Октябрь\10\17 ВТ

2:11 ночи. Тьма в прихожей была густой, почти осязаемой. Я щёлкнула выключателем, и мягкий свет торшера разлился по полу, выхватывая из темноты контуры мебели. Раздеваться не хотелось — тело ныло от усталости, но привычка взяла верх. Я сбросила туфли, почувствовав под босыми ступнями прохладный паркет, и натянула тапочки, тёплые, уютные. Итан вошёл следом, не спрашивая. В последнее время он делал это всё чаще — переступал порог моего дома, как будто он и его тоже. Молча прошёл дальше, на кухню. Я не остановила. Из балета мы вышли поздно, а потом ещё бродили по ночному Чикаго, смеясь над глупостями его друзей — этих выхоленных мальчиков в дорогих пальто, их девушек с пустыми глазами и сладкими голосами. Итан держал меня за руку, и мне нравилось, как на нас смотрели. Как будто я была частью его мира. Или это он стал частью моего? Я смотрела на его спину, на тень от ресниц, падающую на скулы, и думала о том, как легко он входит в мою жизнь. И как легко я впускаю. Десять дней. Десять дней, как отец снова улетел в Сиэтл. Десять дней, которые слились в одно бесконечное «нормально». Школа, тренировки, вечерние прогулки с Итаном — будто кто-то прописал мне идеальный график хорошей девочки. По будням он был рядом, водил меня на свои светские мероприятия, представлял своим друзьям. А на выходные… исчезал. Без объяснений. И я писала ему отчёты. «Дома. Учусь. Ложусь спать» — короткие, аккуратные сообщения, которые вошли в привычку. Но если бы он знал, что происходит после этих сообщений. После традиционного видео-звонка, где я, в пижаме, с мокрыми после душа волосами, показывала ему пустую квартиру и кровать, на которую «сейчас лягу», — начиналось другое. Вероника возвращалась. И мы срывались в ночь. Новый телефон, подаренный Итаном, чаще всего оставался дома. Вместо него — старый, с симкой, которую мне любезно купил Крис из группы поддержки. Он даже не спросил зачем. Просто улыбнулся, протянул и сказал: «Это секрет, да?» С этой симкой я писала Мэтту и Ви. «Потеряла старую, пришлось взять новую» — соврала я, когда они удивились новому номеру. А потом были клубы. Алкоголь. Наркотики. Мэтт, который смеялся, обнимал меня за плечи и кричал что-то над грохотом басов. Ви, с её вечными сигаретами и язвительными шутками. И я — Ри-Ри, которая снова дышала полной грудью, без правил, без оглядки. Две жизни. Две Арии. Одна — та, которую любит Итан. Умная, послушная, соответствующая. Другая — та, которую он никогда не увидит. И пока мне везло. — Ты задумалась, — голос Итана вырвал меня из мыслей. Он поставил передо мной доставал бокалы. — Просто устала. — улыбнулась я, —Я в душ хотела. Он пристально посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что он знает. Но это невозможно. 2:37 ночи. Горячая вода смыла с кожи остатки вечера — духи Итана, запах театрального зала, сладковатый шлейф виски, парфюмы от его друзей. Ровно три минуты. Я знала его привычки лучше, чем свои собственные: зеленый чай, два пакетика, без сахара, ровно столько времени, чтобы вода остыла до нужной температуры. Я накинула пижаму — мягкие голубые штаны и топ, — и вышла. Укладку и макияж оставила. Итан любил, когда я выгляжу безупречно, в любое время дня. Он уже стоял в гостиной, ставил кружки на низкий столик перед диваном, переносил приборы. Телевизор включился — какой-то старый мультфильм, про добро и зло и подобную чепуху. — Успела, — улыбнулся он, бросая взгляд на меня. — Всегда успеваю, — ответила я, подходя ближе. Я облокотилась на угол, наблюдая, как он двигается — уверенно, без лишних жестов. Его пальцы обхватили ручку заварочного чайника, и я вдруг подумала, как легко