День 8. Разящий

Ночь на острове выдалась тёплой.  Воздух наполнялся солёным запахом океана, а языки пламени, вздымающиеся к небу, отбрасывали длинные пляшущие тени на песок. И здесь, на побережье, возле этого огромного костра, ощущалось приятное тепло, исходящее от огня и пьянящего рома, что жёг горло и постепенно расслаблял тело. Джек выпил уже достаточно, чтобы полностью растечься в ленивом блаженстве, и чем больше он пил, тем шире становилась его ухмылка, тем свободнее звучал его голос. Он рассказывал истории, пел во всю силу лёгких, поднимая бутылку в воздух, словно обращаясь к самому небу. — Yo ho, yo ho, a pirate's life for me. We extort, we pilfer, we filch, and sack, Drink up, me 'earties, yo ho. Элизабет подхватила песню, смеясь, чувствуя лёгкость, словно на этот короткий миг могла забыть всё — заточение на этом острове, прóклятых пиратов, опасности, свое прошлое и даже Уилла. Она смеялась вместе с Джеком, её рука обнимала его за плечи, как будто они были старыми друзьями, что многое пережили вместе. — Чудесная песня! — воскликнул Джек, рухнув прямо на песок. Элизабет тоже упала рядом, смеясь. — Вот верну «Жемчужину», научу ей всю команду! — мечтательно с огнем в голосе произнес он, — И мы будем ее петь! — И вы станете самыми грозными пиратами Испанского Мэна! Джек приподнялся на локте и посмотрел на неё со своей обычной, почти ленивой улыбкой, но в глазах мелькнул настоящий огонёк. — Не только Испанского Мэна, цыпа. Океана. Всего мира. Поплывем, куда в голову взбредет. Вот что такое корабль. Это не просто киль, палуба, паруса. Хоть и без них нельзя… Просто корабль… «Черная Жемчужина» — это… Он помедлил, глядя в морскую даль, словно видя перед собой что-то далёкое и дорогое. — Свобода… Элизабет смотрела на него, словно видя впервые. В его словах таилось нечто большее, чем обычное хвастовство. Перед ней был человек, который потерял свою мечту, но не утратил веру в неё. Она задумалась. А что если?.. Что если действительно можно просто взять и отплыть туда, куда душа пожелает? Что если свобода не в титуле, не в положении в обществе, а в том, чтобы быть там, где хочешь быть? Невольно она вспомнила, что когда-то давно и сама мечтала об этом. — Джек… С этими мыслями она неосознанно склонила голову ему на плечо. — Тебе, верно, невыносимо сидеть здесь, как в ловушке? Он не пошевелился, только слегка усмехнулся, отчего её волосы шевельнулись от его дыхания. — О, да… правда, признаюсь, общество в этот раз куда приятнее, — пробормотал он, ловко сдвигая руку так, чтобы она незаметно оказалась у неё на плече, — И обстановка… намного лучше… Элизабет почувствовала это движение мгновенно. Внутри что-то насторожилось, словно тонкий звон предупреждения. К тому же, ее тайный план на этот вечер заключался совершенно в другом… — Мистер Воробей, — она медленно выпрямилась, чуть отстраняясь, но не резко — не показывая, что заметила его намерение. Её голос был лёгким, даже слегка шутливым, — Кажется, я ещё пока… слишком трезвая для подобных разговоров. Джек приподнял бровь, сделал невинное выражение лица и поправил усы, словно ничего не произошло. — Я согласен с тобой, цыпа. Элизабет улыбнулась едва заметно, с лёгким обещанием — не насмешка, но и не согласие. И подняла свою почти пустую бутылку. — За свободу. Джек приподнял свою. — За «Жемчужину». Стекло звякнуло в тишине. И через мгновение он уже валялся в отключке от выпитого, без чувств растянувшись на песке.

