Сентябрь\05\17 ВТ

Погода сегодня — отражение всего, что творится внутри. Серое небо давит, ветер воет, как потерянная душа, и пробирает до костей, будто моя куртка — просто листок бумаги. Но я знаю, где его искать. Пляж на 31 улице, самое отдалённое место у озера, где бетонные глыбы торчат из песка, как обломки кораблекрушения. Волны бьются о камни, а вдали вода Мичигана сливается с горизонтом, превращаясь в бесконечный океан. Слева — силуэты небоскрёбов Чикаго, холодные и безразличные, будто наблюдатели из другого мира. И он здесь. Мэтт сидит на камнях, сгорбившись, а взгляд его устремлён в никуда. Кажется, если бы я не пришла, он бы так и растворился в этом ветре, став частью пейзажа — ещё одним одиноким силуэтом на фоне озера. Я подхожу без слов, протягиваю ему бутылку. Дорогой шотландский скотч, который стащила из бара отца. Ледяные пальцы едва держат стекло. — Как ты меня всегда находишь? — его голос хриплый, будто он давно не говорил. — Ты же знаешь, — пожимаю плечами. Он берёт бутылку, пальцы наши на секунду соприкасаются — холодные, еле живые. Приглашение молча принято. Достаю из рюкзака плед — старый, коричневый, в клетку, пахнущий домом, которого у него никогда не было. Сажусь рядом, накидываю на наши спины, чтобы ветер не вырывал тепло. Мэтт делает глоток, морщится, но не от вкуса — от чего-то внутри. Его глаза пустые, будто он смотрит сквозь озеро, сквозь время, в какую-то точку, где его больше нет. — Сегодня тот день? — спрашиваю тихо. Он не отвечает. Но я знаю. Сегодня день, когда он исчезает. Не физически — он всё ещё здесь, дышит, пьёт, существует. Но где-то внутри его нет. Где-то там, в прошлом, которое он никогда не отпустит. Я прижимаюсь плечом к нему, давая понять, что он не один. Озеро шумит. Город молчит. А мы сидим между ними — двое потерянных, прикрытые одним пледом. — 5 сентября 2002 года — он говорит об этом так, будто читает сводку новостей. Без дрожи в голосе, без слёз. Но я знаю — за этим спокойствием скрывается пропасть, в которую он боится заглянуть. — Тёмно-зелёный Ford Taurus. — Мэтт делает ещё один глоток, и скотч, кажется, не греет, а лишь обжигает старые раны. — Папа за рулём. Мама пела какую-то глупую песенку. А та девочка… Он замолкает. Ветер вырывает из его губ имя, которое он так и не произносит вслух. Я не перебиваю. Не дергаю его за рукав, не говорю: «Мне жаль». Эти слова бесполезны. Вместо этого я просто жмусь ближе, и плед, будто щит, защищает нас от мира, который когда-то украл у него всё. — Последний раз я был на их могилах в 2013-м.— он поворачивает бутылку в руках, смотрит на золотистую жидкость, как будто там, среди бликов, можно разглядеть прошлое. — Трава уже давно заросла. Камни потускнели. И я вдруг понял… они там не лежат. Это просто земля. Просто камни. Голос его становится тише, будто растворяется в шуме волн. — А потом я ушёл. И больше не возвращался. Я знаю, что он не хочет утешений. Не хочет, чтобы кто-то говорил, что «они всегда с тобой» или «надо жить дальше». Потому что это ложь. Они не с ним. Они — в той машине, в том склоне, в том дне, который навсегда разделил его жизнь на до и после. — Знаешь, что самое страшное? — он наклоняет голову, и в его глазах — пустота, в которой тонут даже отражения небоскрёбов. — Я почти не помню их голоса. Остались обрывки. Мамин смех. Как папа кашлял по утрам. Но… Я беру бутылку из его рук и делаю глоток. Огонь растекается по горлу, но внутри всё равно холодно. Плед колючий от налипшего песка, но я не шевелюсь. Мэтт сидит, сгорбившись, взгляд его устремлён в воду так, будто это единственное, что