Глава 7. Цена слабости

После всех переживаний Эвелин не могла уснуть. Лёжа в темноте, она чувствовала, как стены комнаты сжимаются вокруг, превращаясь в клетку. Нужно было выйти. Дышать. Напомнить себе, что за дверью существует мир, а не только тревожные мысли. Но стоило подумать об этом, как тут же появлялись сомнения. А если кто-то заметит? Если снова столкнётся с насмешками или угрозами? Может, лучше остаться здесь, под безопасным прикрытием темноты? Но разве здесь безопаснее? Мысли путались, толкая в разные стороны, но удушающее ощущение запертого пространства пересилило страх. Наконец, девушка осторожно села, опустила ноги на холодный пол и глубоко вдохнула. Медлить больше было нельзя. Она оделась, натянула сапоги, набросила на плечи куртку и, немного поколебавшись, застегнула её повыше. Проведя рукой по волосам, убрала их за уши, делая последний выдох перед тем, как открыть дверь. Коридор казался пугающе пустым. Половицы поскрипывали под босыми ногами, воздух был прохладным и пропитан ночной тишиной. Эвелин замерла у двери, вслушиваясь в темноту. Ничего. Тишина, только её собственное дыхание, которое внезапно стало слишком громким. Это глупо. Они ушли. Они не вернутся. Собравшись с духом, аристократка сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Каждое движение давалось тяжело, как будто тени коридора цеплялись за одежду, стараясь удержать. Но Эвелин шла дальше. Не потому, что не боялась, а потому, что не позволяла страху управлять собой. Крыльцо встретило прохладой. Свежий воздух окутал лицо, и девушка медленно вдохнула, позволяя лёгкому ветерку прояснить мысли. Ночной мир был спокоен — звёзды мерцали высоко над головой, а где-то вдалеке слышался редкий шум. Она осторожно опустилась на ступени, обхватила колени руками и закрыла глаза на мгновение. В голове всё ещё звучали голоса, фразы, наполненные сомнением и угрозой. Провела пальцами по холодному камню ступеней, пытаясь найти в нём опору. Мысли блуждали между страхом, решимостью и тем непонятным чувством, которое поселилось внутри после всех событий последнего времени. Сможет ли выдержать это? Эвелин ещё не знала, что не одна. Спустя несколько минут за спиной раздался тихий шаг. Леви. Он остановился рядом, привычно молча, но его присутствие было ощутимым. Она не обернулась сразу, просто смотрела на звёзды, позволяя почувствовать себя… чуть спокойнее. — Тоже не спишь? — наконец спросила Эвелин, не поворачивая головы. Разведчик остановился рядом, бросил на неё быстрый взгляд и чуть нахмурился. Он не был склонен к догадкам, но видел, когда человек пытался держаться. Аристократка сидела слишком прямо, словно боялась расслабиться. Не двигалась. Не ёрзала. Даже дыхание казалось каким-то осторожным. Что-то случилось, но она не собиралась говорить. Обычно в Рейнхарт было больше колючести, больше слов. Немного поколебавшись, мужчина опустился рядом на ступени и откинулся назад, опираясь руками на холодный камень. Взгляд устремился вверх, в бескрайнее ночное небо, где редкие звёзды мерцали в тёмной бездне. — Бывает, — отозвался он. — Иногда… слишком много мыслей. Сон не приходит. В голосе не было эмоций, но в этом «иногда» скрывалось куда больше, чем он собирался сказать. Эвелин повернула голову, слегка удивлённая откровенностью. Обычно Леви не говорил о себе. Она кивнула, снова глядя в небо. — Знаю это чувство. В такие моменты кажется, что ночь тянется бесконечно. Аккерман задержался с ответом, словно обдумывал слова, затем медленно провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть усталость. — Иногда это даже лучше. В темноте меньше шума, меньше