День 9. Исла-де-Муэрте

Звезды застыли над морем, едва освещенным скудным лунным светом. «Разящий» приближался к месту назначения, и очертания знакомого острова медленно проявлялись в темноте. Высокие скалы, словно призрачные стражи, поднимались из воды, окутанные туманом. Ни звука, ни движения — только удары волн о камни, только холод, проникающий в самое сердце. Элизабет стояла у борта, всматриваясь в черноту впереди. Дрожь пробежала по её телу, шрам на ладони отозвался тупой болью — воспоминания нахлынули с новой силой. Из синеватой дымки темной тенью на фоне мерцающих волн вырисовывалась вдалеке «Черная Жемчужина». Острые, хищные мачты пронзали небо, словно когти древнего чудовища, пробудившегося ото сна. Паруса, чернее самой ночи, висели тяжелыми, почти неподвижными полотнами, пропитавшимися соленым ветром и давними грехами. Судно казалось живым — беззвучно покоилось на воде, будто следило за своей добычей, выжидало, затаив дыхание. Элизабет сжала руки на деревянном поручне, чувствуя, как кожа натягивается на костяшках. Сердце билось гулко. Но не от страха. Она закрыла глаза. В груди кольнуло болезненно, глухо. Если бы она не солгала о том, кто она… если бы сразу нашла другой выход… Разве тогда они не спаслись бы? Разве не она сама привела их к этому? Элизабет вздохнула. Мысли невольно возвращались к сегодняшнему разговору в коридоре корабля. К тому ледяному взгляду. К чуть дрогнувшему голосу. И вот по злой иронии… ей пришлось вновь промолчать. Вновь солгать, скрыв всю правду — ради того, чтобы снова оказаться здесь. — Всё ещё не доверяешь мне, цыпа? — лениво протянул знакомый голос где-то совсем рядом. В паре шагов от нее у борта стоял Джек, притворно всматриваясь в горизонт. Он даже не повернул головы, когда она подошла ближе. — Ты не сказал ему о проклятии, — тихо проговорила она. — Заметил, что и ты промолчала. По той же причине, полагаю. Элизабет прикусила губу. — Он не стал бы рисковать, — сказала она, глядя вдаль. Джек бросил на нее быстрый взгляд, усмехнулся. — Ты могла бы его напоить. Она резко повернулась к нему, но он лишь поднял руки в притворно мирном жесте. — Не пойми меня неправильно, дорогая. Я уважаю человека, что готов пойти на всё ради своей цели. Элизабет вздохнула. Она знала, что поступает жестоко. Но… — Это же… нечестно… — Бывают, мисс Суонн, в жизни ситуации, когда цель должна быть достигнута. Достигнута любой ценой. — Ты умный человек, Джек, — медленно сказала она. — Но я не до конца тебе доверяю. Джек наклонил голову, оглядел её с лёгкой насмешкой. — Два сапога пара, дорогая, — пробормотал он, делая широкий жест рукой, словно указывая на них обоих. Но прежде чем он успел сказать еще что-то, шаги за их спинами заставили её замереть. — За мной, Воробей, — сухо произнёс коммодор, кинув пирату его компас. Джек поймал его в воздухе, бросил на неё короткий, едва заметный взгляд через плечо и исчез в темноте. Коммодор задержался лишь на миг дольше. Его взгляд был хмурым, тяжёлым, в нём словно сквозила скрытая печаль, отголосок чего-то, что он не мог сказать вслух. И вновь — всего на мгновение. Не дольше, чем вспышка молнии в ночном небе. Но когда он развернулся, уходя в темноту, Элизабет вдруг почувствовала, как сердце ее дрогнуло. Сейчас он уходил на верную смерть, — лишь ради одной ее просьбы, — и даже не знал об этом. А она смотрела ему вслед и словно видела в последний раз. И никогда бы раньше не подумала, что это будет так больно. — Коммодор! Постойте! Он обернулся не сразу. Шум волн, команды, скрип снастей — всё смешалось в предбоевом гуле. Элизабет сделала шаг вперёд, потом ещё, — ветер бил ей в лицо, солёные брызги путались в волосах. Он стоял у борта, в окружении офицеров, раздавая короткие, чёткие приказы. На миг показался совсем другим — чужим, непоколебимым, как сама палуба под её ногами. Но когда она крикнула его имя, офицеры обернулись, и он тоже. — Мисс Суонн? — голос ровный, слишком официальный. — Сейчас не лучший момент… — Я должна поговорить с вами, — сказала она, подойдя ближе. Сердце стучало так, что слова отдавались болью в висках. — Это важно. Но он уже снова отвернулся, будто не слышал. — Повторяю: сейчас не время. Мы позже обсудим всё, что вам угодно. — Позже? — она шагнула вперёд, схватившись за перила рядом с ним. — Нет, я должна сказать сейчас! Вы не