эти же пальцы могут обхватить моё запястье. Не больно. Но так, чтобы я поняла — сопротивляться бесполезно. — Ромашковый? — спросил он, не оборачиваясь. — Я предпочитаю мелиссу, — в очередной раз напомнила я. Мне начало нравиться играть в эту игру. Быть той, кто ему «соответствует». Умной, воспитанной, удобной. Но где-то глубоко внутри щемило — а если это не игра? Если я уже не могу без этого? Без его взгляда, без его власти? Пар поднялся в воздух, затуманив на мгновение его профиль. И я не знала, нравится мне это… или я просто боюсь понять, что уже поздно. Его рука легла на мою талию, притягивая к себе. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела сквозь ткань джемпера. В такие моменты все было просто. Никаких двойных игр, никаких ночных побегов. Только мы, тишина и мерцающий экран. Итан налил чай, передал мне кружку. Я сделала глоток — горьковатый, почти безвкусный, но я уже привыкла. — Как бабушка? — спросил он, как будто читая мои мысли. — Отец не звонил, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наверное, ничего нового. Он кивнул, его пальцы нежно перебирали мои волосы. — Скоро вернется. Я не ответила. Его пальцы медленно скользили по моим волосам, ритмично, почти гипнотически. Я притворялась, что это успокаивает. Притворялась, что не чувствую, как тревога сжимает горло каждый раз, когда я думаю о бабушке. Почечная недостаточность. Диализ. Сердце. Лёгкие. Диабет. Слова, которые я повторяла про себя, как будто если я назову их вслух — они станут ещё реальнее. Отец в Сиэтле почти не звонил, только сухие смс: «Стабильно», «Без изменений», «Врачи пока не говорят ничего конкретного». Как будто он боялся произнести что-то лишнее. Как будто если он скажет «ей хуже» — это случится. Я не рассказывала друзьям. Не хотела видеть их жалость, их неловкие попытки утешить. Мэтти — закурил бы очередную сигарету и сказал неловкие осторожные слова, а Вероника бы начала отмахиваться и говорить что-то циничное, но по глазам было бы видно, что ей не все равно. А мне не хотелось этого. Не хотелось, чтобы наши ночи превращались во что-то тяжелое. Потому что ночь — это побег. 2:47 Итан слегка сжал моё плечо, и я приоткрыла глаза. — Ты вся напряжена, — произнёс он тихо. Я сделала вид, что потягиваюсь, стараясь расслабить мышцы. — Просто устала. Балет, потом эти твои друзья… Он усмехнулся, но в его взгляде было что-то анализирующее. — Они тебе не нравятся? — Они… как декорации. Красивые, но пустые. Итан засмеялся, и на секунду его лицо стало таким, каким я редко его видела — лёгким, почти беззаботным. — Вот поэтому ты мне и нравишься. Его губы коснулись моего виска, и я перевела взгляд на экран, пытаясь вникнуть в сюжет мультфильма. Где-то в сумке вибрировал телефон. Мэтт. Ви. Клуб. Музыка. Свобода. Но прямо сейчас я позволяла себе эту ложь. Потому что в его объятиях было проще. Потому что, если я буду держаться за него достаточно крепко — может, реальность не настигнет меня так быстро. Я прижалась ближе, вдыхая его запах — дорогой парфюм, смешанный с чем-то тёплым, почти домашним. А телефон звонил снова. Беззвучно. И если бы Итан сейчас заглянул в него, он бы увидел все переписки и звонки с теми, кого он открыто не одобряет. Я сделала ещё один глоток чая. И притворилась, что не слышу, как тикают часы. Всего несколько минут назад, когда я еще стояла в ванной и расчёсывала волосы, в голову вдруг пришла мысль: Почему бы не расслабиться полностью? Мой потайной ящичек ждал меня на нижней полке, там, куда никто не полезет — среди кремов, масок и прочей женской ерунды. Когда-то в этой коробочке лежали дорогие конфеты, а теперь — несколько таблеток, пустые