***

Утро застало остров в сплошном дыму. Высокий серый столб клубился, поднимался к небесам, растекаясь по лазурному горизонту, словно разорванный парус. Воздух был пропитан горьким запахом гари и рома. Сперва придя в себя, а затем — в полнейшую ярость за все сожженные запасы своего пойла, где-то на дальнем берегу острова, ругаясь себе под нос, гневно пинал песок капитан Джек Воробей. А на берегу, у самой кромки воды, неподвижно стояла Элизабет — пристально вглядываясь в горизонт, как воин в ожидании нападения… Минута тянулась за минутой. Белые паруса на горизонте появились ровно через час. Сначала тонкие линии на стыке воды и неба, затем очертания мачт и корпуса. «Разящий» шел острым курсом против ветра и уверенно приближался. Гладкий, быстрый корабль, созданный для боя. Латунь пушек сверкала в солнечных лучах, паруса туго набирали ветер. Он нес с собой порядок, закон… и её судьбу. Лодка, спущенная с борта, скользила по волнам, рассекая отражение утреннего солнца. Элизабет смотрела на нее, не отводя взгляда, будто могла силой воли остановить её приближение. Грудь сжало знакомое чувство — слабость, безысходность…  Но она должна быть сильной.  Она не покажет ни страха, ни смятения.  Не сейчас. Его она увидела издалека. Он стоял на носу лодки, спина выпрямлена, взгляд холоден.  Его темный военный камзол был как всегда безупречно чист даже после долгого плавания. Белый галстук затянут тугим узлом, волосы убраны и не тронуты ветром. Каждый его жест был как всегда отточен, каждое движение выверено. Он походил на статую, высеченную из мрамора — жесткого, несгибаемого, неподкупного. Он был воплощением закона, порядка, дисциплины.  Офицер Королевского флота.  Человек, которому предначертано быть её спасителем. — А вот если бы я попала на необитаемый остров?.. Как Робинзон Крузо в той моей книжке! — Тогда я надеюсь, вы будете знать, что делать… Она и подумать не могла об этом раньше. Но неужели спустя столько лет это и впрямь случилось? — Подайте мне дымовой сигнал, мисс Суонн. И обещаю, я найду вас хоть на краю света… Здесь, на берегу необитаемого острова, у самой кромки прибоя, где ветер треплет подол платья и распущенные пряди волос, а на горизонте, белым пятном в тающем свете, колышется парус его корабля — тот самый, что однажды он обещал направить за ней, если настанет беда, если она потеряется, и вот теперь, увидев дым, он пришёл, как и обещал, как будто никуда не исчезал, как будто всё ещё знал, кем он был для нее когда-то; и эта лодка теперь неумолимо приближалась, и в ней — он, всё такой же высокий, молчаливый, неуловимый, но в её груди — не облегчение, не благодарность, а глухое напряжение, стянутое нитями всех тех лет, что легли между ними, как безмолвные приговоры: десять лет тишины и равнодушия, десять лет, когда она училась вычёркивать его из сердца, вытравлять образ, стирать голос, но чем яростнее пыталась забыть, тем сильнее ждала — неосознанно, мучительно, день за днём, отказываясь от женихов, которых отец преподносил ей с деликатным нажимом, от улыбок, от мысли, что свое разбитое счастье все еще можно где-то найти; а потом он вернулся — не тенью, не сожалением, но человеком из плоти, вольным и холодным, будто всё, что было когда-то, оказалось лишь сном, будто то давнее чувство, что не покидало ее сердце так долго, и впрямь было лишь вымыслом,  искажением сознания,  помутнением рассудка… Заставляя при каждой новой встрече снова и снова вспоминать те его слова, от которых до сих пор разрывалось сердце. — Нет, мисс Суонн. Я лишь исполнял свои прямые обязанности. И не более. Заставляя её саму при виде его становиться холодной и неподступной, защищаться колкостью, отгораживаться иронией, лишь бы не дать себе дрогнуть, не дать себе раскрыться снова, не стать той глупой девчонкой, что когда-то по своей наивности поверила в чудо; но теперь, когда остров этот затих в ожидании стать ее последним пристанищем, когда смерть стала слишком реальна, а отсчет шел на часы — пришлось подавить гордость, на миг забыть обиду, и все же подать ему сигнал — и это, пожалуй, было самым горьким: не то, что он вернулся, а то, что ей всё ещё нужно его спасение, и она ненавидела себя за это, но всё же смотрела, не отводя глаз, потому что, как бы глубоко она ее ни прятала, надежда в сердце, упрямая, все еще отказывалась умирать. Раздался глухой удар весла о борт.  Они приблизились. Еще несколько гребков, и в сопровождении двух своих солдат, он сойдет на берег. Она закрыла глаза, ожидая, когда эти холодные, твердые оковы вновь против воли сомкнутся на её сердце, вновь заставляя быть с ним грубее, жестче, чем ей бы того хотелось. По лазурному небу ползли легкие облака, и волны лениво перекатывались о тёплый песок, как будто само море выдыхало с облегчением, заметив его белые паруса. Элизабет стояла на берегу неподвижно, словно сама стала частью пейзажа — тонкой вертикалью одиночества на краю воды.  Сердце застыло в груди, когда он ступил на берег. Он шел к ней навстречу, медленно, как будто боялся спугнуть тишину. Он шел к ней — не спеша, но решительно, как человек, преодолевший немало расстояний, не столько в милях, сколько в годах и решениях. Его силуэт, отливающий золочёным отблеском в полуденном солнце, казался почти нереальным. Высокий, прямой, с тем самым суровым выражением, каким она запомнила его в день самой первой встречи. Море шумело мягко, убаюкивающе, и в этом покое было что-то невыносимо чуждое её дыханию — неровному, оборванному, как шаг по щебню. Она смотрела, как он приближается, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Словно что-то давно забытое и неосторожно затоптанное вдруг вздрогнуло под кожей. Он был всё тот же — и совсем другой. Резче очерчен, будто выточен временем. Суровый. Чужой. Но шаг его был знаком, голос — даже не услышанный ещё — звучал в памяти так ясно, будто ни дня не прошло с тех самых пор. Лицо его, осунувшееся, напряжённое, появилось на фоне слепящего неба, и в какой-то миг — она не хотела, но всё же увидела это — в его взгляде что-то дрогнуло.  