Октябрь\11\17 СР

Я проснулась от сухости всего организма около 10 утра. Не просто «хочу пить», а будто меня вывернули наизнанку и оставили под палящим солнцем. Губы потрескались, язык прилип к нёбу, а горло будто наждачной бумагой выстлано. Раздираю глаза — передо мной размытый силуэт Мэтта, свернувшегося калачиком. Его квартира, уютная и тёплая, пахнет деревом, табаком и чем-то домашним, но мне не до атмосферы. Рядом — полупустая бутылка воды. Хватаю её, откручиваю крышку, подношу ко рту… И ничего. Пару жалких глотков, а потом — пусто. Даже бульканья нет. — Бля... — фыркнула я. Аккуратно вылезаю из-под пледа и, стараясь не скрипеть паркетом, встаю. Мэтт хрипло вздыхает во сне, но не просыпается. Босые ноги шлёпают по прохладному полу, и вот я уже на кухне. Открываю холодильник — там, среди контейнеров с едой, стоит литровая бутылка колы. Лёд жизни. Наливаю полный стакан, пузырьки щекочут нос, и первый глоток — сладкий, резкий, обжигающий. Рай. Но сидеть в четырёх стенах не хочется. Беру сигареты и через окно выбираюсь на пожарную лестницу. Металл холодный, но солнце уже греет. Закуриваю, делаю глубокую затяжку, и дым смешивается с утренним воздухом. Отсюда видно весь их тихий уголок шумного Чикаго: узкие улочки, старые кирпичные дома, балконы, уставленные цветами. Внизу пробегает собака — рыжий пёс с растрёпанными ушами, весело машет хвостом, нюхает тротуар. Чуть дальше — круглосуточный магазин, где Мэтт покупает эти дурацкие чипсы со вкусом сыра, которые я терпеть не могу. А ещё — парк, зелёные, скамейки… Как же я хочу так жить. Не в центре, не в стеклянной коробке небоскрёба, а вот здесь, где можно выйти утром на лестницу, потягивать колу и слушать, как сосед сверху наигрывает на гитаре. Где тебя знают в лицо, но не лезут в душу. Где даже воздух кажется проще. Я зажмуриваюсь, пытаясь собрать в голове вчерашний пазл. Обрывки, как острые осколки, впиваются в сознание:       Звонок отца. Дальше — белый шум в ушах. Мои пальцы, лихорадочно роющиеся в сумочке. Таблетка или две, проглоченная с глотком виски, которое папа припрятал давным-давно и забыл. Итан. Боже, Итан. Он проснулся утром — я еле стояла, мир плыл, как сквозь грязное стекло. Его изумрудные глаза, полные… чего? Разочарования? Жалости? Я не могла смотреть. Он говорил что-то о «помощи отцу», о «работе», но слова казались пустыми шариками, лопающимися в воздухе. Я лишь кивала, стиснув зубы, и ждала, когда он уйдёт. И он ушёл. Не просто вышел за сигаретами — исчез. Отец позвал его «на дело», и Итан, конечно же, сорвался в тот же миг. Нью-Йорк? Лос-Анджелес? Какая разница. Он снова улетел. А потом — срыв. Я зарылась в отцовскую кровать, вцепившись в плюшевого медведя — последний подарок бабушки перед тем, как она… Неважно. Рыдала так, что, казалось, лёгкие вывернутся наружу. Всё тело тряслось, слёзы жгли кожу, а в голове крутилась одна мысль: Я всё испортила Опять. Потом — ещё таблетка. Амфетамин. Сначала — кайф. Резкий, как удар тока. Сердце застучало так, будто рвётся из груди, пальцы затряслись, а в висках запела стальная струна. Мир стал чётким, слишком ярким: пылинки в луче света, трещинка на покрытии стола, далёкий гул метро — всё оглушающе реальное. Я могу всё контролировать. Но тело быстро взбунтовалось. Спустя полчаса я уже лежала под одеялом в гостиной, скрючившись, как креветка. Мышцы сводило судорогой, челюсть болела от напряжения — я бессознательно скрипела зубами. В животе — свинцовая тяжесть, тошнота подкатывала волнами. «Ты умрёшь», — шептал какой-то внутренний голос. А я смеялась. Или рыдала? Уже не помню. Сознание плыло: то я — девочка в платье, которая бежит по пляжу с отцом, то — монстр в зеркале с красными глазами и синяками под ними. А потом — провал. Когда адреналин и амфетаминовый кошмар наконец отпустили, я лежала на полу в гостиной, прижав ладони к липкому от пота лбу. Тело было разбитым, как после марафона, но сознание прояснилось — настолько, чтобы понять одну простую вещь: я не могу оставаться здесь одна. Дрожащими пальцами набрала номер Мэтта. Он поднял трубку после пятого гудка, голос хриплый, сонный: — Ария? — Можно я приду? — выдохнула я, даже не поздоровавшись. Пауза. Я слышала, как он переворачивается в кровати, вздыхает. Он только лег спать — в его баре ночные