Сентябрь\08\17 ПТ

Утро было безумно тихим. Я проснулась ровно в семь, когда солнце только начинало пробиваться сквозь слегка приоткрытые шторы в гостиной Мэтта. Я ночевала у него, на уютном мягком диване, среди кучи вещей, книг и растений. В углу стояла гитара Мэтта, на которой вчера он играл перед сном. А сам Мэтт всё ещё спал у себя, развалившись на кровати, одной рукой прикрыв глаза, как будто даже во сне защищался от света. Я осторожно приподнялась, стараясь не скрипеть паркетом, и замерла на секунду — вдруг он проснётся? Но нет, его сон достаточно крепкий. От зала до ванной я добралась на цыпочках, не издавая ни звука. Пол был холодным под босыми ногами, но это даже приятно. Первым делом — умыться. Вода ледяная, как и всегда, я фыркнула, когда она хлынула мне в лицо. Зеркало передо мной запотело, и я размазала по нему пальцем улыбку — глупую, сонную. Потом почистила зубы, сплёвывая мятную пену в раковину, и потянулась, чувствуя, как позвонки тихо хрустят. Следом кухня. Кофе. Это святое. Правая тумба — кофе и специи. Турка стояла ровно там, где и должна была — подальше от Мэтта, потому что он вечно её ронял. Я достала её, насыпала молотых зёрна, добавила щепотку ванили — Мэтт смеялся, что это моя «девчачья прихоть», но мне нравилось, как пряность перебивает горечь. Пока вода закипала, я уткнулась в телефон, листая новости в Facebook. Очередной скандал, мемы, кто-то выложил фото с вечеринки — обычный утренний мусор, который даже не задерживается в голове. Но вот аромат — густой, обволакивающий — разлился по кухне, и я выключила плиту, наливая себе чашку. Чёрный, без сахара. Идеально. У Мэтти есть прекрасное место для таких спокойных утренних ритуалов. Окно на кухне открывалось с лёгким скрипом, и я прикусила губу — «Тихо, Ари, не буди его». Я вылезла на пожарную лестницу, прихватив с собой сигарету и зажигалку. Утро было прохладным, но не холодным — таким, когда кожа слегка покрывается мурашками, но ты не торопишься уходить внутрь. Пятница. Последний рабочий день у офисных работников, школьников, студентов. Но пока — затишье. Я прикурила, затянулась, наблюдая, как дым растворяется в воздухе. Внизу, на улице, жизнь только начинала шевелиться: Пенсионерки с палками для скандинавской ходьбы шаркали по тротуару, о чём-то бурча. Спортивное утро, да. Пара детей пролетела мимо, таща за собой рюкзаки и явно опаздывая на школьный автобус. Один из них что-то кричал другому, но слова терялись в утренней тишине. Где-то далеко заурчал мусоровоз, и я сморщила нос — единственное, что портило этот момент. Я потягивала кофе, курила и думала о том, как странно устроен мир. Вот он, Мэтт, спит внутри, даже не подозревая, что его ждёт сегодня. А я уже здесь, на этой железной лестнице, предвкушая. «С днём рождения, старик», — мысленно сказала я, стряхивая пепел в пустую банку из-под кофе. Когда я докурила, то, не залезая обратно в квартиру, сразу же позвонила Ви. — Ты где? — прошептала я, прижимая телефон к уху. — Он спит, но если ты опоздаешь ещё на полчаса, он проснётся сам, и тогда никакого сюрприза не выйдет. — Я уже у подъезда, — донеслось в ответ, и через минуту из-за угла показалась Вероника, вся перекошенная под тяжестью огромного воздушного шара в виде цифры «20» и коробки с тортом. — Ты купила самый кричащий шар в истории, — я закусила губу, чтобы не засмеяться. — Ну а что, пусть знает, что уже старый! — Ви фыркнула и чуть не уронила торт, когда я помогла ей проскользнуть в дверь. Шарики мы оставили в гостиной, а сами пошли на кухню — самое важное было ещё впереди. — Самый любимый завтрак Мэтта — это, как ни странно, омлет и пара огромных пышных панкейков с сиропом и нутеллой, — объявила я, открывая нижний шкафчик. Тот, что со сломанной ручкой — надо было тянуть влево, иначе заклинивало. — Чур я занимаюсь яйцами — это единственное, на что я способна, — заявила Вероника, потянувшись в холодильник. И тут же разбивая одно яйцо так неловко, что мы еле сдержали смех. — О, боже, — я зажмурилась. — Ты вообще когда-нибудь готовила? — Ну… яичницу? — Это же омлет, тут принципиально другая философия! — Какая ещё философия?! — Ви скорчила рожу и начала взбивать яйца с таким остервенением, будто мстила им за что-то. Я тем временем замешивала тесто для панкейков, зная, что сковорода Мэтта, старая чугунная, которую он хвастался, что нашёл на блошином