пакетики, смятая купюра и карта из супермаркета. Я взяла бог знает, что, остатки прошлого раза, кажется, кетамин, отломила кусочек, растолкла в неровную полоску. Вдох. Резкий ментол ударил в нос, а через секунду пол под ногами словно накренился. Я схватилась за раковину, пальцы впились в холодный фарфор. В ушах зазвенело, будто кто-то провёл смычком по натянутой струне. Включила кран — вода зашумела, заглушая шмыганье. Тело стало лёгким, почти невесомым. Голова — ватной, мысли текли медленно, как нефть. Я улыбнулась своему отражению в зеркале: глаза блестели, зрачки широкие, чёрные. Так лучше. Едва хлопнув себя по щекам, я задвинула коробочку обратно и вернулась к нему. Теперь я лежу у него на плече, уткнувшись в тёплую ткань его свитера. От него пахнет зелёным чаем и мятой — странно, ведь вечером он пил виски. Но мне плевать. Телевизор что-то бормочет, картинка плывёт, распыляясь на пиксели. Я чувствую, как кетамин растекается по венам, отрывая меня от реальности. Его рука на моём плече — тяжёлая, но это приятно. Тепло его ладони проникает сквозь тонкую ткань моей пижамы, и я замечаю, как его дыхание становится чуть глубже, чуть чаще. 3:00. Цифры на электронных часах плывут перед глазами, когда его пальцы начинают медленное движение вниз. Сначала нерешительное касание талии, потом более уверенное — бедра. Я не сопротивляюсь. Мне всё равно. Всё происходит как в замедленной съёмке — его прикосновения, его дыхание, его желание. А внутри — пустота. Ни страха, ни отвращения, ни удовольствия. Просто… ничего. Пусть будет так. Его прикосновения, его дыхание — горячее, с отголоском виски — его жажда, которое я чувствую кожей, но не могу прочувствовать внутри. Будто между мной и происходящим — толстый слой ваты. Я должна что-то ощущать: стыд, страх, хотя бы раздражение. Но нет. За окном — Чикаго в три ночи. Где-то вдалеке воет сирена, мелькают синие вспышки полицейских машин. Кто-то орет пьяным голосом под балконом, смех, мат, звон разбитой бутылки. Город не спит, но мне кажется, будто я одна во всей этой темноте. Полоски света от уличных фонарей пробиваются сквозь щели в шторах, рисуя на стене дрожащие полосы — как тюремная решетка. Он настойчивее. Губы обжигают шею, зубы слегка сжимают кожу — пробует, проверяет границы. Ладонь задирает подол топа, пальцы впиваются в рёбра. Я не отталкиваю его. Не потому, что хочу. А потому, что понимаю — ему нужно. Итан не спрашивает. Он берет — властно, с каким-то самодовольным упрямством, будто это его право. В его движениях нет нежности, только настойчивость человека, который долго ждал и теперь торопится наверстать. Он не замечает, или делает вид, что не замечает, моей отрешенности. Мое молчание он принимает за согласие. Мою пассивность — за покорность. А я? Я смотрю в потолок, где колеблются тени от уличного света, и думаю о том, как странно — быть здесь и одновременно совсем не здесь. Как будто мое тело — просто оболочка, а настоящая я уже давно ушла куда-то далеко, где нет ни его рук, ни этого липкого чувства пустоты, ни этого города, что воет за окном, как раненый зверь. 3:07 Кетамин делает своё дело. Я будто наблюдаю за происходящим со стороны. Вот он поднимает меня, перекидывает через плечо, как мешок. Меня это даже забавляет — неуклюжая пародия на романтику. Моя спальня. Мягкий матрас прогибается под его весом с тихим скрипом пружин. Он не просто ложится — он занимает пространство, как будто давно здесь хозяин. Его пальцы находят резинку пижамных брюк, стягивают их вниз одним резким движением. Ткань соскальзывает и холодный воздух комнаты касается кожи, но мне всё равно. Он сбрасывает подушки на пол — одна падает