удерживает его здесь. Ветер рвёт слова, но сегодня он говорит. Впервые за все эти годы — говорит. — Эми отравилась рыбой в тот день. — губы его побелели, не от холода. — Мама готовила завтрак, папа опаздывал на работу… а эта дурацкая рыба лежала в холодильнике со вчерашнего ужина. Он резко откидывает голову, глотает скотч, и я вижу, как капли стекают по его подбородку, будто слезы, которые он никогда не проливал. — Она съела кусочек. Маленький. Потом начала кашлять. — его рука непроизвольно сжимается в кулак. — Сначала смеялись, думали — подавилась. Потом… потом она просто перестала дышать. Я представляю эту девочку. Трёхлетнюю. Кудрявую. С рыбьим ядом в крошечном желудке. — А затем…— Мэтт говорит отрывисто, словно вытаскивая эти воспоминания из самого далёкого ящичка, — Мама звонила бабушке. Кричала в трубку так, что у меня уши заложило. — он щурится, будто до сих пор видит тот кухонный телефон с спутанным шнуром. — Папа бегал по дому, как угорелый. Искал страховку. Полотенце. Черт знает, что ещё. А Эмили… Голос его срывается. — Она уже синела, когда её уносили. Волны бьются о камни. Где-то вдали гудет корабль. — Я остался с бабушкой. Играл в машинки. Читал «Красную Шапочку». — он внезапно хрипло смеётся. — Она мне всегда читала с разными голосами. Волк у неё был… хриплый, как старый курильщик. Пальцы его дрожат, когда он проводит ими по бутылке, нервно срывая этикетку со стекла маленькими кусочками. — В восемь вечера позвонили. — Пауза. Длинная. — Бабушка села. Просто села на стул и… застыла. Я дергал её за юбку, спрашивал, когда мама с папой приедут. Она не ответила. Не тогда. Не после. Я сижу, окутанная ужасом. — Клод Болден. — он выплёвывает это имя, как яд. — Пьяный ублюдок. Даже не тормознул. Просто вылетел на встречку и… — Мэтт делает резкий жест рукой — бах! — и бутылка падает на камни. Скотч слегка впитывается в песок, оставляя тёмное пятно, похожее на кровь. — Форд перевернулся четыре раза. Мне копы показывали фото. — голос его теперь плоский, безжизненный. — Знаешь, что? Их даже не сразу опознали. Мамино лицо… его не было. Просто не было. Я хватаю его за руку. Ледяную. Мёртвую. И молчу, внимательно слушая Мэтта и наблюдая за его движениями, за его глазами. В них — тьма, которую я раньше замечала лишь краем сознания, но теперь она развернулась передо мной, бездонная и леденящая. Внутри меня всё сжимается. Мне не хватает воздуха, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я едва вытягиваю из себя звуки. Мэтт никогда не говорил об этом, не говорил деталей. Да, я знала, что семья погибла в автокатастрофе, знала, что после этого он стал почти сиротой, что остался у бабушки, про все его последующие скитания… Но это — нет. Меня накрывает волной ужаса. Я не могу представить. Не хочу представлять. Маленький, почти шестилетний мальчик, стоящий перед кем-то в форме, который показывает ему фотографии… фотографии, на которых нет лица его матери. Нет ничего. Только окровавленный металл и пустота. — Мэтт… — мой голос дрожит, предательски срывается. Я сжимаю его руку сильнее, будто могу через это прикосновение влить в него хоть каплю тепла. — Я… Боже, я даже не знаю, что сказать. Это… это чудовищно. Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к темнеющему песку, к пятну, которое всё больше напоминает кровавые разводы. — Тебе не нужно ничего говорить, — глухо отвечает он. — Но я должна. — я перебираю пальцами его ладонь, заставляя его наконец поднять на меня глаза. — Ты… ты не должен был проходить через это один. Во мне кипит ярость. К этому Клоду. К миру, который позволил такому случиться. К тому, что Мэтт все эти годы носил это в себе, никому не доверяя, не позволяя подойти близко. — Этот ублюдок умер спустя четыре года после аварии, — говорит Мэтт, и его голос звучит так, будто он роняет в песок раскалённый уголёк. — Его застрелили. — Он не достоин был жить и эти четыре года, — вырывается у меня со злостью, сжимающей горло. Мэтт молчит. Его плечи напряжены, будто он до сих пор несёт на себе тот груз — гнев, боль, одиночество. — Он умер слишком легко, — он произносит это слишком спокойно, но в его глазах — та самая тьма, которая копилась годами. — Пуля в голову — это милосердно. Я хотел, чтобы он чувствовал. Чтобы каждый день просыпался с мыслью о том, что натворил. Чтобы его собственная жизнь стала для него настоящим адом. Его пальцы сжимаются в кулаки, суставы белеют от напряжения. Я вижу, как дрожь проходит по его телу — не от холода, а от ярости, которая до сих пор живёт где-то глубоко внутри. — Но знаешь, что самое пиздецовое? — он поворачивается ко мне, и в его взгляде — что-то дикое, почти безумное. — Даже если бы его заставили страдать… даже если бы он сгнил в тюрьме… это ничего бы не изменило. Они бы не вернулись. Эми бы не засмеялась снова. Мама бы не спела свою дурацкую песенку. Папа… Голос его срывается, и он резко отворачивается, будто стыдится этой слабости. Я не знаю, что сказать. Никакие слова не залатают дыру, которая осталась вместо его семьи. Но я всё равно пытаюсь. — Мэтт… — мой голос звучит тихо, почти шёпотом. — Ты не должен был это переживать. Ни один ребёнок не должен. Он фыркает, но не зло — скорее, с горькой иронией. — Ну вот пережил. И что теперь? — он разводит руками, будто предлагая мне осмотреть результат. — Где-то там, в другом мире, может, есть версия меня, у которой всё хорошо. У которого есть семья. Которому не нужно было убегать, потому что дом стал похож на гроб. Я молчу. Потому что знаю — он прав. Некоторые раны не заживают. Они просто становятся частью тебя. Я не могу стереть его прошлое. Не могу вернуть ему семью. Но я могу сделать одно. — Ты не один, — говорю я твёрдо, заставляя его посмотреть на меня. — Ты больше не один. У тебя есть я. И я… я буду с тобой. До самого конца. Он замирает. Его пальцы слегка дрожат в моих, и я чувствую, как что-то в нём — какая-то старая, окаменевшая часть — даёт трещину. — Ты не обязан говорить об этом, если не хочешь. Но если захочешь — я всегда буду слушать. Всегда. Мэтт медленно выдыхает. Его рука наконец сжимает мою в ответ — не с бешеной силой, а скорее с осторожностью, будто проверяя, реальна ли я. Внезапно он поворачивается ко мне, и в его глазах появляется что-то новое. Не свет — нет. Признание? — Если бы этого не случилось… я бы не встретил тебя. Мои глаза расширяются. — И что, это… компенсирует? — спрашиваю я осторожно. Он пожимает плечами. — Нет. Но это хоть что-то. Ветер стихает на мгновение, будто затаив дыхание. Озеро успокаивается. Даже городские огни кажутся менее холодными. Мы сидим так ещё долго. Не говоря ни слова. Потому что иногда молчание — единственный язык, который понимает боль. Мэтт неожиданно берёт меня за руку. — Спасибо. Всего одно слово. Но оно значит больше, чем все остальные. Я достаю из рюкзака вторую бутылку скотча — на этот раз маленькую, всего 0.33. Мэтт поднимает брови, и в его глазах мелькает что-то вроде удивления, даже слабого интереса. — Запасной вариант? — голос его уже не такой хриплый, будто часть тяжести свалилась с плеч. — Всего лишь план «Б», — пожимаю плечами, протягивая бутылку. Он берёт её, пальцы уже не такие ледяные, и