людей. — Посмотрел в сторону, но не как обычно, с холодной отстранённостью, а скорее рассеянно, будто мысли унесли куда-то далеко. — Хотя усталость всё равно никуда не уходит. Эвелин чуть сжала колени, подперев подбородок руками. — А что ты делаешь, когда не можешь уснуть? — осторожно спросила она, не надеясь на ответ. Леви задумался на мгновение, затем пожал плечами. — Делаю что-то полезное. Например, убираюсь. Девушка моргнула, не сразу поняв, всерьёз он или нет. — Правда? — Конечно нет. Но звучит лучше, чем признание, что я просто сижу и смотрю в темноту. Размышляю. Или тренируюсь, пока тело не откажется слушаться. Они снова замолчали. Но это молчание было не тяжёлым, а почти… мирным. Леви не смотрел на неё, но чувствовал, что напряжение, которое держало плечи сжатыми, постепенно ослабло. Дыхание девушки стало ровнее, спокойнее. — Думаю, сегодня я выберу просто сидеть, — сказал он спустя время, чуть прикрыв глаза. — Этой ночью можно позволить себе передышку. Она кивнула, не говоря ничего. Напарники просто сидели рядом, глядя на звёзды, разделяя эту редкую, хрупкую тишину . Спустя несколько минут Эвелин внезапно для себя спросила: — Ты умеешь метать ножи? Леви слегка повернул голову, бросив на неё быстрый взгляд. — Конечно умею. — Ну разумеется, — выдохнула девушка, устало усмехаясь. — Ты же великий Леви. Наверное, можешь сделать что угодно — сражаться, стрелять, метать ножи, даже чинить снаряжение одной рукой. А есть хоть что-то, что у тебя не получается? Он задумался, чуть нахмурившись, будто действительно перебирая в голове список своих навыков. — Не умею печь, — наконец ответил. — Но хотелось бы съесть нормальный домашний пирог. — Отлично. А я не привыкла готовить вообще. Всю жизнь за меня это делали слуги. Так что даже если бы захотела, получилось бы что-то вроде кулинарного преступления. Хотя, похоже, в этом мы с тобой одинаково бесполезны. Некоторое время они снова сидели молча, пока Эвелин не заговорила: — Научишь меня? Метать ножи, не печь, — лениво пояснила девушка. — Зачем тебе это? Только не говори, что хочешь добавить ещё один смертельный предмет в свой арсенал неудач. Она могла бы сказать правду — что хочет чувствовать себя хоть немного в безопасности, что хотя бы это даст ей ощущение контроля. Но просто пожала плечами: — Мне просто нравится это оружие. — Эвелин слегка оживилась. — Оно точное, лёгкое, но при этом смертоносное. В отличие от громоздких мечей, ножи дают ощущение контроля, скорости. Ты будто часть движения. Мне нравится, как они ложатся в руку, как баланс ощущается в пальцах. Это оружие для тех, кто думает наперёд, а не просто рубит с плеча. Леви пару секунд смотрел на аристократку, отмечая, как её взгляд загорелся воодушевлением. Она вдруг ожила, будто этот разговор наконец-то вытянул из задумчивости. Парень кивнул. — Ладно. Но будь осторожна, Рейнхарт. Не удивлюсь, если ты случайно убьешься своими ножами. Ты же ходячая катастрофа. Эвелин закатила глаза, но на этот раз не просто от раздражения — во взгляде мелькнуло что-то похожее на азарт. Она наклонилась чуть вперёд, скрестив руки на груди, и усмехнулась: — Если я катастрофа, то ты, наверное, уже мысленно приготовился отскакивать, когда я буду учиться метать? Что, боишься, что я случайно тебя зацеплю? — Не боюсь. Просто знаю, что потом мне же придётся тебя вытаскивать из очередной передряги. Аристократка улыбнулась и не стала спорить. Это была редкая минута, когда лёгкость разговора позволяла забыть о тревогах. — Вот уж не сомневаюсь, — буркнула Эвелин. Разведчик коротко посмотрел на неё, затем откинулся назад, глядя в ночное небо. – Иди