рынке, требует особого подхода — сначала её нужно как следует разогреть, а потом убавить огонь. — Ладно, слушай сюда, — я подняла палец вверх, как заправский шеф-повар. — Главное — не мешать тесто слишком сильно, иначе панкейки будут жесткими, как подошва Мэтта после его походов по блошиным рынкам. — Ты страшно разбираешься в кулинарии, — фыркнула Ви, но всё равно послушно отступила, когда я выхватила у неё венчик. Через десять минут кухня выглядела так, будто тут проходили съёмки кулинарного шоу с элементами боевика. Мука на полу, Ви умудрилась рассыпать её, пытаясь открыть пакет зубами. Размазанный сироп на столе, она же оперлась на бутылку, когда тянулась за ложкой. — Почему оно прилипает?! — зашипела она, пытаясь перевернуть омлет. — Потому что ты забыла масло! — А, ну да… Я вздохнула, вытерла руки о полотенце и взяла ситуацию в свои руки: — Дай сюда. Омлет я спасти не успела — одна сторона уже пригорела. Но панкейки получились идеальными — золотистыми, пышными, прямо как в рекламе. Я щедро полила их нутеллой и кленовым сиропом, а Ви тем временем нарезала фрукты, делая вид, что это она всё задумала. — Ну что, — я оглядела наш «шедевр», — думаешь, он оценит? — Если не оценит, мы его прикончим этим шаром, — Ви зловеще потерла руки. После кухонного хаоса нам предстояло привести в порядок гостиную. Пока Ви сгребала в охапку скомканное одеяло и подушки с дивана, я объявила войну столику. — Окей, — я подняла пустую бутылку из-под виски, покачивая её перед собой. — Это уже коллекция или что? — Не трогай! — крикнула Ви из-за дивана. — Это, кажется, памятник его безумным выходкам. Я фыркнула, выкидывая в пакет обёртки от шоколадок, смятые пачки сигарет и что-то липкое, во что лучше было не вникать. Когда последний мусор исчез, а стол наконец засиял чистотой, мы перенесли сюда наш кулинарный шедевр. — Кофе! — вспомнила я, хватаясь за турку. — Ты же знаешь, что он пьёт этот свой чёрный дёгть? — кривилась Ви, наблюдая, как я насыпаю тройную порцию молотых зёрен. — Ну да, а иначе он не проснётся. Пока кофе закипал, мы сервировали стол. И, конечно, торт— тёмный шоколадный, усыпанный звёздами. Ви воткнула в него два десятка разноцветных свечей так, что он стал похож на кактус. — Готово, — прошептала я, зажигая спичку. Пламя перепрыгивало с одной свечи на другую, отражаясь в наших глазах. Ви схватила шарики, я подняла торт, осторожно, чтобы не уронить ни одной звёздочки, и мы замерли у двери. — Пора, — кивнула я. Мы ворвались в комнату с криком: — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, МЭТТЬЮ ПИРСОН! Эффект был идеальным. Мэтт вздрогнул так, что подпрыгнул на кровати, и сел, ослеплённый мерцанием свечей. Его глаза были мутными от сна, но через секунду в них мелькнуло понимание. а рот открылся в немом «Что за…?». — Вы… серьёзно? — он протёр глаза, глядя на торт, но не смог сдержать ухмылки. — ДВАДЦАТЬ, детка! — Ви шлёпнула его шариком по голове. — Теперь ты официально динозавр. — Дуй свечи, пока мы тут всё не спалили, — я протянула торт ближе. Он задул их одним махом. Ви уже тянула его за руку, а он смеялся, спотыкаясь о свои же носки, разбросанные по полу. В зале он посмотрел на наш кулинарный «подвиг» — слегка подгоревший омлет, гору панкейков и торт со следами пальцев в шоколаде. — Это… самое красивое, что я видел в своей жизни, — пробормотал он. — Ну конечно, — я пнула его ногой. — А теперь завтракать и марш собираться, у нас ещё целый день впереди! Мэтт рассмеялся — громко, искренне, так, что закашлялся. Потом потянулся и обнял нас обеих, прижимая к своей потрёпанной футболке. — Лучшее пробуждение в моей жизни. И глядя на это — на его детскую улыбку, на Ви, которая уже доставала свой телефон, чтобы сфотографировать его «именинничий вид», — я подумала: «Да, ради таких моментов стоит просыпаться в семь утра». После завтрака мы быстро собрались и выскользнули из дома. Солнце светило так, будто знало наш маленький секрет, а воздух пахнул осенью и обещанием приключений. — Так… куда мы идём? — Мэтт пялился на нас, пока мы шагали по улице. — Это сюрприз! — Ви подмигнула мне и ткнула его локтем в бок. — Ты обожаешь сюрпризы, да? — Ненавижу, — буркнул он, но уголки его губ дёрнулись. — Особенно когда вы хихикаете, как сумасшедшие. Мы свернули на Кларк стрит, и я ловила каждое его подозрительное оглядывание прохожих, будто он пытался вычислить