, прожигающие спину. Бак остается, чтобы закончить с бумагами и командой.
Дом встречает тишиной. Это даже не дом. Это место не родное, лишь съемная временная квартира, но теперь и дома больше не будет. Дом – это люди. Всегда были, есть и будут, но теперь Афина боится. Боится до темноты в глазах больше не найти такого. Не найти Бобби, она и не найдет, его больше нет и дома тоже больше не будет.
В руках остается лежать крестик. Он нагревается от рук, становится практически обжигающе горячим и жалит, призывая отпустить. Она не помнит ничего. В памяти обрывки каких-то кадров, как Мэй помогает ей пройти в спальню, помогает раздеться, стягивая рабочую куртку, кладет в кровать, накрывает одеялом и просит выпить какие-то таблетки. Афина их принимает спокойно.
Ей уже до страшного все равно.