спать, Рейнхарт, – протянул он с усталой неизбежностью, словно огрызаясь больше по привычке, чем всерьёз. – Завтра будешь жалеть, что вообще начала этот разговор, а мне снова придётся слушать твои жалобы. Девушка усмехнулась, отряхивая ладонями штаны, будто сбрасывая усталость дня. – А ты, значит, останешься тут и будешь дальше хмуриться на звёзды? – лениво протянула она, бросая на мужчину короткий взгляд. – Осторожнее, капитан, вдруг они решат что-то тебе ответить. Леви не отреагировал, даже не поменял позу. Эвелин лишь качнула головой и направилась обратно в комнату. – Спокойной ночи, – тихо добавила уже на пороге. – Не заскучай тут в одиночестве. Разведчик проводил её взглядом, затем медленно выдохнул, снова подняв глаза к звёздам. Она по-прежнему оставалась катастрофой — хаотичной, непредсказуемой. Словно порывистый ветер, всегда приносящий с собой беспорядок, который мужчина так не любил. Но, странное дело… Теперь это раздражало меньше. Или, может, он просто начал привыкать. Закрыв за собой дверь, Эвелин ощутила странное облегчение. Мысли больше не были такими тяжёлыми. Пальцы всё ещё чуть дрожали — не от страха, а просто от усталости. Впервые за много дней… она чувствовала себя не такой одинокой. На следующее утро девушка проснулась с ощущением, будто по ней проехалась повозка. Веки налились тяжестью, голова гудела, а мышцы ныли от усталости, которую не смог унять даже сон. Она с трудом поднялась, чувствуя, как боль отзывается в каждом движении. Приглушённый свет пробивался сквозь занавески, освещая отражение в зеркале. Аристократка приподняла край рубашки, осматривая себя. На ребрах расцветали синяки — тёмные, болезненные, словно грубая отметина прошедшего вечера. Запястье тоже не осталось без следа — синеватый отпечаток грубой руки напоминал о произошедшем. А спина… стоило Эвелин наклониться, как резкая боль пронзила лопатки, отдаваясь неприятным покалыванием. Девушка глубоко вдохнула, стараясь усмирить поднимающееся внутри раздражение. Она не позволит этому выбить её из колеи. Быстрым, резким движением натянула рубашку, аккуратно заправляя ткань, проверяя в зеркале — никаких следов. Ни единого намёка на слабость. В глазах больше не было тревоги — только холодная решимость. Она допустила это однажды, но больше — никогда. Однако всё оказалось не так радужно, как Рейнхарт себе представляла. Ещё несколько дней разведчики не давали ей прохода: колкие замечания срывались в воздухе, насмешливые взгляды цеплялись за спину, а случайные толчки в коридоре давно перестали быть случайными. Каждый день она чувствовала, как атмосфера вокруг сгущается, пропитываясь враждебностью. Она старалась избегать безлюдных мест, но однажды этого оказалось недостаточно. Их было трое — те же, что шептались за спиной и «случайно» задевали плечами. Зажав Эвелин в углу между каменной стеной и тяжёлым деревянным шкафом, они улыбались — криво, хищно, с презрением. — Ну что, принцесса, как тебе живётся без дворца? — один из них лениво склонил голову набок, изучая её с выражением скучающего интереса. — Хочешь сказать, что тебе тут нравится? Может, тебе пора вернуться домой? — второй шагнул ближе, опираясь ладонью на стену рядом с её головой. — Понимаешь ведь, что ты здесь никто? — Или думаешь, что за тебя вступится капитан Леви? — третий ухмыльнулся, и в его голосе прозвучало что-то скользкое. — Он-то точно не станет тратить на тебя время. Эвелин сжала кулаки, но молчала. Знала, что это случится. Всё в их позах — ленивые ухмылки, насмешливо опущенные веки — кричало об этом. Она могла бы попробовать уйти, но разведчики уже сомкнули круг. И когда