наш маршрут по деталям. — Ладно, но почему вы вообще не в школе? — он нахмурился. — В Лейк-вью же за прогулы жёстко наказывают. Я обменялась взглядом с Ви. — Ну… мне пришлось немного схитрить, — призналась я, сжимая ремешок сумки. — Я сказала отцу, что ночую у Ви. А раз у неё рядом со школой… значит, по логике, я на уроках. — Гениально, — Мэтт закатил глаза. — А если он позвонит в школу? — Всё благодаря Стиву! — Ви вдруг визгнула, подпрыгивая на месте. — Он договорился, чтобы нас не отметили в прогуле! Я покраснела. — Я до последнего не хотела его в это втягивать… — пробормотала я, но Ви только засмеялась. — Да ладно, Ари! Он бы всё равно помог, но с тобой — в два раза быстрее. Мэтт фыркнул: — Понятно. Значит, я тут вообще единственный, кто не в курсе заговора? — Зато ты главный бенефициар! — Ви развела руки, как будто представляла невидимый заголовок. Когда мы свернули на нужную нам Рендольф, толпа стала гуще, а в воздухе запахло жареной выпечкой, деревом и чем-то сладким. Я не могла сдержать улыбку — полгода назад, случайно наткнувшись на анонс сентябрьского фестиваля, я сразу поняла: Мэтт обязан это увидеть. И вот мы здесь. — «Randolph Street Market»?! — его глаза вдруг округлились, когда он разглядел вывеску. — Тут же будут все те странные винтажные штуки, которые ты любишь! — толкнула я его в бок. — И грампластинки, и старые комиксы, и… — И еда, — добавила Ви, уже принюхиваясь. — Много еды. Мэтт замер на секунду, потом медленно покачал головой: — Ладно. Вы победили. Это того стоило. — Конечно стоило! — мы хором рассмеялись и потянули его за собой в гущу рынка, где уже шумела музыка, звенели голоса и пахло приключениями. Мы влились в шумную толпу, пробираясь между рядами палаток, где на столах громоздились сокровища прошлых десятилетий. Витрины пестрели выцветшими этикетками, потрёпанными обложками книг, блестящими значками и вещами, чьи истории можно было только угадывать. — О, смотри! — Мэтт вдруг замер у лотка с футболками, вытащив одну из них — потрёпанную, с выцветшим принтом в виде крокодила и надписью «Louisiana: Laissez les bons temps rouler!» (1). Он засмеялся, разворачивая её перед нами. — Боже, такие носили в моём городе все, у кого было хоть капля южного самолюбия. — Пусть хорошие времена катятся? — я скривилась, пытаясь перевести. — Пусть добрые времена длятся, гений, — он шутливо ткнул меня локтем. — Это как наш неофициальный девиз. — Ага, и судя по тому, как ты говоришь «y’all» (2) даже когда нервничаешь, он у тебя в крови, — засмеялась я. Мэтт фыркнул, но не стал отрицать, аккуратно складывая футболку обратно — видно было, что мысленно он уже примерял её. Тем временем Ви, как торнадо, носилась между стеллажами, то хватая какую-то безделушку, то закатывая глаза на ценник. Но вдруг она резко рванула к нам, размахивая чем-то большим и пёстрым. — Эй, эй, эй! — её глаза горели, как у ребёнка, нашедшего клад. — Вы только посмотрите на это! Она развернула перед нами настенный ковёр — гобелен с изображением Атланты: силуэт небоскрёбов, знакомый мост, а внизу — «Atlanta, GA. The City Too Busy to Hate» (3). — Простите, но я не могу не купить это чудо! — Ви переминалась с ноги на ногу, сжимая край ковра так, будто боялась, что его у неё отнимут. — И сколько он стоит? — я наклонилась, разглядывая вышивку. — Пятьдесят баксов, мать его! — Ви скривилась, но в её голосе было больше азарта, чем досады. Мэтт уставился на неё. — Ты… из Атланты? — Ага, — она вдруг притихла, пальцы скользили по узору. — Там был мой дом. Там я выросла. И, если честно… я скучаю. Мы замолчали. Ви почти никогда не говорила о прошлом — тем более о том, что было до Чикаго. — Ты никогда не рассказывала про Атланту, — Мэтт осторожно заметил. — Ну… — она пожала плечами, но взгляд её не отрывался от ковра. — Не думала, что это важно. Я посмотрела на её сжатые пальцы, на то, как она буквально впилась в этот кусок ткани, будто он мог перенести её обратно. И в тот же миг решила. — Мы берём его, — твёрдо сказала я, доставая кошелёк. — Что? Нет, Ари, я не… — Бесполезно спорить, — Мэтт ухмыльнулся. — Ты же знаешь, как она упряма. Ви замерла, потом вдруг бросилась обнимать меня так, что я едва не уронила сумку. — Спасибо, — она прошептала, и в её голосе впервые за всё время прозвучало что-то хрупкое. — Пусть кусочек дома будет с тобой, — я улыбнулась, отдавая