Тепло? Волнение? Глупости. «Нет, мисс Суонн. Это всего лишь мои обязанности и не более» Те слова прозвучали в голове вновь, хлёстко, будто ветер швырнул их прямо в лицо. Горечь всплыла во рту. Сколько лет прошло? И всё равно — не забылась ни интонация, ни холод, ни то, как тогда в одночасье всё в ней оборвалось. Она смотрела на него и ощущала, как внутри вьётся что-то живое и яростное, но давила это с ожесточением. Любовь? Восхищение? Жалость? Пусть сгорит всё это. Она будет камнем. Стеной.  Пусть теперь он догадается сам, если сумеет. Она подняла подбородок. Замерла, будто была выточена из мрамора. Пусть бы сердце разрывалось, но не дрогнет ни один мускул. Она не позволит. Не сейчас. Он подошёл ближе — ещё шаг, и можно будет протянуть руку. Он этого не сделал. Не сделала и она. Между ними остался лишь воздух — плотный, напряжённый, как струна перед разрывом. И плеск воды затих, оставив в тишине лишь шорох ветра в листве. — Вы в порядке, мисс Суонн? — спросил он негромко, сдержанно. Элизабет кивнула, будто машинально. — Да. — ответила она с сухой учтивостью. — Благодарю вас, коммодор, я в полном порядке. И, как обычно, хотела было бросить что-то еще… «Право же, не стоило вам так торопиться. Уверена, в городе у вас было достаточно других, более важных обязанностей, чем спасение моей скромной персоны.» Но отчего-то не смогла. Когда он подошёл ближе, и взгляд его задержался на царапине на её щеке. — Сожалею, что не смог успеть сюда быстрее. Сердце её дрогнуло. Сжалось. И билось так быстро, но лицо оставалось непроницаемым. — Не стоит, сэр... Он задержал дыхание на полувдохе, и молчание повисло в воздухе, натянутое, как парус перед бурей. Но метнувшись куда-то ей за плечо, взгляд его в миг помрачнел, черты лица заострились, словно тень прошла по ним. Элизабет почувствовала движение позади себя. — Коммодор! Как же приятно видеть вас снова. Честно, я уже начал беспокоиться, что вы позволите мисс Суонн провести тут остаток своих дней в моей прекрасной компании. Джек протянул ему руку с улыбкой, но взгляд коммодора заметно потемнел. Тот коротко кивнул своим солдатам, те сорвались с места, и почти сразу же раздался звук натягиваемых веревок и приглушенный возмущенный возглас: — Ай-ай, ну зачем так грубо? Я ведь никуда не убегу. Хотя, признаться, мысль была… Джек картинно застонал, когда солдаты выкрутили ему руки и повели к лодке, но коммодор даже не моргнул, не взглянул на него. Линия рта его напряглась, спина выпрямилась еще больше, и, казалось, даже воздух вокруг него стал холоднее. Он не сводил глаз с Элизабет, смотрел взглядом жестким, тяжелым, вопрошающим. Она выдержала этот взгляд. Не сказала ни слова. А он, казалось, больше ничего и не ждал.

***

Вода вокруг лодки была спокойной, отражая свет полуденного солнца в длинных, расплывчатых дорожках. Остров медленно удалялся, темный силуэт на фоне лазурного неба, и с каждым мгновением его очертания становились все менее различимыми. Еще недавно он был ее тюрьмой, а теперь превратился в мираж, в воспоминание, в нечто, что могло бы существовать только вне реального мира. Элизабет сидела спиной к носовой части лодки, напротив неё — Джек со скованными руками, а по бокам от него — двое солдат, державших его под локти. Как только он чуть подался вперёд, чтобы что-то ей сказать, один из них тут же резко одёрнул его, с силой сжав плечо. — Без разговоров, пират. Джек лишь приподнял брови и повернул голову к Элизабет с преувеличенно-обиженной миной. Она коротко вздохнула и жестом велела солдатам отпустить его. — Всё в порядке. Стражники неохотно ослабили хватку, но остались настороже. Джек потёр плечо, не скрывая ухмылки, и лениво протянул: — Если позволите, мисс Суонн. Все хотел вас спросить… Никогда бы не подумал, что юная леди из высшего света знает наизусть старые пиратские песни. И, в особенности, мою самую любимую. Могу я полюбопытствовать, откуда? Элизабет чуть напряглась, но быстро взяла себя в руки. — Уже не помню… — произнесла она чуть тише, отводя взгляд, — Просто… услышала где-то и все. Джек какое-то время пристально разглядывал её лицо, явно о чём-то размышляя, негромко напевая себе под нос: — Yo ho, yo ho, a pirate's life for me. We extort, we pilfer, we filch, and sack, Drink up, me 'earties, yo ho… Но затем его взгляд медленно сместился ей за плечо. Губы тронула лёгкая ухмылка — не издёвка, не привычная бравада, а что-то другое, словно он что-то понял. Элизабет ощутила перемену в его взгляде и, следя за его взглядом, обернулась. Но увидела только спину коммодора. Он стоял неподвижно в носовой части лодки, не меняя позы, но что-то в его облике изменилось. Голова была чуть опущена, плечи напряжены, а пальцы рук, сцепленные за спиной, едва заметно двигались. Что-то в этом было странным. Он молчал. С того самого момента, как они покинули берег, он не проронил ни слова. Элизабет неизменно чувствовала его присутствие за спиной — твердое, неподвижное, как сам корабль впереди. Она не смела больше обернуться, но знала: он стоит прямо, с идеальной выправкой, сцепив руки за спиной, глядя на приближающийся «Разящий», а может, и вовсе — в пустоту. Она же смотрела на воду, но мысли ее были совсем не о море. Они плыли в лодке, и весло мягко рассекало воду, как нож ткань, а корабль, всё ещё далекий, рос в дымке, становясь реальнее с каждым гребком — и в этой зыбкой тишине, где мерное шороханье моря заглушало всё лишнее, она вдруг осознала, что так и дала ему ответ. — Это повышение заставило меня осознать, какая еще цель стоит передо мной. Брак с достойной девушкой. Вы достойная девушка, Элизабет. Слова, сказанные им в тот день, прозвучали ровно, почти равнодушно, будто речь шла не о будущем, не о судьбах, а о чем-то деловом — как можно более отстранённо, холодно, глядя в сторону, не удостоив её даже взглядом.  