первый из них дёрнул её за руку, сжимая пальцы на свежем синяке, девушка поняла: всё началось. Боль вспыхнула с новой силой. Губы дрогнули, но она не издала ни звука. Они хотели увидеть её слабость, хотели, чтобы она сломалась. — Смотри-ка, терпит, — протянул один из них, сжимая запястье ещё сильнее. — Может, проверить, насколько долго? Тело рефлекторно дёрнулось, но силы были неравны. Удар — резкий, хлёсткий — попал в бок, заставляя выдохнуть сквозь сжатые зубы. Ещё один — ниже рёбер. Боль огненной лентой растеклась по телу, заставляя мышцы протестующе сжиматься. — Достаточно, а то побежит жаловаться папочке, — процедил кто-то, но удовлетворение уже читалось в их лицах. Они получили то, что хотели: её реакцию, боль, зажатую в губах, бессилие. Когда солдаты наконец отступили, Эвелин осталась стоять, тяжело дыша. Голова гудела, а пальцы сжимались так сильно, что ногти впились в ладони. Она не заплакала, не закричала. Но внутри что-то рвалось, болью пробегая по телу. На тренировках стало хуже. Каждый раз, когда аристократка пристёгивала УПМ, ремни врезались в свежие синяки, оставляя на коже огненные полосы боли. Движения отдавались вспышками жжения в боках, каждый рывок усиливал неприятное давление на рёбра. Она сжимала зубы, скрывая тяжёлые выдохи, доводила себя до изнеможения, падала, но поднималась снова. При каждом движении боль растекалась по телу. Если Леви замечал её нестабильность, то не подавал виду. Парень не задавал вопросов, лишь пару раз бросил на Эвелин короткий взгляд, когда она чуть замешкалась перед стартом, сдерживая боль, или когда, задержав дыхание, слишком резко отпустила механизм. Однако ничего не сказал. Часть его внимания переключилась на технику метания ножей. Когда Эвелин впервые показала, что умеет, он лишь скептически прищурился, а потом коротко сказал: — Ты слишком сильно зажимаешь кисть. Так ты не метаешь нож, а бросаешь, как камень. Сначала замечания раздражали девушку, но вскоре она поняла — Аккерман прав. Движения были слишком резкими, неуверенными, и ножи часто не вонзались так, как нужно. С каждым занятием, благодаря его правкам и немногословным, но точным советам, техника становилась лучше. Пальцы учились держать баланс, кисть расслаблялась, а ножи начинали попадать в цель быстрее и точнее. Но этого было мало. Всё чаще и чаще Эвелин пыталась убедить Леви начать обучать её рукопашному бою. Она знала, что должна уметь защищаться, что без этого её не воспримут всерьёз, а издевательства продолжатся. Но разведчик каждый раз отказывал: — Ты хочешь, чтобы тебя размазали по земле в первую же секунду? — Он смерил её взглядом, прищурился. — Рейнхарт, ты двигаешься, как пьяный титан. Тебя сейчас даже ребёнок свалит одним толчком. Когда перестанешь спотыкаться на ровном месте — приходи. С девчонкой было что-то не так. Леви чуял это нутром. Она стала тише, угрюмее. Обычно её хватало на целый день язвительных комментариев и колких взглядов, а теперь… пустота. Первым предположением было, что Рейнхарт наконец-то ломается. Поняла, что жизнь солдата — это не красивые речи и благородные порывы, а грязь и боль, и что вот-вот она сбежит обратно к своему папаше и штату слуг, а у него станет на одну головную боль меньше. Но постепенно, день за днём, он начал замечать шёпот в коридорах, разговоры, которые замирали, стоило ему пройти мимо, переглядывания солдат и едва уловимые ухмылки. И тут всё стало на свои места: её настроение, заминки на тренировках, усталость, которую она скрывала хуже, чем думала. Первой реакцией была злость. Не на этих ублюдков, которые её доставали, а на неё. Почему девчонка снова