продавцу деньги. Когда мы пошли дальше, Ви прижимала свёрток к груди, а её шаг стал легче — будто какой-то груз наконец отпустил. Мэтт тихо насвистывал какую-то южную мелодию, а я ловила себя на мысли, что сегодня наш маленький побег стал чем-то большим. Мой подарок для Мэтти никогда не заключался просто в вещах. Я хотела подарить ему то, что нельзя потрогать, но что останется с ним навсегда — эмоции, воспоминания, кусочки прошлого, которые он так тщательно собирал. Он и правда жил винтажем. Его комната была настоящим музеем ушедших эпох: старые пластинки, потертые кожаные чемоданы, выцветшие афиши и даже раритетный радиоприемник, который он, кажется, купил просто потому, что «он выглядит так, словно из него должен литься джаз». Все это было не просто коллекцией — это был его способ удержать что-то, что уже нельзя вернуть. Мы бродили по рынку ещё часа два, и он казался бесконечным. Ряды палаток растягивались, как ленты времени: вот 60-е с их психоделическими плакатами, вот 80-е с яркими ветровками и кассетами, а вот и вовсе что-то из начала века — потрескавшиеся фарфоровые куклы, от которых становилось немного жутко. Народу было не так много, ведь мы приехали рано, но в некоторых местах все равно собирались толпы, и приходилось буквально протискиваться между людьми. Мэтт набрал целую сумку «побрякушек» — так он называл всё, что не мог объяснить, но очень хотел купить. Я прихватила пару новых браслетов, один с бусинами в виде крошечных черепов, другой — плетеный, цвета спелой вишни, и потрясающую клетчатую рубашку с огромным американским орлом на спине. — Ты выглядишь так, будто собираешься завоевывать Дикий Запад, — усмехнулся Мэтт, когда я примерила ее. — Может, и собираюсь, — я закатила рукава, чувствуя себя немного бунтаркой. Но настоящая сцена разыгралась у техасских палаток. Там пахло кожей, пылью и чем-то острым — возможно, специями, которые продавали рядом. Несколько коренных жителей, чьи лица казались вырезанными из старого дерева, неспешно переговаривались между собой на языке, который я не понимала. Их смех был низким, грудным, и он странно гармонировал с тихим звоном подвесок на их прилавках. Мэтт замер у стойки с кожаными куртками, перебирая их одну за другой, то прикидывая на себя, то показывая нам. — Смотри, эта даже пахнет, как надо, — он поднес к лицу воротник и глубоко вдохнул. — Кожа, дым и… что-то еще. — Луизиана? — не удержалась я. Он замер на секунду, потом кивнул. — Да. Ви, которая до этого момента молча осматривала всё вокруг, вдруг спросила: — А почему ты никогда не говорил, что ты из Луизианы? Я насторожилась. Вопрос был невинный, но я знала, что Мэтт не любил эту тему. Однако, к моему удивлению, он не замкнулся, не отшутился. Он просто снял куртку с вешалки, повертел ее в руках и ответил: — Потому что моя родина — улицы, а не место на карте. Это прозвучало не как отговорка, а как признание. Раньше он стирал свою биографию, будто боялся, что кто-то прочитает её и поймет что-то лишнее. Но в последние дни что-то изменилось — его прорвало на откровенности, будто плотину. — Ладно, но вот это, — Ви ткнула пальцем в вышивку на одной из курток, — это же явно что-то каджунское, да? Мэтт рассмеялся — по-настоящему, громко, так, что даже продавец обернулся. — Блин, Ви, откуда ты вообще знаешь про каджунов? — Я смотрела «Истинного детектива», — пожала она плечами, и мы все дружно застонали. Но в этот момент что-то щелкнуло. Мэтт вдруг начал рассказывать — о том, как в детстве ездил на рыбалку с дедом, как тот готовил джамбалаю в огромном казане, как пахли болота на рассвете. Он говорил, а мы слушали, и рынок вокруг будто растворился, оставив только его голос и эти картинки из прошлого, которые он наконец разрешил себе достать из глубин памяти. Я поймала себя на мысли, что это — именно то, что я хотела ему подарить. Не вещь. Не безделушку. А возможность снова почувствовать себя тем мальчишкой с юга, который когда-то верил, что мир огромен и полон чудес. И, судя по тому, как он улыбался, глядя на старую кожаную ю куртку, которую в итоге купил, — я не ошиблась. Ноги гудели от бесконечных прогулок, а сумки с покупками оттягивали руки, но наша усталость была приятной — той самой, когда тело ноет, а на душе легко. Мы завалились в первую попавшуюся мексиканскую забегаловку, где пахло жареным мясом, лаймом и чем-то пряным. Внутри