бесшумно, другая задевает стакан на тумбочке, и тот звенит, но не разбивается. Перед тем как продолжить, аккуратно кладёт свой телефон рядом, экраном вниз — будто боится, что он вдруг загорится в самый неподходящий момент. Его руки становятся настойчивее, грубее. Он переворачивает меня, и моё лицо упирается в подушку, пропитанную запахом шампуня. Его ладонь прижимает моё плечо к матрасу — не больно, но так, чтобы я поняла: сопротивляться бесполезно. Остатки одежды сброшены на пол, и теперь мы оба совершенно голые, но в этой близости нет ни тепла, ни стыда. Только его тяжесть на спине, его дыхание у самого уха — горячее, прерывистое. Он становится грубее, настойчивее, его движения превращаются в резкие толчки, лишенные всякой нежности. Я чувствую огонь и жжение, но не кричу. Не потому что не больно, а потому что мне всё равно. Боль притуплена, но не исчезла совсем, она где-то далеко, за толстым слоем ваты, обволакивающей сознание. Пространство вокруг плывёт, стены смыкаются и расходятся, как в кривом зеркале. Потолок кружится, уличный свет за окном превращается в размытые полосы, а его голос — в далёкое эхо. Я чувствую, как что-то внутри меня ломается. Предательство. Но кого? Его — потому что я здесь телом, но не душой? Или себя — потому что позволила этому случиться? Удовольствия нет. Ни капли. Он не спрашивает, больно мне или нет. Ему всё равно. Его пальцы впиваются в моё запястье, оставляя красные полосы, а его движения становятся всё жёстче, быстрее, будто он торопится что-то доказать — себе, мне, всему миру. Он рычит сквозь зубы, его тело напряжено, пот стекает по шее, падая мне на спину горячими каплями. Я не борюсь. Не потому что не могу, а потому что не вижу смысла. Я закрываю глаза и жду, когда это закончится. А пустота внутри становится только больше. 6:47 Звонок. Настойчивый, раздражающий, доносящийся откуда-то из-под кровати. Видимо, телефон закатился туда ночью. Я приоткрываю один глаз, и в голове тут же раскалывается молоток. Солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы, режет сетчатку. Осматриваюсь вокруг в поисках телефона, но сначала взгляд натыкается на разбросанную одежду, скинутые подушки, смятые простыни. И Итан. Он лежит рядом, сладко спящий, как зайчонок. Губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат во сне. Выглядит таким… невинным. Я поднимаю руку к лицу — пальцы натыкаются на размазанную тушь, волосы слиплись от лака для волос и пота. На мне нет одежды. — Блять… — выдыхаю шёпотом. Телефон замолкает, но через секунду начинает звонить снова. Приходится сползти с кровати, на четвереньках обыскиваю пространство под кроватью. Нахожу телефон среди пыли и носков. Отец. Натягиваю трусы, накидываю пижамную майку — она пахнет вчерашним дымом и чужим одеколоном — и выскальзываю на кухню, прикрывая за собой дверь. — Пап? — голос хриплый, кажется совершенно не моим. — Бабушка… — вздыхает отец на том конце провода, и в этих двух словах уже вся правда. Мир замедляется. — Солнышко, бабушка умерла сегодня в 6:45. Во мне что-то трескается. Глаза наполняются слезами, но они не вытекают — просто стоят там, жгучие и бесполезные. — Мне жаль… — выдавливаю из себя. Такое дурацкое, такое беспомощное. — Милая, я пробуду тут ещё несколько дней. Нужно организовать всё… — Угу… — хлюпаю в трубку, сжимая телефон так, будто он может меня удержать. Тихий гудок. Конец звонка. Я стою посреди кухни, полуголая под тонкой майкой, с размазанной тушью и телефоном в дрожащих руках. А за стеной сладко спит человек, который даже не спросил, не против ли я. И бабушка мертва. И я… Я просто стою. И смотрю в стену. Потому что больше не могу ничего.