делает глоток. Вдруг уголок его губ дёргается — не улыбка, но что-то близкое. — Знаешь, мне стало легче, — признаётся он, откровенность звучит почти неловко. — Представляю, — я слегка улыбаюсь. — Иногда нужно выговориться, чтобы развязать этот комок в голове. Мэтт кивает, и атмосфера между нами меняется. Давление спадает, как будто штормовой ветер наконец стих. — Ну так что, — он откидывается на камень, будто решил перевести тему, — как дела в твоей академической тюрьме? — Всё в порядке, — отвечаю, делая глоток. — Пока никаких сложностей. — Не удивлён, — хмыкает он. — Ты слишком умна для этого мира. Мы смеёмся оба, и даже скотч кажется менее горьким. — А у тебя как с работой? — спрашиваю я, зная, что он сейчас трудится в двух местах. — В баре? Да вроде норм, — он пожимает плечами. — Вечный шум, пьяные рожи, но если честно — мне нравится. Всё-таки лучше, чем молча разгружать фуры в три ночи. — А с основной деятельностью? — уточняю, хотя и так знаю ответ. — Дилерство? — он усмехается. — Всё стабильно. Наконец-то. Последние два месяца были тухлыми, но сейчас народ опять в строю. — Каникулы же были, — замечаю я. — Все отдыхали, денег не тратили. — Да уж, — Мэтт делает глоток и резко выдыхает. — Зато теперь, как часы: депрессивная осень, серое небо, и людям снова потребуются мои «антидепрессанты». Он произносит это с такой мрачной иронией, что я не могу не фыркнуть. — Ну хоть кто-то приносит людям счастье, — подкалываю. — О да, — он поднимает бутылку в тосте. — Герой нашего времени. Мы чокаемся, и в этот момент ветер стихает, будто сам океан решил дать нам передышку. — Кстати, — говорю я, — что будем делать в пятницу? Твой же день рождения. Мэтт морщится, как будто я напомнила ему о зубной боли. — Да брось, Ари. Не хочу шумихи. — Ну хотя бы в баре посидим? Или у тебя дома? — Дома? — он хмыкает. — Чтобы я потом месяц выветривал запах твоего вина из ковра? Я бросаю в него скомканной оберткой от шоколадки. Он ловит её одной рукой и вдруг неожиданно сдаётся: — Ладно. Но только втроём. Ты, я и Вероника. И никаких подарков. — Договорились, — улыбаюсь я, хотя уже знаю, что подарок у меня для него припасён. — Серьёзно, Ари, — он внезапно становится строгим. — Никаких подарков. — Почему? — я делаю невинное лицо. — Ты же знаешь, я обожаю сюрпризы. — Потому что это ощущается откуп, — он резко отворачивается, его голос становится жёстким. — Как будто подарок может заменить… Я замолкаю. Он прав — Мэтт начал отмечать дни рождения только после того, как мы познакомились, и то лишь потому, что я буквально заставила его. Для него это всегда было просто ещё одним днём, который лучше забыть. Но тут он вдруг оживляется: — О, кстати, кое-что ещё. Он начинает копаться в своём рюкзаке, что-то бормоча под нос. — М? — приподнимаю бровь. — Вот, — он наконец достаёт свёрток, завёрнутый в плотный пакет, и бросает его мне на колени. — Что это? — я нащупываю что-то твёрдое и тяжёлое. — Кстати о подарках, — усмехается он. Я осторожно приоткрываю пакет — внутри что-то чёрное, холодное. — Я бы не стал открывать это на улице, — предупреждает Мэтт. И тут я понимаю. Из небольшого отверстия на меня смотрит дуло. — Это… — я резко заворачиваю свёрток обратно и запихиваю его в потайное отделение своего рюкзака. — Да. Glock 17, — спокойно говорит Мэтт, как будто сообщает прогноз погоды. — Но зачем мне это? — мой голос звучит резче, чем я планировала. Мэтт пожимает плечами: — Ты же знаешь, в каких районах мы живём. И в каких… ситуациях иногда оказываемся. — У меня же есть перцовка, — протестую я. — Перцовка, — он фыркает. — Это