было шумно, но не раздражающе — музыка, смех, звон посуды сливались в один жизнерадостный гул. Мы устроились за деревянным столом, покрытым потертой клеенкой в цветах мексиканского флага, и заказали тако с разными начинками, гору хрустящей картошки-фри и огромный стакан колы со льдом, который тут же покрылся каплями конденсата. — Боже, я готова съесть даже эту салфетку, — Ви уткнулась лбом в стол, пока я делила первый тако пополам. — Только не начинай, а то Мэтт потом скажет, что это был его «самый странный день рождения», — я швырнула в нее бумажной салфеткой. Мэтт тем временем молча улыбался, обхватив стакан руками. Он выглядел таким… спокойным. Непривычно спокойным. — Это мой лучший день рождения, — вдруг сказал он, и мы замолчали. — Серьезно. За всю жизнь. Ви тут же захлопала в ладоши, чуть не опрокинув соус, а я почувствовала, как что-то теплое разливается внутри. Это было именно то, чего я хотела — чтобы он почувствовал себя живым, а не просто выживающим. Но Ви, конечно, не могла долго сидеть в тишине. — Ладно, раз уж мы тут все такие душевные, — она уперлась локтями в стол, — Мэтт, мы дружим уже сколько, а я о тебе ничего не знаю. Ну, кроме того, что ты фанат всего старого и таинственного. Мы с Мэттом переглянулись. Он вздохнул — глубоко, как будто набирал воздух перед прыжком в холодную воду. Но когда заговорил, в его голосе не было ни злости, ни боли. Только легкая усталость. — Потому что я сирота. Вся моя семья умерла, а я остался один на растерзание этой… злодейке-судьбе. — он даже усмехнулся, как будто эта фраза была из какого-то старого романа. — И, честно признаться, даже удивлен, как дожил до двадцати. Тишина повисла на секунду. Даже Ви замерла, ее пальцы застыли на краю тарелки. — А что насчет тебя? — Мэтт перекинул вопрос, как мяч. — Ведь и мы о тебе знаем не так много. Ви задумалась, крутя соломинку в стакане. Потом неожиданно рассмеялась. — Ну, я не сирота. У меня есть мама и папа, и у него даже есть двое сыновей и собака. Но… — она сделала глоток колы, — они в Атланте. А я с мамой здесь. Потому что «нужно думать о будущем» и всё такое. — И как, думается? — поинтересовался Мэтт. — Пока что будущее выглядит как этот тако, — она ткнула вилкой в свою тарелку. — Слишком острое, но чертовски вкусное. Мы все рассмеялись, и напряжение растаяло, как лед в нашем стакане. А Ви продолжила: — Если честно, вся моя жизнь прошла в Атланте, — начала она, глядя куда-то мимо нас. Мы замерли, слушая Ви. Даже шумная атмосфера кафе будто притихла вокруг нас, оставив только её голос, звучавший теперь без привычной бравады. Она крутила в пальцах соломинку, оставляя на бумажной салфетке мокрые круги. — Там я родилась, выросла… У нас была небольшая, но дружная семья. Ну, по крайней мере, я так думала. Мэтт перестал жевать, отложив тако на тарелку. Я видела, как он напрягся — он знал, что значит, когда семья, которую ты считал нерушимой, вдруг рассыпается. — Мы каждый год путешествовали, когда у папы был отпуск, — продолжала Ви, и в её голосе прокралась ностальгия. — Он был хорошим юристом, довольно известным в нашем городке. А мама… мама работала в цветочном магазине. Она всегда была такой яркой, будто впитала в себя все краски тех букетов, что продавала. В детстве я хотела быть похожей на неё. Она усмехнулась, но в этом смешке не было радости. — Я ходила на кучу кружков. Театральный, вышивание, рисование, даже в модельную школу в детстве таскали. Хотя на самом деле мне хотелось только одного — кататься. Меня поставили на коньки в четыре года, и я… я горела этим. Но я терпела все остальные кружки, лишь бы не расстраивать родителей. — А потом? — осторожно спросил Мэтт. Ви вздохнула, отодвинув тарелку. — Потом мне исполнилось четырнадцать, и что-то сломалось. Родители стали отдаляться друг от друга. Я всё чаще оставалась одна. Постепенно забросила все кружки, кроме коньков — они были единственным, что ещё держало меня на плаву. Она замолчала, будто собираясь с мыслями, а затем выдохнула: — А полтора года назад папа просто… ушёл. Без объяснений. Проснулась утром — а его чемоданы уже у двери. — Блин, Ви… — я не нашлась, что сказать. — Он даже не попрощался, — она пожала плечами, но её голос дрогнул. — Просто сказал маме, что подаёт на развод, и всё. А через неделю мы узнали, что у него уже другая семья. Точнее, не совсем другая… Она закатила