смены до пяти утра. Но он не спросил «что случилось» или «почему». — Конечно, — просто сказал он. — Дверь открыта. Тело было пустой оболочкой — ни боли, ни страха, просто вакуум. Я смотрела в потолок и думала о том, как странно устроена жизнь: ты можешь кричать внутри, но снаружи — тишина. В голове крутилось то, что бабушка больше не позвонит. Её номер всё ещё был в моём телефоне. Я знала, что если наберу, то услышу только гудки. Но иногда, в особенно слабые моменты, я всё равно звонила — просто чтобы услышать её голос в автоответчике. «Вы дозвонились до…» — и тогда я представляла, что она просто не может поднять трубку. Может, ушла в магазин. Или спит. Нет. Она умерла. И это слово, такое чужое и резкое, вонзалось в меня каждый раз, когда я пыталась его обойти. Я потрогала лицо — щёки были сухими. Я даже плакать не могла. Всё, что осталось — это огромная, бездонная пустота, которая начиналась где-то в груди и расползалась по всему телу. Я потеряла её. Но хуже всего было то, что я потеряла себя. Когда-то я была другой — девочкой, которая верила в добро, в любовь, в то, что мир может быть справедливым. Теперь же я была лишь тенью, которая пряталась от света, потому что он обжигал. Я не узнавала себя в зеркале — глаза, которые смотрели на меня, были пустыми, словно кто-то вынул из них всё живое.        Я пришла к Мэтти через сорок минут — всё это время я вновь провела в душе, скребя кожу мочалкой, будто хотела стереть с себя не только пот и дрожь, но и весь этот день. Надела первый попавшийся свитер, папин, пахнущий его одеколоном, не стала краситься. Зачем? Когда я вошла в его квартиру, меня накрыло волной тепла. Здесь не было бабушкиных вещей, не было Итана, не было того мира, который больше не принимал меня. Мэтт сидел на диване, с кружкой кофе в руках. Он не спросил, что случилось. Не стал утешать пустыми словами. Он просто посмотрел на меня — и в его взгляде было всё, что мне нужно было знать: «Ты не одна.» Я опустилась рядом, прижалась к нему. Он пах джином, сигаретами и чем-то ещё — чем-то живым. Мы сидели молча. Я смотрела на его руки — шрамы от ожогов под татуировками, синяк на скуле, наверное, подрался с кем-то утром. Он позволял мне молчать. — Я не хотела быть одна, — наконец сказала я. — Я знаю.       И вот я здесь. На лестнице. С трясущимися руками и пустотой внутри. Я делаю последнюю затяжку, тушу окурок о перила. Пора назад — Мэтт скоро проснётся. Но пока — ещё минута тишины. Ещё глоток колы. Ещё один взгляд на этот чужой, но такой манящий мир. Я вернулась на кухню, медленно скользя пальцами по краю стола, будто проверяя, реально ли всё вокруг. На поверхности — следы вчерашнего безумия: бонг с застывшей водой, смятая книжная страница, пожелтевшая от времени, на которой красовалась горка травы. Рядом — серебряная лопаточка, которую Мэтт когда-то украл из дорогого ресторана, и зажигалка с надписью «Fuck the system». — Ясно… Голос прозвучал хрипло, будто не мой.       Вчера я умоляла Мэтта дать мне «хоть что-то, чтобы не чувствовать». Он не спрашивал зачем. Просто насыпал, поджег, наблюдал, как я жадно затягиваюсь, пока кашель не выворачивал меня наизнанку. Я вспомнила, как цеплялась за рукав Мэтта, словно утопающий за соломинку. Помнила, как он сжал зубы, но достал свой заветный стафф. Мэтт наблюдал молча. Его глаза — два тёмных озера, в которых тонули все мои «почему». Он не останавливал. Может быть, понимал, что иногда боль нужно не лечить, а пережить. Остальное — провалы. Обрывки: Смех. Наверное, мой. Или его. Говорила ли я об Итане? Бабушка. О, нет. Кажется, я плакала. Или это было позавчера?        Живот заурчал, напоминая, что кроме химии, я в себя ничего не запихнула. Но даже мысль о еде вызывала тошноту. Я открыла холодильник — свет ударил в глаза, заставив щуриться. Внутри: пиво, соусы, пачка заварной еды и всякая куча всего, которую нужно готовить. Классика Мэтта. Я захлопнула дверцу и повернулась к столу. Колбочка лежала там, будто ждала меня. Маленькая, стеклянная, такая невинная на вид. Я взяла её в руки, ощущая холод стекла. Я насыпала новую дозу. Пальцы дрожали, но движение было отработанным — как чистка зубов или завязывание шнурков. Вдох. Горячий дым обжег горло, заставив слезы выступить на глазах. Я закашлялась, но тут же хлебнула колы — ледяной, сладкой, с шипящими пузырьками, которые смыли горечь. Тело в моменте размякло, словно кто-то выключил все мои мышцы. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как дыхание замедляется, становится глубже. Тук-тук. Тук-тук Сердце стучало громко, так громко, что казалось, его слышно через всю комнату. Но теперь это не пугало. Теперь это был мой ритм, мой собственный саундтрек к этому безумию. Я закрыла глаза. Груз вины — легче. Ответственность — где-то далеко. И сделала еще один вдох. Потому что иногда боль — это слишком. А забытье — это единственное, что остается.       Я ждала, пока Мэтт проснётся, уткнувшись в телефон. Почти час он ворочался, бормоча что-то во сне, прежде чем наконец пришёл в себя. — Сколько время? — прошипел он, зажмуриваясь от света. — Двенадцать, — ответила я ровно. — Какой отстой… — он зевнул, потянулся, а потом вдруг пригляделся ко мне. — Погоди, ты что?.. — М? — я прищурилась. Глаза резало — слишком ярко. — Да ты уже вмазалась! — Он вдруг расхохотался, будто это было смешнее всего на свете. — Ты ли это, Ария? — Не знаю. Фраза сорвалась сама собой, но, кажется, попала точно в цель. Мэтт мгновенно оживился, подтянулся ко мне ближе. — Что случилось? — спросил он, и в его голосе уже не было ни капли насмешки. Я не ответила сразу. Вместо этого горячая слеза предательски скатилась по щеке, и тогда он понял всё без слов. Молча притянул меня к себе, обнял так крепко, будто мы были родными, переживающими одно горе. — Бабушка умерла, — выдохнула я. — Вчера утром отец позвонил… Он не говорил ничего лишнего, просто держал, давая понять, что я не одна. И это было важно. Потом, после долгого молчания, я добавила: — Я переспала с Итаном. Мэтт замер. Мысли в его голове читались как на экране: «Ну и что? Вы же встречаетесь». Но по моему лицу он сразу понял — что-то не так. — В чём дело, принцесса? — Я не смогла отказать… я… — Тише, моя маленькая, — он погладил меня по волосам, и от этого стало чуть легче. — Я приняла кетамин перед этим, — прошептала я. — Если бы не он, наверное, умерла бы. — Всё было так плохо? — Я не помню… Я ничего не чувствовала. Будто вышла из тела. И… — я протянула ему руку, где красовалась красная полоса — след от пальцев Итана. — и ещё…— потом оттянула ворот футболки, обнажая ключицы и верх грудной клетки. Несколько бордовых синяков. — Чёрт… Как он тебя не сломал? — Мэтт… — я подняла на него глаза. — Сломанное нельзя сломать дважды. Тишина. Он понял. Слишком хорошо понял. — Погоди, ты намекаешь на… — Нет, — резко перебила я. — Я не хочу об этом говорить. Но было уже поздно. В его взгляде читался ужас — не за себя, за меня. А я просто смотрела в стену, чувствуя, как внутри снова становится пусто. Мы просидели так, обнимаясь, какое-то время. Мэтт всё ещё просыпался, а я — в себя. Его дыхание постепенно выравнивалось, пальцы перестали дрожать, но в глазах оставалась тяжесть, будто он несёт на плечах то, что я только что ему бросила. — Жрать хочешь? — его голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Я медленно повернула голову, будто возвращаясь из другого измерения. — Не знаю, — честно ответила. Он медленно поднялся с дивана, вставляя сигарету между зубами. Глаза полузакрыты, но я знала — он видел всё: мои трясущиеся руки, пересохшие губы, этот стыд, который висел надо мной. Кивком он позвал за собой, на кухню. Тени от лампы дрожали на стенах, пока Мэтт копался в шкафах. Достал две тарелки, засыпал лапшу, залил кипятком. Пар поднялся мутным облаком, и запах усилил тошноту. Но когда он сунул мне тарелку, пальцы сомкнулись вокруг неё сами. Живот сжался от голода — я прижала ладонь к рёбрам. Тело напоминало пустой конверт, из которого вынули содержимое. — Ешь, — буркнул он, разминая вилкой слипшиеся макаронины. Я ковырнула еду, но первый же кусок встал комом в горле. Мэтт наблюдал, как я давясь, глотаю, как слеза падает прямо в тарелку. — Бля, — вдруг выдохнул он, швырнув вилку. — Ты же даже есть не можешь. Я ничего не ответила. Просто поставила тарелку на стол и закрыла лицо руками. — Ладно, — он резко встал, зашаркал к холодильнику. — Йогурт есть. Или… блин, сок. Голос его дрогнул — не от злости, нет. От беспомощности. Он не знал, как это чинить. Как меня чинить. Я потянулась за