понимаете, они… — Довольно, — перебил он. Голос остался ровным, но глаза на мгновение сверкнули — раздражение, усталость, и что-то ещё, что он поспешил спрятать. — Пираты уже здесь. У нас нет времени на ваши страхи. — Это не страхи, — выдохнула она. — Вы не знаете, с кем имеете дело. Они не такие, как вы думаете, они… Он резко повернулся к ней. — Мисс Суонн, — произнёс он тихо, но в этом тоне чувствовалась та же холодная решимость, что и в боевом приказе. — Вернитесь в каюту. Сейчас же. — Джеймс, прошу вас, вы должны выслушать меня! — сказала она, и голос сорвался. — Это не просто сражение, вы… — Лейтенант, — отрезал он. Кивок — короткий, военный. Рядом тут же появился офицер. — Отведите мисс Суонн в каюту и проследите, чтобы она не выходила без приказа. Элизабет смотрела на него и словно не верила, что он и вправду сказал это. На секунду ей показалось, что он колеблется — взгляд дрогнул, словно он хотел извиниться, сказать хоть слово. Но вместо этого лишь отвернулся и направился к шлюпке, снова глядя на горизонт, где густел чёрный парус. — Джеймс… Элизабет сделала было шаг за ним, но двое солдат тут же преградили ей путь. — Пропустите, я должна поговорить с ним! — Никак нет, мисс Суонн, — твёрдо ответил один из них. — Вы должны быть в каюте. Приказ коммодора. Идёмте с нами. Её руки мягко, но уверенно взяли под локти. Вздрогнув от неожиданности, она обернулась — и вдруг встретилась взглядом с отцом. Губернатор Суонн стоял чуть поодаль. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты. Он не произнёс ни слова. А в груди поднималась ледяная волна беспокойства. Элизабет отчаянно вырывалась, но крепкие руки солдат не оставляли ей ни единого шанса. Лейтенант шагал впереди, ведя их уверенной поступью по палубе в сторону каюты. Ветер раздувал паруса, волны с глухим рокотом разбивались о борт корабля, но все эти звуки терялись в гуле ее мыслей. — Простите, мисс, но это для вашей же безопасности, — сказал лейтенант, не оборачиваясь. Он позволил себе легкую усмешку, затем резко махнул рукой, и один из морских пехотинцев рывком распахнул дверь каюты. — Мне плевать на приказы! — крикнула она, вырываясь, всматриваясь в силуэт на горизонте до ужаса знакомых черных парусов, — Я должна предупредить его… Пираты… на них заклятье! Их нельзя убить! Прежде чем Элизабет успела еще что-то возразить, ее втолкнули внутрь. На пороге лейтенант остановился, повернулся к ней и с притворной серьезностью произнес: — Не бойтесь, мисс. Ему это известно. На палубу забралась русалочка и все рассказала. За его спиной раздался приглушенный смешок солдат. И дверь с глухим щелчком закрылась. — Это происки Джека Воробья! — выдохнула Элизабет, ударяя ладонями по дереву. Она бросилась вперед, в ярости дернула за ручку, но та даже не шелохнулась. Заперта. От досады и беспомощности хотелось закричать. Но кричать было некому. Элизабет повернулась, судорожно осматривая каюту Она лихорадочно искала выход. Окно? Нет, слишком узкое. Может, разбить? Найти что-то тяжелое… или острое… Нужно было выбраться. Во что бы то ни стало. Ее взгляд метался по каюте, Спустя мгновение остановившись на застеленной кровати. И Элизабет сорвалась с места. Сердце билось так сильно, что эхом отзывалось в висках.

***

— Я читала в одной книжке про пирата, которого несправедливо посадили под арест, но он сбежал через окно, связав три веревки вместе… А если вдруг мне тоже понадобится сбежать из своей комнаты так, чтобы отец не узнал? — Боюсь, губернатор подобное не одобрит. — Но вы ведь знаете, как это сделать?.. Тусклый свет фонаря едва разгонял густую темноту, окутывавшую капитанскую каюту. За тяжёлой дубовой дверью едва различимо звучали шаги — размеренные, утомлённые, будто сами стражники устали от собственной службы. Иногда в паузах между их передвижениями до слуха доносился приглушённый перешёпот, короткий, ленивый, как дыхание ночи. Элизабет сидела на краю кровати, неподвижная, словно каменная. Всё внимание её было обращено наружу — туда, где, за пределами этой комнаты, этого корабля, уже решалась их судьба. — И для чего же вам знать самый крепкий узел, мисс Суонн? — Я подумала… А что если вдруг мне тоже понадобится сбежать из своей комнаты так, чтобы отец не узнал? Я смогла бы, например, связать вместе три простыни, и тогда… Комната напоминала тюрьму, слишком ухоженную для