как прийти на перестрелку с вилкой. Я молчу, сжимая рюкзак. В голове мелькают картинки: тёмные переулки, пьяные голоса за спиной, звон разбитых бутылок. — Ладно, — наконец говорю я. Мэтт ухмыляется: — Только аккуратно. Не хочу, чтобы ты случайно прострелила мне ногу в пятницу. — Очень смешно, — бормочу я, но внутри что-то сжимается. — Но, Мэтт, зачем мне это? Он затягивается сигаретой, дым смешивается с холодным воздухом. — Хочу знать, что ты в безопасности. — Ты во что-то влез? — резко поворачиваюсь к нему, цепляясь за его тон. — Нет, — он качает головой. — Просто я через многое прошел, Ари. — Тогда я не понимаю… — Когда мне было шестнадцать, я думал, что знаю, как выглядит опасность. Пока не оказалось, что она носит улыбку и предлагает «работу мечты». Он резко выдыхает, будто выталкивая воспоминания. — Помнишь Чипа? Я киваю, слышала это имя. — Мы познакомились в баре у приюта. Я пытался забыться за дешёвым пивом, а он… — Мэтт щёлкает пальцами. — Появился, как чёрт из табакерки. Коренастый, с татуировкой орла на шее. Подсел без приглашения, поставил передо мной виски и сказал: «Ты не отсюда. Вижу по глазам — либо беглец, либо неудачник. Но выглядишь… смышлёным». Я замираю. В его голосе — та же интонация, что и тогда, будто он снова там, в том баре с липкими столами. — Я не стал врать. Сказал: «Денег нет. Работы тоже». А он… — Мэтт криво улыбается. — Предложил «подработку». Разносить свёртки. Не открывать, не задерживаться, а если что-то пойдёт не так — выбрасывать и бежать. Ветер свистит между камнями, как тогдашний шепот Чипа: «Никаких вопросов, парень. Это правило первое и последнее». — И ты согласился, — тихо говорю я. — Да. — Он бросает камень в воду. — Первый раз дрожали руки. Второй — уже нет. А через месяц я знал каждый подъезд в своём районе и то, какие глаза бывают у людей, когда они получают «посылку». Его голос становится жёстким: — Потом были другие поручения. «Случайные» драки. Долги, которые нужно было «собирать». И однажды… — Мэтт обрывает себя, глядя мне в глаза. — Я научился видеть людей, Ари. Тех, кто прикидывается другом, и тех, кто даже не скрывает, что готов перерезать тебе глотку за пачку купюр. Я молчу. В его словах — годы грязи, страха и выживания. — Вот почему, — он указывает на мой рюкзак, где лежит «подарок». — Словами не объяснишь. Но хотя бы так… ты не окажешься беззащитной. Озеро бьётся о камни, как будто вторя ему: «Беги. Дерись. Выживай». — А Чип? — спрашиваю я. Мэтт делает паузу, его лицо смягчается — впервые за весь разговор. — Чип… — он качает головой, и в уголке губ появляется что-то вроде уважения. — Единственный за все эти годы, кого я могу назвать нормальным в этом дерьме. Благодаря ему я жив. Благодаря ему я был неприкасаемый. Я приподнимаю бровь, и он продолжает, будто давно хотел это высказать: — Он не просто дал мне работу. Он вложился в меня. Представил нужным людям, научил… — Мэтт щелкает пальцами. — Помню первую «лекцию» в баре. Указал на какого-то кореша и сказал: «Видишь этого ублюдка? Глаза бегают. Такой или стукач, или сам тебя кинет. А вот тот…» — Мэтт кивает в воздух, будто видит того человека. — «Спокоен. С ним можно дело иметь». Я слушаю, завороженная. Это не похоже на исповедь — скорее, на редкий момент гордости. — А потом… — он делает глоток из бутылки, — он официально представил меня старшим как своего человека. — И что изменилось? — спрашиваю я, подвигаясь ближе. Мэтт перечисляет по пальцам: — Во-первых, своя линия. Я сам набирал курьеров. Во-вторых, доля с прибыли — не копейки, а реальные деньги. — он замолкает, затем добавляет тише — И.