решила, что справится сама? Почему, чёрт возьми, она так отчаянно держится за свой идиотский героизм вместо того, чтобы сделать единственно разумную вещь — попросить помощи? Она ничего не понимает. Идиотка. Думает, что, если молчать, проблема исчезнет? Хуже метода не придумать. А упрямство сейчас не доблесть, а тупая наивность, которая мешает её же прогрессу. Леви уже видел таких. Они либо быстро учились, либо их выносили из боя в мешках. Однако гнев сменил направление. Аккерман знал, как это работает. Видел, как такие вещи разъедают боевой дух и ломают людей. Такие солдаты, как эти отбросы — гнилое звено в цепи, которое однажды порвётся в самый неподходящий момент. А в разведке это значит одно — кто-то не вернётся. Это не просто грубые шутки и грязные намёки — это разложение изнутри, и он не собирался ждать, пока это дерьмо пустит корни. Выяснить, кто стоял за этим, оказалось проще простого. Тупоголовые придурки даже не пытались скрываться. Видимо, они и правда решили, что им всё сойдёт с рук. Новички. Щенки, которые ещё ни разу не были на вылазке и не видели, как их товарищей разрывают титаны, но уже мнили себя чем-то бОльшим, чем просто мясом, которое отправят на фронт. Леви выцепил их быстро, когда остальные не видели — трое идиотов, которые посчитали себя хозяевами жизни. Они стояли в тени склада, расслабленные и самодовольные. Мужчина подошёл бесшумно, как всегда. Солдаты подняли головы, когда в поле зрения появилась его фигура. — Ну и? — его голос был низким и ровным. — Вам заняться нечем? Парни обменялись взглядами, потом один — самый смелый, очевидно, лидер этой гнилой шайки — усмехнулся, склонив голову. — Чего-то хотели, капитан? Взгляд Аккермана был холодным и цепким, словно сталь клинка, готового перерезать горло. Он не просто смотрел — он просчитывал, взвешивал, решал, стоит ли тратить силы на таких, или сразу списать в убытки. — Неужели вы настолько тупые, что думали, что последствий не будет? Ещё один попробовал было выпрямиться, но тут же осёкся. Леви шагнул ближе, заставляя их подчиниться одному только присутствию. Трое затаили дыхание. — Вам смешно? — голос был тихим, но в нём читалась угроза. — Вы решили, что можете выбирать, кто достоин быть в разведке? Вы, сука, даже ещё не были за стенами. А уже строите из себя богов? Тишина. Один из парней, тот, что выглядел младше остальных, сглотнул, но лидер, идиот, который явно не умел держать язык за зубами, только хмыкнул. — Мы просто говорим как есть. Эта аристократка — бесполезная. Разведке не нужны такие, как она. — Да? — мужчина шагнул ещё ближе, его глаза вспыхнули. — Значит, разведке нужны такие, как вы? Жалкие шавки, которые самоутверждаются за счёт тех, кто слабее? — Мы просто считаем, что она тут из-за вас, — ухмыльнулся лидер. — Ну, вы поняли. Разве стали бы вы так её защищать, если бы не… — Говори, — голос Леви прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалась опасная натянутость. Он сделал шаг вперёд, и ухмылка у собеседника тут же стала менее уверенной. — Если бы не что? — Аккерман склонил голову набок, наблюдая, как лидер шайки сглотнул, но всё же решил довести свою мысль до конца. — Если бы она не была вам… ну, интересна, — солдат не успел заметить, как Леви двинулся. Удар пришёлся резко, хлёстко, не давая ни секунды на реакцию. Кулак разведчика с сухим звуком врезался в лицо парня, отбросив его назад. Солдат врезался в стену, сполз на землю, хрипя и хватаясь за окровавленный нос. Дышал прерывисто, с трудом. Глаза расширились — не только от боли, но и от осознания. Он не понял, когда Леви успел ударить. Но понял другое — свою