заточения, но всё же тюрьму. Полированные панели, мерцающее пламя лампы в медном подсвечнике, задернутые тяжёлые портьеры, пахнущие солью и воском. Даже эти простыни, белоснежные и хрупкие, казались чем-то чуждым, враждебным. Но времени на раздумья не оставалось. — Один из самых надежных — брам-шкотовый. — Кренгельс обносят ходовым концом троса не один, а два раза, — шептала она про себя знакомые слова, и руки спустя все эти годы каким-то чудом сами помнили эти движения, — а затем дважды пропускают под коренной конец… Узлы выходили тугие, прочные, словно сама решимость. Осталось лишь разрезать излишки ткани, но в каюте как назло не было ничего острого. Она обвела взглядом стол, сундук, даже подсвечник — тщетно. И тут вспомнила. И достала его из-за пояса. Тот кинжал, что тогда, сквозь прутья решетки, протянул ей мистер Гиббс, — он мелькнул в памяти так ясно, и вот его холод вновь лежал в её руке. Металл отозвался тусклым, ровным блеском, будто дышал под пальцами. Сталь была узкая, без излишеств, чуть серая в свете лампы; рукоять — из дерева, потемневшего от времени, аккуратно окаймлённого серебром. Всё в этом клинке говорило о выдержке, точности, достоинстве, которые редко рождаются в порту или на борту пиратского судна. На гарде виднелся крошечный герб, почти стёртый — щит, пересечённый якорем и литерой N, выведенной строго, как черта на офицерском рапорте. Она вгляделась в него дольше, чем следовало. Что-то в этом знаке тревожило, будто дотрагивалось до воспоминания, которого не существовало. Этот кинжал явно не был пиратским трофеем. Он был создан для человека, привыкшего к приказу, к долгу, к чести. «Как же он оказался у Гиббса?» — подумала она, ощутив странное беспокойство. В руках клинок казался почти живым, нёс в себе чужую историю, неведомую и, возможно, трагическую. Она разрезала ткань, и нити поддались под лезвием легко, как под дыханием. Несколько узлов, последний рывок — и готово. Кинжал она не убрала сразу, ещё немного подержала в ладони, прислушиваясь к его холодному весу, будто к чужой судьбе, попавшей в её руки. Потом убрала его за пояс и подошла к окну. Ночь была густой, лунный свет — бледен и зыбок, как дыхание под водой. На чёрной глади бухты дрожали огни, и среди них она узнала очертания Чёрной жемчужины. Тьма вокруг корабля казалась живой, но всё же в её сердце мелькнула надежда. Если Жемчужина всё ещё здесь — значит, Гиббс и команда все еще там, за решеткой. И решение пришло не внезапно, а словно само собой — как ответ, что давно ждал произнесения. Она освободит их. Они спасут Уилла все вместе. И она вернёт ему кинжал. И, может быть, вместе с этим клинком сумеет вернуть хотя бы частицу того, что ещё можно спасти. Элизабет прижала ладонь к холодному стеклу и, распахнув окно, выглянула наружу. Все было тихо, а под кормой корабля, с подырявленной ловушкой для крабов на борту, все еще покоилась на привязи оставленная кем-то лодка. Она глубоко вздохнула, подошла вплотную к подоконнику, взялась за узел на простынях и потянула канат к окну. Но вдруг с палубы донесся голос. — Оставьте нас. Элизабет вздрогнула. Отец. За дверью послышалось короткое перемещение, затем удаляющиеся шаги караульных. Через мгновение раздался негромкий стук в дверь. — Элизабет? Она не ответила ему, закрыв глаза, заставляя себя молчать. С минуту стояла тишина. Затем, едва слышно, почти с сожалением отец произнес: — Послушай, я лишь хотел сказать… Ты приняла верное решение. И я бесконечно горд тобой. Она не шелохнулась. — Но знаешь… даже верный выбор, сделанный по неправильной причине… может быть ошибочным. Элизабет все так же не двигалась. Она не знала, что ей чувствовать. Хотелось разозлиться, но что-то в его голосе сбивало ее с толку. Грустная, усталая теплотa, которой там раньше не было. Взгляд ее метался между дверью, за которой стоял отец, и распахнутым кормовым окном, — за которым виднелись лишь чернеющее море и полная луна. И поразмыслив еще мгновение, она твердо решила, куда ей идти… Наконец все было готово. Она еще раз затянула последний узел и бросила взгляд через плечо. Голос отца все еще доносился через дверь — приглушенный, но теперь уже отдаленный, как шум далекого прибоя. Элизабет закинула импровизированный канат за окно, проверила прочность, вдохнула глубже. Потом бесшумно шагнула вперед и растворилась в ночи.