Разумеется: ведь все это не иначе как очередная инициатива отца, ещё один политический союз, продуманный до последней запятой. И он просто подчинился, без особого желания, без эмоций, невозмутимо. А она… она была глупа — не по-девичьи наивна, а беззащитна перед тем, что прятала от всех, в том числе и от себя: годы, прожитые в ожидании, в бессонных ночах, когда она глушила всхлипы в подушку, в притворстве, будто всё в порядке, будто сердце её не знает, по чьей вине оно больше не верит в тепло. И вот теперь — эта сделка, что делала еще больнее. Но если он и впрямь видит в ней не более чем выгодную невесту, блестящую фамилию, очередную звезду на груди, за которую не стыдно поставить подпись, — что ж, пусть будет так. Пусть это станет не капканом, а щитом. Пусть сыгранная покорность обернётся выкупом — не за её чувства, не за иллюзии, которые давно погребены под болью, а за нечто по-настоящему важное: за чужую жизнь, за искупление, за то, во имя чего, быть может, ещё стоит жертвовать собой. И с этой мыслью, такой трезвой, такой жестокой, как лезвие на коже, она смотрела теперь прямо перед собой, не позволяя себе дрогнуть, когда настанет момент, — потому что теперь, в этом зыбком полусвете между берегом и кораблём, в ней осталась лишь решимость. Подойдя вплотную к борту «Разящего», лодка качнулась. С корабля послышался голос: — Элизабет… Милая, это и правда ты! Слава Всевышнему! Девушка закрыла глаза.  Они были на месте.

***

Она помнила этот корабль слишком хорошо, словно и не минуло с тех пор десять лет. Словно это было вчера. Над головой снова возвышались эти позолоченные мачты и белоснежные паруса. «Разящий» — гордость королевского флота, как не уставали называть его в городе. Но его бело-золотой корпус был и правда словно вырезан из самого солнца, а паруса, наполнившиеся слабым ветром, напоминали гигантские крылья. Он был неподвижен, как гранитная крепость, и в его идеальных линиях, в каждой мачте, каждом отблеске света на лакированных бортах чувствовалась та самая незыблемая дисциплина, которой жило все в этом мире.  В мире, который она так долго пыталась отвергнуть.  В который неумолимо возвращалась сейчас. — Элизабет! Как только она очутилась на палубе, отец торопливо шагнул вперёд, его лицо казалось усталым и осунувшимся, словно все эти дни, что его дочери не было в городе, он не сомкнул глаз, и в его взволнованном голосе слышалось теперь невероятное облегчение и счастье. Он схватил её за руки, пристально осмотрел, словно не веря, что она действительно здесь, живая и невредимая. Затем, не сдержавшись, крепко прижал дочь к себе. — Дитя моё… — прошептал он, его голос дрожал. — Ты не представляешь, через что я прошёл, пока не узнал, что ты нашлась… — Всё хорошо, отец. — Элизабет прижалась щекой к его плечу, впервые за долгое время почувствовав себя в неволе. Когда он наконец отстранился, его взгляд упал на Джека Воробья, которого двое солдат по-прежнему держали под локти. Выражение счастья на лице губернатора сменилось холодной настороженностью. — Снова он! Что он сделал с тобой, дорогая? По его вине вы оказались на этом острове, не так ли? — спросил он обеспокоенно. Вопрос застал ее врасплох, Элизабет напряглась всем телом. — Нет, он… Мы… — пыталась что-то ответить она, но поймав уверенный взгляд Воробья тут же поняла, что и выдумывать ничего не нужно, — Он спас мне жизнь, отец. Снова. Губы Джека тронула благодарная улыбка.  Губернатор же смерил его суровым взглядом. — Что ж. Я разберусь с этим человеком позже, — сказал он твёрдо. — Сегодня же, как только мы прибудем домой. Элизабет вздрогнула и подняла на него глаза. — Как… домой? Ответа не последовало. Элизабет обернулась.  В окружении солдат, опустив взгляд, коммодор молча стоял в стороне. Челюсть его была напряжена, а руки за спиной сжаты в замок. — Ваш приказ, коммодор? — раздался голос одного из офицеров. — Что? Нет, подождите! — вырвалось у Элизабет, — Уилл в плену у пиратов! Ему грозит опасность! Если сейчас возьмем курс на Исла-де-Муэрте, мы еще можем успеть вовремя. Коммодор медленно поднял голову, посмотрел на губернатора, на Элизабет, а затем ровным голосом, не дрогнув ни на миг, произнёс: — Курс на Порт-Роял. С якоря сняться, поднять паруса! — Но мы должны спасти Уилла! — Элизабет шагнула вперёд, сжимая кулаки, пока команда принималась за работу, и корабль уже начинал свой размеренный ход. — Нет! — голос отца чуть дрогнул, но был исполнен решимости. — Ты спасена. Нужно вернуться в Порт-Роял немедленно, а не гоняться за пиратами. — Но он погибнет, отец! Губернатор обернулся, на его лице отразилось искреннее сожаление, но взгляд оставался твёрдым. — Да, его участь прискорбна… Впрочем, как и его решение стать пиратом. Элизабет замерла, потрясённая. — Все ради меня! Ради моего спасения, пойми… Она не договорила, но все вокруг словно поняли, о чём идёт речь. Коммодор, всё это время стоявший чуть в стороне, вдруг едва заметно напрягся. Его взгляд изменился, будто он услышал нечто новое, заставившее его пересмотреть ситуацию. — Я… возьму на себя смелость прервать вас. Джек, наблюдая за его реакцией, тут же уловил момент.  