ничтожность. Мужчина не спешил отходить. Он посмотрел сверху вниз на солдата, не с гневом — с презрительным равнодушием. — Я тебя перебил? Ну так попробуй сказать ещё раз. Леви не бил из-за гнева. Не бил, чтобы заступиться за Рейнхарт. Он бил потому, что такие понимают только силу. Потому что слова для них — пустой звук. — Встать, — холодно бросил он. Парень пошатнулся, но поднялся. В глазах застыл страх, но, похоже, инстинкт самосохранения у него всё ещё работал через раз. — Вы что, серьёзно? За неё заступаетесь? Леви схватил его за грудки, рывком притянул ближе, заставляя посмотреть себе в глаза. Взгляд был ледяным, пустым, в нём не было ни гнева, ни раздражения — только хищная сосредоточенность. — Ты, блядь, реально настолько тупой? — голос был тихим, но в нём сквозила явная угроза. — Думаешь, я за кого-то заступаюсь? Я просто не потерплю в своей команде слабаков, которые самоутверждаются за счёт других. Ты не на базаре, а в разведке. Здесь твоя показуха стоит меньше, чем дерьмо под копытами лошади. Он резко отпустил парня, оттолкнув его назад так, что тот едва устоял на ногах. Перевёл взгляд на остальных двоих. — Полное снаряжение. Бег по периметру. До самого утра. Остановитесь — начнём заново. Упадёте — начнём заново. Пока не охереете от усталости. И если хоть один из вас попробует схалтурить, я лично заставлю вас бежать ещё двое суток подряд. Леви смерил их взглядом, в голосе звучало ледяное презрение. — Добро пожаловать в разведку. Теперь посмотрим, кто из вас реально чего-то стоит. Аккерман отступил назад, переводя взгляд на всех троих. Несколько секунд стояла напряжённая тишина, прерываемая лишь их тяжёлым дыханием. Пр выражению лиц было ясно: солдаты наконец осознали, во что вляпались. Никаких шуток, никаких ухмылок — только оцепенение и нарастающий ужас от предстоящей ночи. — Вы думаете, это наказание? — холодно спросил разведчик, глядя на них сверху вниз. — Ошибаетесь. Это милость. За такое вас должны были бы бросить в карцер, но я почему-то решил дать шанс. Надеюсь, вы осознаёте, насколько он щедрый. Один из них открыл рот, будто хотел что-то сказать, но тут же передумал. Аккерман усмехнулся — едва заметно, коротко, почти с отвращением. — Начали. Жду вас на плацу через пять минут. Если хоть один опоздает — удвоим дистанцию. Солдаты бросили друг на друга короткие взгляды, затем резко вскинулись по стойке «смирно» и, не говоря ни слова, развернулись. Они знали — протестовать бесполезно. Их спины напряглись, шаги стали быстрыми и чёткими. Теперь они боялись. Леви наблюдал, как они скрылись за углом, а затем медленно выдохнул, убирая руки в карманы. Этот урок они запомнят. А если нет — он напомнит. Жёстче. Без предупреждений. Эвелин вошла в кабинет Леви, словно по инерции, с автоматической уверенностью, которой уже давно не чувствовала. Каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом. Разведчик был на месте. Как всегда. Спокойный, бесстрастный, без тени эмоций на лице. Даже не взглянул на неё, просто молча бросил на стол стопку бумаг, словно давая понять — всё как обычно. Никаких слов, никаких вопросов. Она села, взяла перо, но пальцы чуть дрогнули. Внутри бушевало слишком многое, слишком громко. Прежде чем Эвелин успела собраться, голос Аккермана, холодный и ровный, прорезал тишину: — Ты медлишь. Она вздрогнула, но не подняла голову. — Просто устала. Леви скользнул взглядом по её рукам. Движения медленные, неуверенные, но не из-за усталости. Пальцы сжимали перо так, будто оно было последней точкой опоры. Не писала — боролась. Он знал такие жесты. Видел их десятки раз у солдат, которые пытались скрыть боль, пока