… право решать. Кого наказать. Кому дать шанс. В его глазах — не жестокость, а странная смесь ответственности и усталости. — Ты… — я осторожно выбираю слова, — жалел кого-нибудь? Он смотрит на озеро, лицо в тени. — Да. Пару раз. — Пауза. — Чип говорил: «Если видишь, что человек просто запутался — дай дорогу. Но если крыса…» — «Крыс не жалеют», — автоматически заканчиваю я. Мэтт поворачивается ко мне, удивлённый. — Ты запоминаешь каждое моё слово, да? — в его голосе — лёгкая ухмылка. — Только важное, — улыбаюсь я. Мы замолкаем. Но это молчание уже другое — лёгкое, без груза недомолвок. — Спасибо, — вдруг говорю я. — За что? Пистолет? — он хмыкает. — Нет. За доверие. Мэтт смотрит на меня, и в его взгляде что-то меняется. Будто он только сейчас действительно понял: я не боюсь его правды. Не убегу. — Ладно, философ, — он встаёт, отряхивая шорты. — Пойдём. А то я уже передумал насчёт дня рождения. — Что?! — я хватаю его за рукав. — Шучу, — он бьёт меня по рюкзаку, где лежит «подарок». — Но если придёшь без торта — стрелять буду по-настоящему. Я смеюсь, и даже озеро, кажется, шумит тише. — Как ты думаешь, почему Чип выбрал именно тебя? — интересуюсь я, отряхивая кеды от песка. — Не знаю. — Мэтт пожимает плечами, помогая собрать плед. — Может это лишь стечение обстоятельств, может что-то большее. — А как он понял, что… — я подбираю слова, — Ну, то есть, как ты стал вот таким «дилером»? Что произошло? Мэтт складывает плед, будто выигрывает время. Потом резко выдыхает: — Проверка. — Какую? — Чип устроил мне экзамен, — его голос становится жестче. — Однажды позвал в заброшенный гараж. Я думал… — он делает паузу, — что это мой конец. Что где-то накосячил. Я замираю, представляя темное помещение, запах ржавчины и масла. — А там… спортивная сумка. Набитая до отказа. Наркотики. Разные. — он щёлкает пальцами. — Задание: продать всё за три месяца. — И? — не выдерживаю я. — Справился за два, — уголок его губ дергается. — Мало спал. Много нервничал. Каждый день просыпался с мыслью: «А что, если не получится?» — Но получилось, — тихо говорю я. — Да. Приехал к Чипу раньше срока. — Мэтт вдруг ухмыляется, имитируя его голос: — «Я верил в тебя, брат!» Он хлопает в ладоши, как тогда Чип, и звук эхом разносится над озером. — С того момента я вышел на новый уровень, — добавляет он уже серьезно. — И… не страшно было? — осторожно спрашиваю я. Мэтт смотрит на меня, и в его глазах — вся правда. — Каждый день был, как беговая дорожка. Но страха не было. — Как так? — Потому что я уже был мертв внутри, — он говорит это спокойно, как о погоде. — А мертвые не боятся. Ветер подхватывает его слова, унося над водой. Я молчу, понимая: это не жалость к себе. Это — факт. — Но теперь… — начинаю я. — Теперь есть ты, — резко обрывает он, вставая. — И этот чертов день рождения, который ты мне устроишь. Я понимаю намёк — разговор окончен. Мы шли по набережной медленно, не спеша, будто пытаясь растянуть эти минуты тишины между нами. Воздух был прохладным, но ещё мягким — пропитанный запахом воды, жареных каштанов из уличных ларьков и далекого дыма. Над озером висели розовые отсветы заката, смешиваясь с золотых фонарей, которые только что зажглись, отмечая приближение вечера. К девяти часам набережная ожила. Бегуны с наушниками, парочки, обнявшись, на скамейках, уличные музыканты с гитарами — все будто вышли насладиться этим вечером, последним теплым подарком перед осенними дождями. Где-то смеялись, где-то спорили, а мы с Мэттом шли сквозь этот шум, изредка перебрасываясь короткими фразами, больше похожими на