С лёгкой ухмылкой, растягивая слова, он подался вперёд: — Скажу как специалист: после сражения у Жемчужины был крен до шпигатов. Она вряд ли разовьет большую скорость. Он пел своим обычным интригующим голосом, желая заманить их на свою сторону обещанием наживы. — Задумайтесь. «Черная Жемчужина». Грозный оплот пиратства на Карибском море. Воспользуйтесь шансом, а? Однако взгляд его все больше и больше терялся, возможно впервые встретив пред собой такую железную стену: в ответ коммодор лишь чуть прищурился, но его лицо оставалось непроницаемым. — Я помню о том, что служу другим, мистер Воробей, а не самому себе, — отчеканил он ледяным голосом и, развернувшись, направился вверх по лестнице в сторону штурвала. Элизабет сжала пальцы так сильно, что ногти больно впились в ладони.  Бесполезно.  Она уже пробовала все — уговаривала, взывала к логике, умоляла, даже кричала. Но отец лишь покачал головой, упрямый в своем решении, а коммодор как всегда оставался непоколебим, не поднимая на нее и взгляда. Но время уходило безвозвратно. Уилл с каждой минутой приближался к неминуемой гибели. И если «Разящий» сейчас возьмёт курс на Порт-Роял… Единственный козырь, что у нее оставался, — тот, к которому она до последнего не хотела прибегать. Мысль об этом глухим эхом отдавалась внутри, вызывая странное, неприятное ощущение. Но сейчас размышлять было некогда. Элизабет глубоко вдохнула, подавляя дрожь в голосе, и решительно шагнула вперед: — Коммодор, умоляю, сделайте это. Для меня. Как подарок на свадьбу. Её слова повисли в воздухе, вызвав мгновенное напряжение. Замерев на верхней ступени лестницы, он не оборачивался. В глазах губернатора вспыхнуло изумление. Джек приподнял брови, на мгновение потеряв свою обычную насмешку. Солдаты застыли, переглянувшись. Секунды тянулись мучительно долго. — Элизабет… — голос отца стал непривычно осторожным, — Ты… приняла предложение коммодора? Чуть опустив голову, тот все же обернулся, наконец встретившись с ней взглядом. И Элизабет хотела ответить, но слова застряли где-то в горле, вместе со сбившимся дыханием.  Сама того не понимая, спустя столько лет на этой палубе под этими белыми парусами — она вновь смотрела на него снизу вверх, затаив дыхание. Смотрела только на него. Отчего-то вновь не в силах отвести глаз. Он молчал. Его взгляд был неподвижным. Элизабет ожидала чего угодно — удовлетворения, торжества, сдержанной радости за наконец столь удачно заключенную сделку.  Но в этом взгляде не было ни одного из этих чувств. Он просто молчал. Так, словно не мог поверить в услышанное. И в этой тишине было что-то невыносимое. Элизабет ощутила, как что-то надломилось внутри нее самой. Все слова, все условия, которые она собиралась объявить, замерли на губах. Впервые в жизни она так ясно и точно знала, что именно чувствует. — Да, — лишь ответила она, и голос больше не дрожал. Мгновенно оправившись от удивления, Джек засиял широкой улыбкой: — Ах, свадьба! Обожаю! Налить всем по чарке! Коммодор повернул к нему голову, и Джек моментально замер: — Я знаю, — добавил он с обреченной улыбкой, протягивая вперед руки, — «Заковать его», да? Более не удостоив его и взглядом, сцепив руки за спиной, коммодор медленным шагом спускался к подножию лестницы. — Мистер Воробей, — объявил он, кивнув в сторону солдат, — Эти господа проводят вас к штурвалу, и вы укажете нам путь к Исла-де-Муэрте. Дальнейшую часть плавания вы проведете, размышляя о смысле выражения «нем, как могила». Мои слова вам ясны? Ухмылка на лице Джека медленно угасла. Он вздохнул и театрально поклонился. — Яснее ясного. С притворной покорностью он позволил солдатам увести себя, бросая напоследок дразнящую ухмылку. Элизабет лишь молча следила за ним, пока тот не скрылся за спинами охраны. — Коммодор, — губернатор сделал шаг вперед, его голос прозвучал негромко, но в нем сквозило беспокойство. — Я должен поставить под сомнение… разумность этого решения. Тот обернулся, его осанка оставалась безупречной, но что-то в лице стало жестче. — При всем уважении, губернатор… — он замолчал на мгновение, словно подбирая слова, а затем продолжил: — Мистер Тернер — подданный Британской короны и, следовательно, находится под моей защитой. Стоя чуть поодаль, Элизабет смотрела на него, и не могла поверить своим глазам. Впервые за все эти годы ей казалось, что она видит пред собой того самого человека, что знала когда-то. Губернатор нахмурился, но не смог найти веских аргументов против. — Пожалуй, вы правы, — с неохотой признал он. Затем его взгляд смягчился, и, посмотрев на Элизабет, он добавил уже тише, почти умоляюще: — Позаботьтесь о ней. Коммодор коротко кивнул, принимая на себя эту обязанность, затем повернулся к девушке. Она поколебалась лишь мгновение, а затем осторожно, почти бережно, взяла его под руку. Когда они подошли к борту, Элизабет заметила, как он на мгновение задумался, прежде чем заговорить. — Элизабет… мисс Суонн, — начал он, но в его голосе звучало нечто, чего она не ожидала услышать. Он явно нервничал, — Меня тревожит мысль о том, что ваш ответ… возможно, был не вполне искренним. Она удивленно взглянула на него, но его лицо оставалось непроницаемым. — Я бы не дала своего слова необдуманно, — ответила она спокойно. — Я понимаю, но… — он слегка сжал руку в кулак, словно подтверждая сказанное, — Но разве мне не позволено надеяться, чтобы вы дали его без всяких условий? И она замерла на долю секунды, вглядываясь в лазурный горизонт. — Это не условие. А лишь просьба, — тихо ответила она, чувствуя наконец возможность быть с собой и с ним откровенной, — Ваш ответ не изменил бы моего. И вдруг ощутила на себе его взгляд.  