глаза, и я поняла, что дальше будет ещё хуже. — Оказалось, у него все эти годы была вторая жизнь. Другая женщина. И… двое сыновей. — Что? — Мэтт аж подался вперёд. — Серьёзно? — Ага. Собаку, кстати, он тоже им оставил, — Ви язвительно ухмыльнулась. — Видимо, чтобы картина была полной. Тишина. Даже шум кафе не мог заглушить тяжесть её слов. — Мама не выдержала. Через пару месяцев она собрала вещи, и мы переехали сюда. «Нужно начинать всё заново», — сказала она. А я… я даже не успела попрощаться с друзьями. Она отпила колы, будто смывая с себя горечь воспоминаний. — Вот и вся история. Теперь вы знаете, почему я так вцепилась в этот дурацкий ковёр с Атлантой. Мэтт молча протянул ей свою салфетку. Ви фыркнула, но взяла. — Знаешь что? — неожиданно сказал он. — Твой папа — идиот. Ви замерла, а затем рассмеялась — по-настоящему, от души. — Да уж, спасибо, Капитан Очевидность. — Нет, серьёзно, — Мэтт ткнул вилкой в её тако. — Променять тебя на кого-то ещё — это как… как выбросить травку и оставить себе фольгу. Я подняла бровь. — Это… удивительно поэтично для тебя. — Заткнись, — он бросил в меня кусочком картошки, но улыбался. — Ну, теперь твоя очередь делиться душераздирающими историями, Ри-Ри, — Ви ухмыльнулась, подперев подбородок ладонью. Её взгляд был настойчивым, но в нём читалось не просто любопытство — а желание понять. Я потянулась за стаканом, чтобы выиграть время. Лёд уже растаял, оставив воду мутной и безвкусной. — Мне нечего сказать нового, — усмехнулась я, но Ви только приподняла бровь, словно говорила: Да ладно тебе. Мэтт молча наблюдал, его пальцы медленно стучали по столу в такт музыке из динамиков кафе. — Ладно, ладно, — я вздохнула. — Я родилась и выросла в Чикаго. И, вы не поверите, не была нигде, кроме Иллинойса. — Что? Серьёзно? — Мэтт аж приподнялся. — Погоди, ты что, родилась на Пасху? — Ага, — кивнула я. — Воскресла вместе с Христом. — Значит, ты буквально дьяволёнок в обличии ангела! — Ви фыркнула, и мы все рассмеялись. Но её взгляд снова стал серьёзным. — Так что там с твоими? Я покрутила соломинкой, собирая мысли. — Маме было 18, когда я родилась. Папе — 20. Она ещё школу заканчивала, а Ричард… ну, учился в вузе и подрабатывал где только мог. Потом ему предложили практику в какой-то конторе по финансовой аналитике, и он там пропадал сутками. Ви скривилась: — Типичный сюжет для драмы на CW. — Только без хэппи-энда, — добавила я. — Мама сидела со мной в декрете до четырёх. Бабушка Мэйра тогда ещё жила в Чикаго и частенько приходила к нам. Говорила, что Анжи справлялась отлично… но я этого, конечно, не помню. Всё знаю только со слов бабули и папы. Я замолчала, вспоминая обрывки детства: запах духов матери, её смех, который тогда казался таким звонким, и руки, всегда занятые то учебниками, то моими косичками. — А потом, когда мне было четыре, она поступила в медицинский. И… всё. Начала пропадать. Сначала — из-за учёбы, потом… — я пожала плечами. — Бабушка Мэйра осталась моей нянькой. А мама… ну, она просто ушла в ту самую весёлую студенческую жизнь. Мэтт нахмурился: — И твой отец? — Он говорил, что она просто не была готова. Ни к семье, ни ко мне. — мои пальцы сжали салфетку в комок. — А когда мне было шесть, начался бракоразводный процесс. И тут… всё стало ещё интереснее. Мама внезапно решила, что папа — тиран. Через суд запретила ему видеться со мной… пока ей не понадобились его деньги. Ви замерла, а Мэтт перестал крутить стакан. — Мы скитались по квартирам, комнатам, друзьям… Этот период почти стёрся из памяти. Может, мозг заблокировал эти воспоминания, а может, они были настолько серыми, что не оставили следов. Я резко выдохнула, словно вытаскивая из себя застрявший осколок. — Помню только запах дешёвого лака для волос в одной из тех квартир. И то, как мама кричала на кого-то по телефону: «Ричард, ты обязан ей помогать!» А потом… потом она снова исчезла. На этот раз — оставив меня у подруги, которая через три дня отвела меня в полицию. Мэтт резко вдохнул: — Чёрт… — Папу вызвали сразу. Говорил, что у него был сердечный приступ, когда ему позвонили. А я… я просто сидела в участке и рисовала на клочке бумаги, пока он не примчался. После этого суд пересмотрел опеку. В кафе вдруг стало очень тихо, будто шум отступил, услышав мои слова. — И да, — я горько усмехнулась, — мама появилась ровно через месяц — с новыми туфлями