отголоски мыслей. — Завтра, наверное, дождь, — сказал он, глядя на тяжелые облака над горизонтом. — Уже скоро октябрь, — ответила я, заворачиваясь плотнее в куртку. Он кивнул, и мы снова замолчали. Но это молчание было уже другим — не давящим, а почти мирным. Мы просто шли, слушая, как волны бьются о бетонные опоры, как где-то вдалеке гудят корабли. И тогда позади раздался детский голос. — Алиия! Голосок прозвенел за спиной, как стекло, разбитое о бетон. Я резко обернулась, машинально вцепившись в руку Мэтта так, что ногти впились в его кожу. Лили. Моя младшая сестра по матери — шесть лет, косички с розовыми бантиками, платье в горошек — уже мчалась ко мне, раскинув руки. За ней, тяжело дыша, бежал Дэвид. Его рубашка мялась на животе, лицо покраснело от бега. — Привет, Ария, рад видеть, — сказал он, останавливаясь в метре от нас. Улыбка натянутая, глаза бегают от меня к Мэтту и обратно. Я не ответила. Губы слиплись. Анжи — моя мать — стояла в пяти шагах, будто не решаясь подойти. Руки скрещены на груди, губы поджаты. Логан был рядом с ней. Лили дернула меня за рукав: — Ты давно не звонила! Мы купили хомячка! Её голос звенел, как будто вокруг не было этой ледяной тишины. Мэтт наклонился ко мне, едва слышно: — Пойдем? Я покачала головой. Нет. Дэвид нервно поправил очки: — Ты… хорошо выглядишь. Учеба как? — Нормально, — выдавила я. Анжи так и не двинулась с места. Её взгляд скользнул по моим рваным джинсам, черному худи Мэтта, задержался на его татуировках. В глазах — знакомое выражение: «Я знала, что ты скатишься». Лили потянула меня за руку: — Приходи в гости! Хомяк кусается, но это смешно! Я почувствовала, как Мэтт напрягся. Его пальцы сжали мои — не то чтобы поддержка, скорее предупреждение: «Решай быстрее». — Не могу, малыш, — прошептала я, гладя её по голове. Она не виновата в грехах своей семьи. — Обещай, что позвонишь! — Лили надула губы. Дэвид наконец понял, что нужно уходить. Он взял дочь за руку: — Ладно, солнышко, Ария занята. Тогда к нам подошёл Логан. Он медленно оглядел меня с ног до головы — этот взгляд, холодный и оценивающий, будто сканировал каждый изъян. Когда Дэвид с Лили отошли достаточно далеко, он наклонился ко мне, и его дыхание, пахнущее сигаретами и противной мятой, обожгло щёку. — Да, я всегда знал, что кроме, как конченой наркоманки и алкоголички из тебя ничего не выйдет, — прошипел он так тихо, что только я могла услышать. Я сжала кулаки. Я не употребляю уже неделю. Да, когда отец исчез, я слегка слетела с катушек, но вернулась в норму. Логан усмехнулся, его глаза блеснули чем-то хищным: — О, ты думаешь, это норма? Даю себе слабину только с друзьями и по особому случаю? — он словно передразнил меня, читая мои мысли, криво ухмыляясь. — Милая, ты даже не представляешь, как забавно за тобой наблюдать. Мэтт резко шагнул вперёд, его плечи напряглись, готовые к удару. Но я молча подняла руку, останавливая его. Логан заметил это движение и рассмеялся. — Умная девочка, — он намеренно медленно достал телефон и показал мне экран — мелькнуло что-то размытое, но достаточно, чтобы я поняла. Моё лицо. — Ты же не хочешь, чтобы вся твоя семья увидела, какая ты на самом деле? Мои ноги будто приросли к асфальту. В горле пересохло. — Ты… — начала я, но Логан уже отстранился, довольный эффектом. — Увидимся, Арья, — он намеренно растянул и исковеркал моё имя, затем плюнул мне под ноги, смачно, будто ставя точку. Прежде чем Мэтт успел что-то сделать, Логан развернулся и ушёл, сливаясь с толпой. Только когда они скрылись за поворотом, я разжала пальцы Мэтта. На его запястье