***

Взгляд ее не отрывался от призрачного силуэта «Черной Жемчужины», что освещаемая светом луны, покоилась на якоре — прямо по курсу. Сжав пальцы на веслах покрепче, Элизабет медленно но верно двигалась к ней навстречу, и с каждым гребком холод становился ощутимее, будто сама ночь сжимала ее в ледяных объятиях. Волны тяжело перекатывались под узкой лодкой, и каждый раз, когда вода накатывала на борта, казалось, что их шепот предупреждает ее — остановись, не приближайся. Но она продолжала. Вдалеке, у входа в пещеру Исла-де-Муэрте, она заметила лодки. И притаившихся в них людей — скольких солдат, лишь темные фигуры в темноте. Среди них — один, выделяющийся выправкой и знакомым силуэтом. Что-то внутри дрогнуло — что-то, что все это время придавало ей силы. Элизабет сжала зубы и отвернулась, заставив себя грести дальше. Вдруг раздался глухой гул выстрелов. Она резко обернулась. Где-то на палубе «Разящего» начался бой. На фоне тьмы вспыхивали короткие всполохи порохового огня. Тени солдат и прóклятых пиратов двигались в беспорядочном смертельном вихре. Сердце ее болезненно сжалось при мысли об отце. Но пути назад уже не было. Корабль-призрак уже возвышался над ней, мрачный, молчаливый, чужой. Орудиe на бортах темнели, как пустые глазницы. Причалив к корпусу вплотную, Элизабет подтянулась, ухватилась за край троса. Веревка оказалась скользкой от морской влаги, но руки ее держались крепко. Голоса донеслись до нее сквозь ночной ветер. — Что бы ты съел первым? Давай решим сейчас, чтобы не мешкать, когда придет время. Грубый смех. Элизабет медленно подтянулась, вцепилась пальцами в край и осторожно заглянула внутрь. Двое пиратов сидели в трюме — широкоплечий, с татуировкой на руке, и другой, щуплый, с длинными грязными волосами — расставляли на столе еду. Вино, ром, солонина, пироги, яблоки. Бисквиты. — Я бы выбрал пирог, — протянул длинноволосый, задумчиво оглядывая еду. — Я тоже, — отозвался второй, и голос его вдруг стал ниже, угрожающим. Повисла напряженная тишина. Потом внезапный всплеск движения — нож вонзился в стол между ними. Лунный свет прошелся по лезвию, по костлявой руке, что теперь сжимала рукоять. — Ты режешь, я выбираю, — лениво бросил второй. Тот, что с татуировкой, медленно кивнул. Элизабет не стала дожидаться, чем закончится их молчаливое противостояние. Она осторожно переместилась выше, подтянулась к палубе, сердце билось где-то в горле. Теперь оставалось только идти вперед. Элизабет перелезла через борт и приземлилась на палубу, мгновенно затаив дыхание. Тишина. Лишь глухой шепот волн о корпус, чуть слышное поскрипывание мачт, да редкие порывы ветра, лениво пробегающие по парусам. На мгновение ей показалось, что корабль вымер. Он выглядел точь-в-точь так же, как в тот день, когда она покинула его. И ей чудилось словно с тех пор прошла целая жизнь, а не каких-то пару дней. Однако здесь время будто застыло, замерло, заморозило этот призрачный мир в своей черной оболочке. Она шагнула вперед, мягко, осторожно. Доски под ногами были влажными, холодными — от них веяло той самой тревожной пустотой, которая всегда предшествует буре. Их команда, наверняка, все еще заперта внизу, в карцере. Нужно освободить их, пока есть время… Но на пороге ступеней в трюм она вдруг замерла. Взгляд ее устремился выше. К этой приоткрытой одинокой знакомой двери. И ноги сами понесли ее туда. Каждый шаг по этой лестнице отзывался в груди глухим, тягучим эхом. Сверху тянулся легкий, едва различимый запах рома, соли и чего-то неуловимо знакомого… Она толкнула дверь и вновь замерла на пороге. Воздух внутри его каюты был тяжелым, пропитанным чем-то похожим на гнев. Здесь было темно, только сквозь потрескавшееся стекло окон пробивался тусклый свет луны, отбрасывая неровные блики на перевернутую мебель, разбросанные бумаги, обломки посуды. В одной из стен теперь зияла дыра — словно кто-то со всей силы швырнул туда чем-то тяжелым. На полу валялись пустые бутылки, словно их били о стену или просто роняли из ослабевших рук. И в каждом сломанном предмете, в каждой перевернутой детали читалось что-то большее, чем просто хаос. Это была не злость. Не безразличие. Это была боль. От осознания ее предательства. От одиночества. От проклятия, что вопреки всем ожиданиям так и не было снято… Она почувствовала, как что-то внутри сжимается — та самая вина, которую