и вопросом: «Когда ты переведёшь деньги на её школу?» И забрала меня снова. Ви швырнула салфетку на стол: — Вот же сука! Её грубость заставила меня рассмеяться — горько, но искренне. — Зато теперь у меня идеальный детектор лжи, — добавила я. — Если человек говорит, что «семья — это святое, я сразу вижу, был ли у него токсичный родственник. Мэтт вдруг протянул руку и накрыл мою ладонь своей. — Значит, мы тут все — бракованное трио, — заявил он, разводя руками. — Сирота, дочь-невидимка и девочка с мамой-призраком. Ви фыркнула, а я неожиданно рассмеялась. — Бракованное трио… звучит как название нашей будущей панк-группы, — сказала я. — Я на барабанах! — тут же воскликнула Ви. — А я буду выть в микрофон, — добавил Мэтт. Мы снова смеялись, наши шрамы — не просто следы боли. Они — доказательство, что мы всё ещё живы. — Ну что, бракованное трио, — Мэтт поднял стакан с колой, — За то, что мы ещё живы. И за то, что у нас есть друг друга. Мы чокнулись. И даже если наши стаканы были наполнены лишь газировкой, в тот момент она казалась слаще любого вина. Ви смотрела на нас, и в её глазах появилось что-то тёплое. — Ладно, хватит нытья, — она резко встряхнула головой. — Сегодня день рождения Мэтта. Давайте лучше закажем ещё этих тако, а? Мы засмеялись, и снова всё стало на свои места. Но что-то изменилось — между нами стало меньше стен. Больше правды. И, как ни странно, это было даже лучше, чем винтажные безделушки и подарки.

***

Мы вернулись домой к вечеру, около семи. Ноги гудели от бесконечной ходьбы, но внутри всё ещё плясало электричество праздника — отголоски смеха, музыки, ярких огней. Квартира Мэтта встретила нас привычным теплом: разбросанные вещи, гитара в углу, шторы, закрытые наглухо, будто пряча нас от всего мира. Я плюхнулась на диван, чувствуя, как усталость медленно накрывает меня тяжёлым одеялом. Ви рухнула рядом, её плечо тёплым грузом прижалось к моему. Глаза слипались, но где-то в висках ещё стучал адреналин — назойливый, как после долгого смеха. Мэтт исчез в своей комнате, а когда вышел, на его лице расплывалась та самая ухмылка — та, что предвещала либо гениальную, либо ужасно глупую идею. Мы уставились на него, а он швырнул нам на колени чёрную спортивную сумку. — Выбирайте, — бросил он, будто предлагал конфет, а не маленький арсенал безумия. Сумка распахнулась, и глаза сразу же зацепились за яркие пятна: разноцветные таблетки, порошки в миниатюрных пакетиках, пара «косяков», аккуратно завёрнутых в фольгу. Ви аж присвистнула, а у меня в груди ёкнуло — резко, как будто сердце споткнулось о порог. Опасность? Азарт? Может, и то, и другое. Но сегодня же праздник. Разве не для этого мы здесь? — Ну что, повеселимся? — Мэтт уже расчерчивал дорожки, даже не спрашивая. Я перевела взгляд на Ви — её глаза блестели, губы приоткрылись в предвкушении. И я поняла: мы уже решили. Ещё до того, как он достал всё это. Мир сузился до этих крошечных пакетиков, до их шелеста, до обещания, которое они хранили. Да, — подумала я. Не впервые. Не в сотый. Потому что где-то в глубине, в тех тёмных уголках, куда я заглядываю только в такие моменты, я уже давно согласилась. Согласилась на этот вкус — металлический, горький, на этот удар по сосудам, на эту ложь, которая слаще любой правды. Мэтт насыпал дорожку. Я наклонилась. Первый вдох — и нос будто прожгло раскалённой проволокой. Второй — и мир резко качнулся, будто палуба корабля. А потом… А потом пришло оно. Не плавно. Не как волна. А как удар под дых — резкий, беспощадный, вышибающий из реальности. Сначала — пустота. А потом… Потом я услышала свет. Лампочка за спиной загудела, и этот звук разлился по мне, как сироп, густой и сладкий. Стены задышали. Воздух стал тяжёлым, как вода, и я поняла, что плаваю в нём. Ви засмеялась — её смех рассыпался на тысячи осколков, и каждый звенел, как хрустальный колокольчик. Я посмотрела на свои руки. Кожа на них ощущалась иначе — медленно, как прилив, будто под ней что-то живое. — Охуенно, — сказал Мэтт, но его голос пришёл ко мне через годы, через века, искажённый, будто из старого радиоприёмника. Я закрыла глаза. И увидела себя — не ту, что сидит здесь, на диване, с порошком в носу и безумием в крови. А ту. Ту, что любит этот мир — грязный, порочный, прекрасный. Ту, что хочет этого. Всегда хотела. И теперь, когда химия в крови звенит, как натянутая струна, я