остались красные полумесяцы от моих ногтей. — Прости, — пробормотала я. — Почему ты остановила меня? — Мэтт выдохнул сквозь зубы, его руки всё ещё были сжаты в кулаки. — Потому что это именно то, чего он хочет, — прошептала я. — Он ждёт, чтобы ты ударил его. У него есть связи, Мэтт. И… — я замолчала, глядя в сторону, где исчез Логан, — у него есть доказательства. Мэтт резко выругался, развернулся и с силой пнул мусорный бак. Металл загремел, привлекая взгляды прохожих, но нам было уже всё равно. — Мы разберёмся с этим, — сказал он тихо, но так твёрдо, что я невольно поверила. Он молча достал сигарету, прикурил, глубоко затянулся. — Хомяк, блять, — выдал наконец и фыркнул. Я рассмеялась. Резко, истерично. Потом закашлялась. А следом по моим щекам пробежались солёные капли. Мэтт не обнял меня. Я не хотела этого. Он просто стоял рядом, пока я не вытерла лицо рукавом. — Пошли, — сказал он. И мы пошли. В метро. В ночь. Прочь. Мы добрались до района Мэтта за час, и прежде чем идти домой, завалились в Walmart — ярко освещенный, шумный, пахнущий овощами и пластиком. После всего, что случилось, эта обыденность показалась мне почти сюрреалистичной. — Окей, капитан, — я схватила огромную тележку и толкнула её в сторону Мэтта. — Ты везешь, я командую. — Боже, спаси нас всех, — он закатил глаза, но ухватился за ручку. — В прошлый раз твоё «командование» закончилось тем, что мы купили три вида чипсов и забыли туалетную бумагу. — Зато чипсы были отличные! — рассмеялась я, хватая с полки упаковку Oreo. Мэтт фыркнул, но положил печенье в тележку. Мы двигались по набитым кучей всякого разного рядам, будто в своём маленьком ритуале — я бросала внутрь всё подряд, а он периодически вынимал что-то обратно, ворча: — Ари, у меня ещё есть пять банок кукурузы. Я не настолько её люблю. — Но они со скидкой! — Это не значит, что нужно ещё пять! — А вдруг апокалипсис? Он замер, посмотрел на меня, потом на кукурузу, и вдруг рассмеялся — по-настоящему, от души. — Ладно, чёрт с тобой. Но если конец света не наступит, будешь сама это есть. Мы продолжили наш хаотичный шопинг: я набрала кучу нужного, а Мэтт, как обычно, следил за тем, чтобы в тележке оказалось хоть что-то не полезное — энергетики, хлопья для завтрака, мороженное. — Слушай, — я вдруг вспомнила, тыкая пальцем в его грудь. — Помнишь, как в первый раз мы так закупались? — Когда ты уронила банку с солёными огурцами, и она разбилась посреди зала? — Да! Мы оба рассмеялись, и на секунду всё стало проще. Прямо сейчас было только мы, тележка и дурацкие шутки. — О, смотри! — я схватила упаковку радужных спагетти. — Мэтти, мы обязаны это взять. — Это же краситель сплошной. — Именно! Представь, как будем есть радугу. Он вздохнул, но бросил спагетти в тележку. — Ты невозможна. — Зато ты меня терпишь. — Да уж, видимо, мне больше нечем заняться, — он ухмыльнулся, но его глаза были тёплыми. Мы доползли до кассы, где Мэтт, как всегда, сделал вид, что шокирован итоговой суммой, а я сделала вид, что не при чём. Пакеты оказались такими тяжёлыми, что нам пришлось нести их вместе, споря о том, кто виноват в том, что мы купили такую кучу всего. — Это твои глаза, — сказал Мэтт. — Ты смотришь на всё, как голодный ёжик. — А без меня, ты бы жил в грязнящей квартире без еды! — парировала я. Мы смеялись, спотыкались, и где-то между полками с товарами и парковкой этот день наконец перестал казаться таким ужасным. Потому что даже в самом дерьмовом дне есть место для радужных спагетти. И для человека, который будет их есть вместе с тобой, ругаясь, но всё равно доедая до последней капли.