она так отчаянно пыталась заглушить. Когда ей пришлось стоя на этом самом месте глядя ему в глаза обмануть его. А затем просто взять и уйти, не обернувшись. Она медленно двинулась вперед, слыша легкий хруст осколков под сапогами, и вдруг замерла. В самом центре стола, среди всего этого хаоса, лежала она — аккуратно, словно единственная вещь, к которой он в своей ярости так и не смог прикоснуться. «Кобра». — Этот клинок… принадлежал мне много лет назад. Когда я только начал ходить по морям, это была моя первая сабля. Она спасла мне жизнь не один раз. А теперь, возможно, спасёт и твою. Она узнала ее сразу — черные кожаные ножны с выгравированным узором змеи, тонкое, смертоносное лезвие, которое он вручил ей когда-то, с насмешливым, но одобрительным взглядом. Она вспомнила, как держала ее впервые в тот день, как ощутила тяжесть в руке. Как пронзила ею его сердце. — Элизабет… Горло сжалось. Элизабет провела пальцами по ножнам, сжав их так, словно могла впитать в себя все воспоминания, оставшиеся в этом предмете. Сегодня окончательно решится все. — Проклятые боги. Как я устал от этого… Сегодня все закончится. Ее пальцы стиснули ножны крепче, глаза защипало, но она моргнула, тряхнув головой, не позволяя себе слабости. Решимость заглушала боль. Она развернулась и, повесив саблю на пояс, уверенно направилась к выходу. Тьма, разорванная серебристыми бликами луны, застыла в воздухе, как глухая пауза перед бурей. Элизабет неслышно ступала по палубе, изо всех сил стараясь слиться с тенями. В груди колотился пульс — не страх, нет, лишь яростное, лихорадочное напряжение. Внезапно сверху сорвалось что-то живое — резкий визг, шорох когтей по дереву, и перед ней вдруг с лязгом появился… обезьяний скелет. Элизабет отшатнулась. Но на этот раз уже не закричала — лишь раздраженно сжала губы. Чертово создание. Вечно болтается у них под ногами. Сабля плавно вышла из ножен. И скелет мартышки полетел за борт — где-то внизу раздался звук — глухой удар, всплеск. Пираты переговаривались, выглянули из окошка трюма наружу, но она уже исчезла в темноте. Каждый шаг вниз по лестнице по направлению к карцеру отзывался в сознании четким, точным ритмом: быстрее, быстрее, время утекает, как песок сквозь пальцы. Сердце сжалось, когда впереди замаячил знакомые тени этих клеток. — Это Элизабет! — мистер Гиббс подался вперед, сжимая прутья решетки. Остальная команда ответила радостными возгласами. Она метнулась к замку, но в коридоре уже слышались шаги. Едва уловимое напряжение пронеслось по воздуху, как первый порыв шторма. Словно тени, неслышные и вновь свободные — они выскользнули на палубу. Двое пиратов стояли у борта, споря о чём-то над бочкой с ромом. Анамария метнула на Гиббса хитрый взгляд. Тот усмехнулся, шепнул: — На раз, два… три! В следующий миг шлюпка, висевшая на талях, сорвалась вниз и врезалась в борт — пираты рухнули вместе с ней за борт с воплем и всплеском, разлетевшись на множество костей. — Корабль снова наш! — заорал Гиббс, вскидывая руки. — Наш! — откликнулись остальные, и крик разлетелся по палубе, словно давно сдержанный смех. Элизабет же не теряла ни секунды. Она подбежала к шлюпке, ухватилась за борт ладонями, чувствуя, как под пальцами дрожит дерево. — Ребята, за мной! — голос дрогнул, но она сразу собралась. — Уилл в пещере! Мы спасем его! И раз, два, дружно!.. Но откликнулась лишь тишина. Элизабет повернулась. Гиббс, Анамария, Коттон, Марти — вся команда стояла, не двигаясь, не сделав и шага навстречу. И молчание это было тяжелее якорной цепи. — Мне очень нужна помощь! — крикнула она, почти умоляя. Попугай на плече мистера Коттона раздался сиплым криком: — Арр! Лучше синица в руке! Гиббс тяжело выдохнул, покачал головой: — Коттон прав — корабль у нас. Элизабет вскинула подбородок, в глазах блеснуло возмущение. — А капитану Джеку не хотите помочь? Марти хмыкнул, ухмыляясь безрадостно: — А у Джека должок: корабль. — Так гласит Кодекс, — добавил Гиббс. — Кодекс! — воскликнула она — коротко, остро, почти с отчаянием, не веря своим глазам. — Вы же пираты! К черту кодекс, к чёрту правила! И в нем не законы — а указания! Но ей никто не ответил. Хлопнув лазурным крылом, попугай хрипло повторил «Указания!», будто насмехаясь. Лишь мистер Гиббс медленно опустил взгляд. И тишина снова повисла над палубой — вязкая, безысходная, бесконечная...