наконец могу признать: Я — это она. А завтра… Завтра я, может быть, испугаюсь. Но не сейчас. Сейчас — я живая и это — охуенно. Ви потянулась к бутылке воды, жадно поглотив одну треть. Через несколько минут её зрачки расширились, лицо расслабилось, а пальцы начали барабанить по дивану в несуществующем ритме. — Ох… — прошептала она, и я кивнула, потому что слова были лишними. Мэтт наблюдал за нами с довольной улыбкой, будто фокусник, только что завершивший трюк. А потом началось оно — лёгкость, будто тело стало невесомым, мысли текли плавно, но странно, обгоняя друг друга. Я чувствовала каждую клеточку кожи, каждый звук отзывался где-то внутри. И где-то на краю сознания мелькнула мысль: а что, если это слишком? Но она растворилась так же быстро, как и появилась. Без лишних слов мы вывалились на пожарную лестницу — ту самую, где я сидела утром. Теперь ночь окутала город, огни мерцали, как звёзды под ногами. Мы затянулись, дым смешался с холодным воздухом, и на секунду мир стал мягче. И тут Ви, прищурившись, ткнула сигаретой в Мэтта: — Так, старик, хватит секретов. Где ты был до Чикаго? Тишина. Мэтт замер, потом медленно выдохнул дым и начал. — Сначала я жил с бабушкой Грейс. Мать отца. Она… ненавидела меня. Его голос был ровным, но пальцы сжали сигарету так, что та смялась. — Винила во всём. Говорила, что это из-за меня её сын погиб. Ну, вы поняли. Я почувствовала, как Ви напряглась рядом. — Она умерла через год. Болезнь сожрала её заживо — просто… испарилась. Мне было десять. Я сбежал из Луизианы, но органы опеки быстро нашли меня и запихнули к дяде. Он язвительно ковырнул пальцами. — Дальнобойщик. Бабушкин двоюродный брат. Когда он был дома — бил. Когда уезжал — оставлял одного. В 12 я украл его нож и свалил в Айдахо. Там жил другой дядя — мамин. Алкаш. Продал меня за ящик пива. Ви аж подпрыгнула: — Что?! — Да, вот так вот, — Мэтт усмехнулся. — Я ему отомстил — спалил его дом. Меня забрали в приют для трудных подростков в Юте. Там… ну, вы представляете. Хаос. Дедовщина. Научился драться и воровать еду. Я слушала, и мне было странно — он говорил об этом так спокойно. — Потом была Флорида. Там я связался с отбросами, воровал, пока меня не приютили ещё какие-то родственники отца. В Луизиане, город Вашингтон. Вот они… они были нормальные. Научили готовить, убираться. Может, они меня и спасли. Он замолчал, затянулся, и дым скрыл его лицо. — А вы? Ви вдруг фыркнула: — Я бывала в Юте и Флориде… но как турист. С семьёй. Солнце, пальмы, всякая хуйня. — А я… даже не представляю, как это, — пробормотала я. Они оба повернулись ко мне. — Меня мотало по Чикаго. От квартиры к квартире, от маминых друзей к чужим подъездам. Но это… даже рядом не стояло. Мэтт вдруг рассмеялся — громко, резко, как выстрел. — Ха-ха-ха, блядь. Надо бы нам группу собрать — Trauma Club. Билеты продавать за свои душераздирающие истории. — Ага, будем стендапы собирать. — я добавила, и мы все заржали. — Я никогда не говорила вам, — Ви вдруг начала, и её голос звучал так, будто она открывала древний секрет, — но я в детстве боялась темноты. Настолько, что спала со светом до 12 лет. — Да ладно? — Мэтт удивился, но не зло, а как-то по-доброму. — Ага! И знаете, что меня вылечило? Гроза. Однажды ночью молния ударила прямо в дерево у моего окна, и я поняла — свет всегда прорвётся. Я смотрела на неё и видела не Ви, а маленькую девочку с круглыми глазами, которая боится, но всё равно смотрит в окно. — А я… я воровала книги, — вдруг выпалила я. Они оба повернулись ко мне. — В детстве. В библиотеке. Потому что дома их не было, а мне хотелось что-то сохранить. Мэтт кивнул, будто понял. — Я воровал еду, — сказал он просто. И мы все засмеялись, потому что это было смешно — три воришки, сидящие на узкой лестнице. — А ты чего боишься? — он повернулся ко мне. — Стать невидимой, — ответила я, и это была правда. — А я боюсь, что все уйдут, — Ви вдруг притихла. Мы замолчали. Потом Мэтт обнял нас обеих. — Ну и психоделка, — пробормотал он, но в голосе не было осуждения. — Мы слишком трезвые для таких разговоров, — заявила Ви, вскакивая. — Пошли в клуб. Надо это всё затопить в музыке. Мэтт встал, потянулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк — дикий, безрассудный. — Погнали. Мы вывалились на улицу, в ночь, где нас ждал только гул басов и танцы до утра. А прошлое? Оно могло подождать.