она не ломала их окончательно. Мужчина коснулся её запястья — легко, почти мимолётно, как будто просто поправил лист. Но этого хватило. Эвелин дёрнулась. Совсем немного. Но достаточно. Аккерман не убрал руку, наоборот, чуть сильнее прижал пальцы — не больно, но настойчиво. Проверяя. — Что-то не так, Рейнхарт? Она сжала челюсть. — Всё в порядке. — Правда? Аристократка задержалась на секунду дольше, чем должна была. Он видел, как внутри неё борются две силы — желание отпустить напряжение и привычка держаться до последнего. Надеялась, что разведчик отступит первым. Но он не отступил. — Покажи руки. Эвелин замерла. Пальцы чуть сжались на бумаге, словно та могла её защитить. Она медленно подняла глаза и встретилась с его взглядом. Холодным, требовательным, пронизывающим. — Леви… Он не изменился в лице, не смягчил тон. — Это не просьба. Девушка резко отдёрнула руку, зло сверкнув глазами. — С чего вдруг?! В комнате повисла напряжённая тишина. Леви не отводил взгляда, и это злило ещё больше. Он не смотрел с осуждением, не пытался давить словами. Просто ждал. Безмолвно, уверенно, будто уже знал, чем всё закончится. Будто её упрямство — не больше чем лишняя формальность. Губы Эвелин дрогнули, но она всё же сжала челюсть и резко протянула руку. — Смотрите, капитан, — с сарказмом бросила она. Ладони дрожали, когда аристократка закатывала рукав. — Наслаждайтесь. На запястье тёмнел синяк, очерченный чётко, словно отпечаток грубых пальцев. Леви перевёл взгляд на него, задержался всего на секунду, прежде чем его голос прозвучал хлёстко: — Остальное. Раздевайся. Эвелин резко выдернула руку, словно от ожога; пальцы сжались в кулак, побелев от напряжения. В глазах вспыхнуло яростное пламя. — Слишком много себе позволяете, капитан. Или это такая новая форма допроса? Может, вы ещё прикажете мне встать по стойке “смирно” и отчитаться за каждую царапину? Леви раздражённо выдохнул, чуть склонив голову набок, и заговорил медленно, словно объясняя ребёнку: — Мне нужно видеть, насколько это серьёзно. Если ты травмирована, тренировки придётся корректировать. Мне плевать на твою стеснительность, Рейнхарт. Это не игра. Она резко скрестила руки на груди, словно ставя между ними непреодолимую преграду, и вскинула подбородок, бросая ему взгляд, полный вызова. — Не твоё чёртово дело, капитан. Я скорее с улыбкой нырну в пасть к титану, чем позволю указывать, что мне делать со своим телом. Аккерман скрестил руки на груди, взгляд его был тяжёлым, без намёка на сочувствие. — Ты, блядь, идиотка, Рейнхарт. Почему ты сразу не сказала? Почему решила молчать, пока это не зашло слишком далеко? Думаешь, что это касалось только тебя? Эти трое больше не побеспокоят, но они пошатнули дисциплину. А знаешь, что бывает, когда дисциплина трещит по швам? Люди умирают. На вылазках, в бою. Один слабый винт в механизме – и вся конструкция летит к чертям. Эвелин вспыхнула, словно кто-то подлил масла в уже бушующее пламя. В груди кипела злость, руки дрожали от напряжения. Она с силой ударила кулаком по столу, отчего лежащие на нём бумаги дрогнули и с шорохом сползли на пол. — Я хотела разобраться сама! — голос был полон ярости, сорвался на гневный вскрик. — Хотела доказать, что справлюсь! Но нет, чёрт возьми! Опять ты! Опять всё решил за меня! Взял ситуацию под контроль, прямо как отец! Она шагнула вперёд, с грохотом отодвигая стул, словно одно это движение могло разорвать невидимые путы ярости, сковавшие её грудь. Дыхание сбилось, сердце колотилось так, что кровь звенела в ушах. В глазах сверкнула не просто злость — чистая, необузданная ярость. — Я могла справиться! — девушка