***

И вот, готовясь к отплытию, палуба Чёрной жемчужины уже жила своим ритмом — скрип снастей, команды, звон канатов, тихий говор, возвращающий корабль к привычной жизни. Освобожденные члены команды заняли свои места: кто пошел проверять снасти, кто направился к штурвалу, — и через несколько минут о ее присутствии никто, кажется, уже и не помнил. И Элизабет все также стояла у борта, рядом со шлюпкой. Внизу, над водой, медленно расплывались отблески выстрелов — на горизонте грохотал Разящий, и огонь орудий вспыхивал над чёрной гладью моря, словно далёкая гроза. Она вглядывалась туда, где шёл бой, не чувствуя ни ветра, ни холода. Ей казалось, что с каждым выстрелом оттуда уходила часть её дыхания. — Всё ещё хотите это сделать, мисс? — раздался за спиной знакомый голос. Она обернулась. Мистер Гиббс подошёл неспешно, с той мягкой осторожностью, с какой моряки подходят к буре, что ещё не решила — пройдёт стороной или сорвёт снасти. — Солдаты возвращаются на Разящий, — заметил он, глядя туда же, куда и она. — Похоже, битва в самом разгаре. Элизабет кивнула. — Я знаю. — Голос её был тих, но твёрд. — Но Уилл все еще в той пещере… Гиббс промолчал, глядя на неё исподлобья. — Я должна его спасти, — сказала она, чуть слышно. — Это… это больше, чем просто обещание. Она на мгновение прикрыла глаза. — Вы помните, мистер Гиббс, — продолжила после паузы, — когда-то давно, по пути на Ямайку из Англии… однажды на заре, мы нашли его? После кораблекрушения? Гиббс кивнул. — Помню, мисс. Мальчишка на обломке, весь в соли да крови. Мы думали, не дотянет до утра. — Тогда вы все были заняты. И отец поручил мне быть рядом с ним, — сказала она, глядя в темноту моря. — Приглядывать, заботиться. Я была ребёнком, но запомнила это слишком ясно. И, кажется, с тех пор не могла иначе. Всю жизнь я считала это своим долгом. И если сейчас он погибнет… — голос дрогнул, она глубоко вдохнула, пытаясь удержать себя, — я не прощу себе этого. Никогда. Глядя на нее, Гиббс долго молчал. Ветер трепал его седые волосы, где-то над палубой хлопал флаг. В глазах его мелькнуло понимание — тихое, старое, как море. И наконец он кивнул, тяжело, будто уступая не ей, а своей совести. — Ладно уж, — пробормотал он. — Все же вы спасли нас, мисс. Значит, теперь моя очередь помочь вам. Он подошёл ближе, ухватился за борт шлюпки. И вдвоём они спустили ее на воду. Верёвки скрипели, лёгкие капли воды летели в лицо, когда днище шлюпки коснулась моря. Мистер Гиббс сжимал в руках канат. Элизабет посмотрела на него — в его взгляде было не согласие, а что-то большее: немая просьба быть осторожной, вернуться живой. Она кивнула ему в знак благодарности. Гиббс выпрямился, вытер ладонь о рукав и тихо сказал, удаляясь: — Если кто спросит — я вас не видел. Но вдруг Элизабет вспомнила. — Мистер Гиббс! — окликнула она. Он уже было ушел, но остановился и вернулся к борту. — Да, мисс? — Я хотела поблагодарить вас… За то, что дали его мне. Серебряная гарда блеснула в свете фонаря. Элизабет достала из-за пояса кинжал. — Когда мы добирались вплавь до того острова, этот клинок спас мне жизнь. Нам с Джеком обоим. Она протянула его. — Возьмите. Я должна вернуть его вам. Гиббс замер. Некоторое время он только смотрел на клинок, словно видел в нём что-то, что не хотел вспоминать. Потом покачал головой, и лицо его стало усталым, задумчивым. — Боюсь, мисс, он принадлежит не мне, — тихо сказал он. — Не вам? — спросила она, удивлённо. А кому же? Гиббс взял клинок, повертел его в руках. Свет скользнул по металлу, по литере N, выведенной точно, без излишней вычурности. Он улыбнулся — не весело, а с какой-то глубокой, почти нежной грустью. — Одному мальчишке, — произнёс он наконец. — что когда-то служил мичманом под моим присмотром. Это был кинжал его отца. Что тот вручил ему, посвящая в долг и цель в жизни. И этот парень… берег его, как собственную жизнь. Он был прилежный, старательный — всё делал по уставу, слишком правильно для моря, но… с сердцем. Я тогда думал — вырастет из него человек, что однажды сам станет штормом. Он помолчал, глядя вдаль, туда, где над горизонтом вспыхивали выстрелы на палубе военного корабля. — Спустя несколько лет он сбился с пути, — продолжил он тише, — но недавно я встретил его вновь. И, знаете, мисс… увидел вдруг, что для него ещё не всё потеряно. Гиббс не моргнул, глядя туда, — на далёкий силуэт Разящего, озарённый короткими вспышками огня. А пальцы его крепче сжали кинжал. Она опустила взгляд на рукоять, на букву N — строгую, упрямую, будто вырезанную той же рукой, что знала, как держать шпагу. И вдруг ей все стало ясно. Гиббс, не глядя на неё, продолжал тем же ровным голосом: — И хоть по закону я был приговорён к виселице, он сохранил мне жизнь. Приказав больше не попадаться ему на глаза. Никогда. Так что, думаю, я уже никогда не смогу сказать ему это. И вернуть то, что принадлежит ему. Он протянул кинжал Элизабет. — А вы сможете, мисс. Сделайте это для меня. Когда настанет время… Элизабет осторожно приняла клинок, чувствуя холод стали — и странную тяжесть слов. — Что сказать? — спросила она, почти шёпотом. Гиббс задумался, щурясь в темноту моря. Потом тихо произнёс: — Скажите ему… когда начнёт штормить — ищи, за что держаться. Я думаю… что он поймёт. Он кивнул — коротко, по-морскому, — и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл прочь. Силуэт его растворился в клубах дыма и криках команды, будто сам вечер поглотил его шаги. Элизабет осталась одна в шлюпке, держа кинжал на коленях. Луна отражалась в металле, и литера N на рукояти мерцала в такт биению сердца.