Он посмотрел на неё пристально, почти недоверчиво, словно на мгновение усомнился в реальности её слов. В этом взгляде не было ни упрека, ни осуждения, но и торжествующей радости, которую она ожидала увидеть, тоже не оказалось. Только внимательность, скрытое напряжение… и нечто ещё. В груди странно потеплело, и прежде, чем она успела осознать этот отклик, она добавила, тише, мягче: — Вы достойный человек, Джеймс... И собрав все свое мужество, Элизабет все же решилась взглянуть ему в глаза. И увидела вдруг невозможное: как смягчился его взгляд, когда он смотрел на нее, как его обыкновенно серьёзное лицо осветилось лёгкой, едва заметной улыбкой. Она вспыхнула неожиданно, почти застенчиво, искренне, и даже счастливо.  Той самой, что запомнилась ей когда-то давно. Мгновение, короткое, как вспышка света на горизонте, но что-то внутри неё дрогнуло. Это лицо, всегда сдержанное, всегда собранное, вдруг обрело тепло, какое-то человеческое, живое. Элизабет замерла, сердце забилось чуть быстрее. Но всего через секунду всё исчезло. Военная выправка вернулась. Плечи расправились, губы снова сомкнулись в привычную твёрдость, словно прошлый момент был не более, чем игрой света на воде. — Что ж, хорошо, — сказал он, голос его вновь стал ровным и бесстрастным, — Прекрасно… Превосходно.

***

Корабль мягко покачивался на волнах, но Элизабет почти не замечала этого. В коридоре корабля было тихо — так тихо, что даже слышно, как за стенами шелестит море. Свет фонаря мягко упал на его плечи, когда они достигли входа в ее каюту. Отточенным жестом коммодор галантно открыл перед нею дверь, приглашая войти внутрь. Но она замерла на пороге, не решаясь сделать шаг. В её голове всё ещё звучали слова, которые она только что произнесла, ее согласие, её собственный голос — чуть чужой, будто принадлежавший кому-то другому. Неужели это в самом деле случилось? Она бросила на него короткий взгляд. Коммодор стоял рядом, прямой, собранный, вновь с тем же невозмутимым выражением лица, будто разговора несколькими минутами ранее никогда не происходило. — Вы кажетесь удивленной, мисс Суонн, — коротко сказал он, не глядя на нее, — Могу я узнать причину? — Простите меня, коммодор, возможно, мне лишь показалось… — она немного замялась, прежде чем продолжить. — Но право, никак не ожидала, что мое согласие вас обрадует. Чуть помедлив, он поднял на нее взгляд. На лице — то самое выражение, к которому она давно привыкла: безупречное спокойствие, выверенная дистанция. — Разумеется, — ответил он безупречно ровно, спокойно. — Союз наш вполне разумен. Ваш отец будет спокоен, а я, полагаю, сумею обеспечить вам надёжное положение в обществе. Эти слова прозвучали как холодный приговор. Она вслушалась в них — и сердце невольно сжалось от разочарования. Всё было правильно, как всегда у него. Правильно, благородно, и совершенно безжизненно. — Положение в обществе… — произнесла она тихо, стараясь не дать голосу дрогнуть. — Вы правы. Всё очень разумно. Надеюсь, сэр, эта сделка действительно окажется для вас столь выгодной, как вы полагаете. Она не сводила глаз с его лица, пытаясь уловить хоть малейшее движение — что-то человеческое, живое, то, что когда-то казалось ей бесспорным. Но коммодор оставался тем же, каким всегда — собранным, безупречно вежливым, недосягаемым. И она почувствовала, как между ними снова выросла та самая тишина — та, что длилась вот уже десять лет. — Убежден в этом, — сказал он наконец, и затем чуть склонил голову и, развернувшись, направился к выходу. — Как бы то ни было, я… — собравшись с духом, произнесла Элизабет, — Я все же должна поблагодарить вас. И после этих слов он вдруг замер на месте. Обернувшись, он посмотрел на неё как-то иначе, с непониманием. И подойдя к нему чуть ближе, она добавила почти шёпотом, будто боясь разрушить хрупкий покой между ними: — За то, что вы… согласились помочь. Ради него. Ради Уилла, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — Вы даже не представляете, как это для меня важно. Он не ответил. Лишь взгляд его стал вдруг чуть темнее, и будто в нём наконец промелькнула искра. Плечи выпрямились, рука медленно сжалась на перчатке — это движение выдало его больше любых слов. Она чувствовала, как он борется с чем-то — с желанием сказать, с раздражением, с собой. Наконец он сдержанно кивнул, отступил на шаг, повернулся к выходу. На секунду ей показалось, что он уйдёт, ничего не сказав — как всегда. Но уже стоя спиной, он замер. И в этой паузе воздух будто натянулся между ними, как струна. — Значит… всё это — ради него, — сказал он тихо, и в его голосе впервые дрогнула нота, не похожая на спокойствие. — Прекрасно. Она не ответила. Не успела. Он почти сразу собрался, выпрямился ещё строже, словно слова были лишь случайной оплошностью. И, не обернувшись, быстро вышел — уверенно, решительно, как человек, которому нельзя позволить себе быть слабым. А Элизабет осталась стоять, глядя ему вслед, и сердце её билось неровно. Всё было сказано хладно.  Но в том коротком дрожании голоса — в одном-единственном сбое — она услышала больше, чем за все годы молчания.