не дала себе сбавить тон. — Мне не нужна была твоя помощь! Мне не нужны подачки! Леви не отступил, его взгляд стал ещё жёстче, а голос — ледяным и режущим, как осколок стекла. — Справилась? — он сделал шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство. — Ты правда настолько тупая, что веришь в это? Эти ублюдки могли зайти куда дальше. Или ты настолько наивна, что думала, будто они бы остановились на ударах? Он навис над ней, голос стал низким, бескомпромиссным, пропитанным грубой реальностью. — Трое солдат. Одна девушка. Загнанная в угол. — Его слова звучали глухо, как приговор. — И ты серьёзно хочешь сказать мне, что это был предел того, на что они способны? Кровь отхлынула от лица. В груди всё сжалось, как будто внутри образовалась ледяная пустота. Она знала. Она догадывалась. Но услышать это вслух… от него… Это ударило сильнее, чем кулак. — Заткнись, — прошептала аристократка, но голос сорвался. — Нет, не заткнусь. Ты должна понять. Это не игра. Если бы я не вмешался, если бы они перешли черту — никто бы их не остановил. Никто. Ты не могла ничего сделать. Эвелин сделала шаг назад, дыша тяжело, будто после пробежки. В горле стоял ком. Она не хотела это слышать. Она не хотела думать об этом. — Я… я справилась бы. — но даже ей самой эта фраза показалась жалкой. Леви смотрел на неё с тем же хищным, выжидающим взглядом. — Правда? Тогда скажи мне, Рейнхарт, как именно? Что бы ты сделала? Громко позвала папочку? Или, может, дождалась, пока они закончат, и тогда побежала бы жаловаться? Она разжала кулаки, ногти оставили в ладонях болезненные отметины. — Да пошёл ты, капитан, — голос дрожал от злости, но взгляд был стальным. — Я устала от твоих нотаций. Может, я и сделала ошибку, но это моя ошибка, и ты не имеешь права меня за неё добивать. Аккерман продолжал стоять рядом, угрожающе спокойный, разрушительно честный. — В следующий раз думай, прежде чем играть в героиню. Потому что в реальном мире такие, как ты, не выживают. Эвелин дёрнулась, будто он ударил её словами. Губы дрожали, но не от страха, а от ярости, рвущейся наружу. Она впилась в него взглядом, в котором плескалась обида, гнев и что-то ещё, более глубокое, что она сама не могла назвать. — Ну да, конечно, ты же всё знаешь, Леви, — голос был низким, натянутым, полным горькой усмешки. — У тебя всегда готов правильный ответ, всегда найдётся что сказать. Выдумал для себя этот свой реальный мир, где всё раскладывается на сильных и мёртвых, и думаешь, что этого достаточно? Может, тебе стоит вести лекции о выживании, раз уж так любишь раздавать приговоры? Девушка резко развернулась, сапоги глухо стучали по деревянному полу. Дёрнула дверь, но перед тем как выйти, бросила через плечо: — Позаботься о своей команде. А я о себе как-нибудь сама. Дверь с глухим стуком захлопнулась, оставляя Леви в тишине. Он медленно выдохнул, глядя на пустое пространство перед собой. Злость ещё не улеглась, но поверх неё накатывало раздражающее чувство неудовлетворённости. Она уходила, сверкая глазами от ярости, как разъярённый зверёк, кидающийся на хищника, который даже не видит в нём угрозы. Эвелин была упряма, глупо упряма. И именно это её убьёт. Он скользнул взглядом по столу, где всё ещё лежали бумаги, сдвинутые после её удара. Чуть сжал челюсть. Чёртова девчонка. Трудно сказать, что раздражало больше: её наивная уверенность, что она могла справиться одна, или слепая злость, направленная на него, хотя именно он вытащил её из дерьма. Леви убрал руки в карманы, глядя на пустое место, где секунду назад стояла Эвелин. Рано или поздно она поймёт. Вопрос только в том, какой ценой.