***

Черная громада «Жемчужины» таяла вдали, растворяясь в темноте. Элизабет гребла изо всех сил. Каждое движение отдавалось в мышцах болью, но она не останавливалась. Ветер рвал пряди волос, морская соль оседала на коже, но она не чувствовала этого. Пещера Исла-де-Муэрте приближалась неумолимо. Огромная, черная пасть грота вновь разверзлась перед ней, исторгая из себя призрачные звуки боя. Сердце пропустило удар. Она знала, что страх прячется где-то глубоко внутри. Но у нее не было права его чувствовать. Сегодня она должна быть сильной. Элизабет ворвалась в пещеру, и ее тут же окатило жаром битвы. Воздух был густым от дыма, пороха и крови. Повсюду вспыхивали отражения факелов на золоте и стали, искры разлетались от столкновения клинков. В центре, как и прежде, возвышался каменный сундук, но теперь он был окружен хаосом. Под всполохами ночного света Джек и Барбосса двигались в смертельном танце — то людьми, то превращаясь в скелеты, когда лунный свет пробегал по их телам. Каждый удар сабли отзывался в воздухе металлическим звоном, каждый шаг отдавался эхом в глубинах пещеры. На другом конце, Уилл отчаянно отбивался сразу от троих прóклятых пиратов. Один из них занес меч, другой — кинжал, третий же, ухмыляясь, поджег фитиль маленькой бомбы. Глухой взрыв сотряс пещеру, осыпая стены каменной крошкой. Уилл упал, потеряв меч, и зашипел от боли. Элизабет не раздумывала. Она схватила первое, что попалось под руку, — тяжелый посох с инкрустированным навершием — и бросилась в гущу боя. — Сейчас ты узнаешь что значит «боль»! — прорычал один из пиратов, поднимая меч над Уиллом. — Любишь боль? Пират обернулся, но не успел даже вздохнуть, как она размахнулась и с силой ударила его посохом в бок. Он отлетел, завалившись на рассыпанное золото. — Поносил бы корсет, — фыркнула она. Уилл усмехнулся, перекатываясь в сторону, и тут же схватил ее за руку, позволив себе короткую благодарную улыбку. Она резко дернула его вверх, ставя на ноги. Но улыбка исчезла, когда Элизабет снова взглянула на центр пещеры. Джек едва успевал парировать удары, двигаясь назад, играя в свою вечную игру — до поры до времени. Барбосса же двигался с хищной грацией, наступая уверенно, — и в его глазах светился азарт битвы. Кем он был для нее теперь? Врагом? Призраком прошлого? Человеком, чья жизнь должна закончиться здесь и сейчас? — На чьей стороне Джек? — спросила она, сжимая посох. — В данный момент… — Уилл метнул озадаченный взгляд на капитана, который как раз увернулся от очередного удара сабли. Элизабет кивнула. Понятно. С Джеком никогда не угадаешь. Но времени разбираться в этом не было. Один из пиратов оправился после удара и снова кинулся в атаку. Она резко развернулась, парировала, отбивая выпад, но тут же увидела, как другой уже поджигал еще одну бомбу. Глаза Уилла вспыхнули. Он метнулся к пирату, уверенно лавируя между клинками, и в последний момент схватил бомбу, с силой вогнав ее прямо в грудную клетку скелета, а затем толкнув пирата в тень. Тот замер, посмотрел на свои ребра. — Нечестно!.. Взрыв сотряс воздух. Обломки костей разлетелись в стороны. Элизабет инстинктивно пригнулась, заслоняя голову. Когда она подняла взгляд, увидела его. Барбосса стоял к ней спиной. Неподвижно. И наконец поймав момент, выхватив нож, она бросилась ему навстречу. И тогда все случилось в мгновение ока — как вспышка в темноте. Джек полоснул мечом по ладони, блеснула кровь, и что-то сверкнуло золотом в воздухе — монета, летящая к Уиллу. Барбосса тут же рванулся, внезапно разворачиваясь... Пистолет в его руке вспыхнул тусклым серебром. И Элизабет застыла на полушаге. Дуло смотрело прямо ей в грудь. Дыхание перехватило — будто сама ночь остановилась вместе с ней. Всё вокруг, казалось, исчезло: ни криков, ни стука капель, ни звона клинков — только этот взгляд. Он был не яростным, не хищным — нет. В нём было нечто иное, странное, почти человеческое. Как будто он вовсе не держал на нее злобы. Как будто предостерегая. Будто говоря ей взглядом: «Не подходи» В этот миг ей почудилось, что он, быть может, и собирался выстрелить — но не смог. Будто какая-то невидимая рука, не её, не его, удержала спусковой крючок. И вдруг прогремел другой выстрел — короткий, хлёсткий, как удар кнута. Барбосса обернулся медленно, но без капли удивления. Джек стоял перед ним, и пистолет, все эти годы выжидавший своего часа, дымился в его руке. А на губах играла знакомая самодовольная ухмылка. Но ничего не произошло. — Десять лет ты хранил пулю, и потратил ее зря — бросил ему Барбосса с торжеством. — Не зря, — раздался голос Уилла. Элизабет обернулась. С кинжалом в руках, он стоял над каменным сундуком, — вытянув руку. И пещера словно застыла во времени. Когда