***

Вечер выдался безветренным, и море, гладкое, как полированное стекло, отражало серебристый свет загорающихся звезд. В его темных водах размытым пятном дрожал силуэт корабля, чьи мачты тянулись ввысь, словно колонны древнего храма. Холодный морской воздух пахнул солью и сыростью дерева. Темная гладь воды расстилалась вокруг корабля, сливаясь с горизонтом, где, казалось, не было ни земли, ни неба — только безграничная пустота, тьма, в которой терялись мысли. Одетая в красный солдатский камзол, Элизабет медленно вышла на палубу, глядя вперед невидящим взглядом. Скрипели снасти, паруса лениво трепетали на легком ветру, «Разящий» двигался плавно, размеренно, будто сам был воплощением порядка. Гордость Королевского флота, образец совершенства британского судостроения — так о нем всегда говорили в городе. Его корпус, покрытый свежей краской, отливал чёрным лаком, а золотая отделка на корме сияла в свете фонарей, будто вызов любой буре. Отшлифованная палуба была чистой до безукоризненности, так, что даже шаги гулко отзывались по доскам, не находя ни одной неровности. Линкор, мощный и неприступный, словно сама империя, которую он защищал. Совсем не то, что «Чёрная жемчужина». Элизабет закрыла глаза. Тот, кто хоть раз видел легендарный пиратский корабль, никогда бы не спутал их. «Жемчужина» была хищной, гибкой, созданной для скорости и нападения. Её тёмный силуэт будто бы сливался с ночной тенью, исчезая в темноте, оставляя после себя только жуткий звон цепей и приглушённый хохот призрачного экипажа. У неё была душа… настоящая… а у «Разящего» — лишь долг. Она смотрела в темнеющую даль и словно вновь видела там очертания призрачного пиратского галеона. Где-то в глубине памяти еще было слышно, как порывы ветра бились в рваные черные паруса, как глухо и низко гудело в трюме, как «Жемчужина» мчалась вперед, не ведая ни страха, ни оков. Там, на палубе того корабля, она чувствовала себя частью этого хаоса, этой живой, дышащей стихии. Тогда, хоть и пленница, на грани жизни и смерти, но она была ближе к свободе, чем когда-либо в жизни. Но теперь… Ночь не отвечала… Только ветер чуть крепче рванул за воротник. Где-то позади на корме, за штурвалом, послышались голоса. — Вы знаете, коммодор, порой я думаю, что был рождён для морей. Но потом вспоминаю, что я вообще-то не верю в судьбу. Джек. Элизабет медленно повернула голову в сторону кормы. — Однако любопытный у вас склад ума, — ответил низкий, ровный голос коммодора, — Надеюсь, что и память не подведет, и мы прибудем вовремя. — Моя память мне еще не изменяла. Должен сказать, с отцом мы видимся не часто, но в этот раз при встрече будет, о чем поболтать. Вот он удивится, когда узнает, что тот хилый мальчишка, что он когда-то вытащил из пучины, сделал столь блестящую карьеру… — Не понимаю, о чем вы. Следите за курсом, будьте так добры. Сокрытая мраком, она замерла, вслушиваясь. На палубе царила ночь, прерываемая лишь приглушенными шагами вахтенных и мерным скрипом дерева. И двух голосов — резкого, сдержанного, наполненного холодным металлом, и другого — ленивого, с оттенком вечной насмешки. Элизабет стояла в тени мачты, скрытая за сложенными парусами. Она не должна была быть здесь, но не могла заставить себя уйти. Сердце билось быстро, она сдерживала дыхание, как могла, вслушиваясь в разговор у штурвала. И чуть подняв голову, она смогла увидеть их. — Так что я всё ещё здесь делаю, коммодор? — протянул Джек, покачиваясь у штурвала, будто корабль плыл не по воде, а в облаках, — Я же дал вам свой компáс. Был уверен, что человек, столь сведущий в морской навигации, справится и без помощи «самого жалкого пирата из всех, о которых он когда-либо слышал». Голос его хоть и казавшийся серьезным, не был лишен насмешки. Коммодор стоял рядом, прямая осанка выдавала напряжение, которого обычно в нем не было. Он не спешил отвечать, но в конце концов заговорил: — Толку мне от него. Я уже говорил вам: он неисправен. Джек усмехнулся и лениво провел пальцами по деревянной поверхности штурвала. — Мой компáс в порядке, — он обернулся через плечо и, прищурившись, взглянул на офицера, — Если только для вас нет чего-то… более ценного и желанного, чем сотня пленных пиратов и всё золото Исла-де-Муэрте. А? Коммодор промолчал, глядя прямо перед собой.  