разжал он свою ладонь — и на ее глазах медленно и плавно, как в призрачном сне, приземлились в сундук два окровавленных медальона. Лишь гулкое эхо дыхания разрезало напряженный воздух, пробиваясь сквозь грохот сердца в ушах. Элизабет замерла, следя, как затем Барбосса медленно опустил взгляд, распахнув свой черный камзол, где темным пятном уже расцветала на груди его алая кровь. И мимолетная радость триумфа в ее душе вдруг застыла внезапным осознанием реальности. Нет. Невозможно. Он поднял голову, и в его глазах пронеслось что-то, от чего внутри у нее все сжалось. Он перевел взгляд на свою рану, затем снова поднял глаза. На Джека. На Уилла. На нее. На ней его взгляд задержался дольше всего. В гневе, в горечи, в досаде… и в долгожданном освобождении. — Чувствую… Голос его был глухим, отдаленным, словно исходил уже не из этого мира, — Холод… И чуть покачнувшись, тяжело, неестественно он рухнул на спину. Рука разжалась, и зеленое яблоко выскользнуло из пальцев, покатилось по камням, останавливаясь в лужице крови. Она смотрела на него, не мигая, не дыша, и горло сжало так, что не могла произнести ни звука. Все вокруг словно исчезло. Только он. Его тело, неподвижное, неестественно тихое. Это ведь то, чего она хотела... Его смерть. Это должно было стать торжеством справедливости. Он заслужил это. За похищение. За плен. За боль. Но почему тогда дыхание сбивается, а перед глазами все расплывается? Почему ноги подкашиваются, и ей приходится опереться на холодный камень, чтобы самой вот-вот не рухнуть на колени? Она сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони, пытаясь заглушить подступающий к горлу крик. Это слабость. Глупость. Чушь. Она должна радоваться. Но перед глазами вставал совсем другой образ. — Я знаю, в жизни я совершил немало ошибок. Но ни за что на свете я не причинил бы тебе боль. Он говорил это прежде, чуть дрогнувшим голосом, когда она смотрела на него полными слез глазами. Когда умоляла его убить ее, чтобы избавиться от страданий проклятия. Тем самым лишь мучая его еще больше. А когда он сохранил ей жизнь — сбежала, оставив его обманутым, разъяренным. И он отплатил той же монетой — забрав Уилла, бросив ее умирать на том забытом богом острове. Они были врагами. Все так, как должно было быть. Верно? Но сейчас, когда он наставил на нее пистолет, его палец не дрогнул на курке. Но почему? Она задавала себе этот вопрос раз за разом, в душе прекрасно зная ответ. Она могла говорить себе что угодно, но правда была одна: он не выстрелил бы никогда. Он держал ее на прицеле, но в тот момент в его глазах горело лишь одно: «Не подходи ближе». Он точно знал, что Джек будет стрелять. И мог легко застрелить его первый. Но вместо этого… он сохранил жизнь ей. Снова. Ее дыхание сбилось. — Свобода — это выбор. И мой выбор был дать тебе ее. Его голос звучал в сознании, и от этого становилось только хуже. Чуть пошатнувшись, Элизабет сделала шаг назад. Нет. Хватит. Все кончено. Позади послышались шаги, мягкие, осторожные. — Элизабет… Она вздрогнула, повернулась. Уилл. Их взгляды встретились. Он словно знал. Видел. — Вернемся на «Разящий» Это все, что она могла заставить себя сказать. — Ваш жених… будет рад узнать, что вы в порядке. Она опустила глаза, сделала глубокий вдох и направилась к выходу. Но когда уходила, оставляя все то, что только что случилось, позади, сердце сжималось с каждым шагом. Потому что она знала — часть ее сердца навсегда останется здесь. Где-то в глубине памяти еще было слышно, как порывы ветра бились в рваные черные паруса, как глухо и низко гудело в трюме, как «Жемчужина» мчалась вперед, не ведая ни страха, ни оков. Там, на палубе того корабля, она чувствовала себя частью этого хаоса, этой живой, дышащей стихии. Тогда, хоть и пленница, она была ближе к свободе, чем когда-либо в жизни. — Свобода, мисс Тернер, Свобода всегда была мне дороже всего. Свобода — это выбор. И он сделал свой. — Мой выбор был дать тебе ее. Она открыла глаза. Ее выбор… Тихо, как если бы сама ночь сдерживала дыхание, Элизабет положила ладони на борт лодки, вглядываясь в расступающуюся кругами темную воду. «Жемчужина» исчезла бесследно — словно растворившись во мраке ночи. Лишь очертания белых парусов «Разящего» выступали из тумана на горизонте, — и с каждым гребком приближались, — как нечто окончательное и бесповоротное, как сама судьба. Ее выбор был сделан. Нет пути назад. И свободы больше нет. Теперь впереди — жизнь, прожитая не ради себя. Она пошла на сделку, отдав ее в чужие руки. Не за любовь. И не за счастье. А лишь за призрачный шанс спасти Уилла. И хоть этот шанс оправдал себя, легче от этого вовсе не становилось. — Это того стоило. Глубокий вдох. — Это того стоило…

***