Но спустя мгновение едва заметно опустил голову. Джек усмехнулся шире, подбросил в ладони флягу с ромом, сделал глоток. — Ах, так я и знал… Прекрасно… — Закрой рот, — резко оборвал его Джеймс. — Как прикажете, — Джек прижал руку к груди, будто давал клятву. — Кстати, поздравляю вас с помолвкой. Блестящая партия, на самом деле. Ваша будущая миссис Коммодор — женщина редкостная. Хотя… как бы это сказать… выглядит не слишком счастливой. Смекаете? Коммодор метнул в него ледяной взгляд. — Заткнитесь, Воробей. Выполняйте приказ молча, или предпочитаете провести ночь за решеткой? Джек сделал обиженное лицо, но уголки его губ тут же дрогнули в ухмылке. — Я всего лишь отмечаю очевидное. Хотя, скажу честно, я несколько разочарован. Столько лет, а ты так и не нашёл в себе смелости сказать ей всю правду. Норрингтон резко обернулся, его ладони за спиной сжались в кулаки. — Какую правду? Элизабет задержала дыхание. Джек качнул головой, ухмыляясь, словно взрослый, наблюдающий за упрямым ребёнком. — Ох, коммодор… Ты же военный человек, а не актёр. У тебя всё на лице написано крупными буквами, даже попугай моего боцмана бы догадался. Но ты держишь всё при себе, потому что честь, долг, правильность… Чушь собачья. — он откинул голову назад, — Но если ты на это не способен, могу сказать я. Окажу тебе услугу, так сказать. С меня не убудет, и вообще… Резкий звук стали разрубил ночную тишину. Элизабет вздрогнула. Рука Джеймса уверенно сжимала эфес обнаженной шпаги с лезвием у самого горла пирата. — Не вздумай, если жизнь дорога, — низкий, угрожающий голос, полный сдерживаемого гнева. Джек замер, затем хмыкнул. — О! Так это правда? Так я и знал! Лишь хотел убедиться. Коммодор стиснул зубы. — Будь ты проклят… Я поклялся казнить всех пиратов до одного. Благодари мисс Суонн, что для тебя я пока делаю исключение. Но скажешь ей хоть слово — и тебе уже ничто не поможет. Джек ухмыльнулся, качая головой. — Громкие слова, коммодор. Убить меня ты можешь, хоть сейчас, но кто же тогда доведёт вас до Исла-де-Муэрте? Сдается мне, у тебя нет выбора. Пауза повисла в воздухе тяжелым дамокловым мечом. — Черт… Чего ты хочешь? — У меня лишь одна цена, — усмехнулся Джек, — свобода. Сердце Элизабет пропустило удар. Джеймс молчал долго, прежде чем ответить. — Этого не будет. Ты пират. Закон обязывает меня свершить правосудие. С этим я ничего не могу сделать. Джек фыркнул. — Можешь. Старина Гиббс как-то проболтался, что ты... — Это было исключение, — отрезал коммодор, — И не более. — Исключение, что лишь подтверждает правило. И лишь доказывает, что ваше хваленое правосудие, порядки, законы — все это глупая брехня. Ты и сам в это не веришь, но всю жизнь занимаешься лишь тем, что сам себе врешь. Черт знает, зачем тебе это. Молчание. Долгое. Наконец, тяжёлый, сдавленный выдох. И шпага вернулась в ножны. Джек лишь усмехнулся. — Ну а я подобным не страдаю. Для меня важна лишь одно на свете. Свобода. И какая ирония — так сошлись звезды, что именно вы можете дать мне ее. — Чёрт… Но намотай себе на ус: откроешь рот, и сделке конец. Я сам все скажу ей. Когда настанет момент… — Спокойно, коммодор. Я лишь говорю очевидное, если ты сам так слеп, что этого не видишь. — Чего? Джек усмехнулся, но радость в его голосе была тихой, почти невидимой: — «Когда настанет момент.» Я всегда говорил: лучше сделать один раз вовремя, чем два раза правильно. А между тем, пока ты тянешь время, Исла-де-Муэрте уже не за горами, смекаешь? И ты потеряешь гораздо больше, если будешь и дальше… — Это не твоего ума дело, уяснил? — отрезал Джеймс, — Дай слово, что будешь молчать. Джек приложил руку к груди, склонил голову, словно давал рыцарский обет. — Как скажешь. От меня она не узнает, даю слово капитана. Теряясь в догадках и сомнениях, вглядываясь в фигуры на палубе, Элизабет сжала пальцы. Коммодор коротко отдал приказ солдатам, развернулся и быстрым шагом ушёл, даже не взглянув в сторону Джека.  В его движениях, обычно четких и спокойных, было что-то неправильное, что-то слишком резкое, будто он хотел уйти не от пирата, а от самого себя.