соком, и вдруг его рука накрыла мою — тёплая, шершавая, настоящая. — Слушай, — Мэтт прикусил губу, подбирая слова. — Если ещё раз… если он… — Не надо, — я качнула головой. — Надо, — он стиснул мои пальцы. — Ты позвонишь. В любое время. Поняла? Я кивнула, но мы оба знали — не позову. Мэтт вздохнул и потушил сигарету о край тарелки. Дым смешался с паром от лапши, и на миг стало казаться, будто мы просто два уставших человека за завтраком. Будто в мире нет ничего, кроме этой кухни. — Ты живая? — Мэтт нарушил молчание, смешанное со всхлипами. Я хотела ответить остротой, но язык прилип к нёбу. Вместо этого показала на бонг: — Мы… вчера… — Да, — он кивнул, — Ты орала, что хочешь забыть как тебя зовут. Почти получилось. Его шутка пахла пеплом. Я потрогала лицо — под глазами застыли солевые дорожки. — Я говорила… о ней? Мэтт позволил мне разрыдаться, методично размешивая ложкой лапшу быстрого приготовления. — Нет, вчера ты не проронила ни слова о случившемся. Да и вообще почти не говорила. Я понимал, что что-то не так, но не стал тревожить. — Спасибо, — призналась я. — Вряд ли я тебе что-то сказала бы вчера. — Это точно, — усмехнулся он. Я заставила себя поесть — иначе, скорее всего, произошла бы интоксикация организма: от выпитого алкоголя, от колёс, от всего. Ложка дрожала в руке, но я упрямо подносила её ко рту, жевала безвкусную лапшу, глотала комками. Мэтт наблюдал за мной, его взгляд был тяжёлым, но не осуждающим. Он знал, что я не прошу жалости. Просто сейчас мне нужно было не умереть. — Ты хотя бы помнишь, как мы добрались домой? — спросил он, когда я опустошила половину тарелки. Я на секунду задумалась, пытаясь выловить в памяти хоть какие-то обрывки. — Ты тащил меня на спине, — вдруг вырвалось у меня. — Я… я плакала в твою куртку. Мэтт хмыкнул: — Ну, хоть что-то вспомнила. Я хотела улыбнуться в ответ, но вместо этого почувствовала, как внутри снова сжимается ком. — Мэтт… что со мной не так? Он перестал мешать лапшу, отложил ложку. — Ничего, — сказал он просто. — Просто иногда всё становится слишком. Я знала, что он врёт. Но мне так хотелось в это поверить. Между нами повисло молчание, прерываемое только тиканьем часов на кухне. Я крутила вилку в остывающей лапше, а Мэтт смотрел куда-то мимо меня, в окно, где уже начинало темнеть. — Доедай, — наконец бросил он, вставая. — А то сдохнешь. Его слова прозвучали грубо, но в этом была забота — хоть какое-то доказательство, что я ещё жива. Он фыркнул, но подошёл ближе. Его рука на секунду коснулась моей спины — быстро, будто случайно, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Тебе бы поспать, — сказал он, отворачиваясь к раковине. — Ты выглядишь как дерьмо. Я кивнула, понимая, что он прав. Голова была тяжёлой, глаза слипались, но страх перед тем, что может присниться, заставлял сопротивляться усталости. — Оставайся тут сегодня, — добавил он, будто прочитав мои мысли. — Диван свободен. Это не было вопросом. Это был приказ. И впервые за сегодня я почувствовала, как что-то внутри разжимается — хоть ненамного, но достаточно, чтобы сделать ещё один глоток воздуха.       На диване всё ещё пахло дымом и мной. Я зарылась в одеяло, прижала к груди подушку, пытаясь сжаться в комок, стать меньше, незаметнее. Он выключил свет, оставив только синий отсвет телевизора, бросающий мерцающие тени на стены. Я услышала, как он вздохнул, прежде чем осторожно опустился рядом. Диван прогнулся под его весом, и я невольно потянулась к этому теплу. Его пальцы медленно, почти неуверенно, начали перебирать мои спутанные волосы, разглаживая колтуны, которые я накрутила во время нервных срывов. — Спи, — повторил он, и его голос в темноте звучал хрипло, но мягко. Его ладонь задержалась у моего виска, большой палец провёл по мокрой от слёз коже. — Я тут. Он лёг не как обычно — размашисто, занимая всё пространство, но аккуратно, оставляя мне место, при этом достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела через одеяло. Его рука продолжала медленно гладить мои волосы, движения становились всё размеренней, ритмичнее, будто он пытался таким образом отсчитать для меня безопасные секунды, минуты, часы. Я закрыла глаза. Потому что иногда единственное, что ты можешь сделать — это переждать бурю. А он всегда был моим якорем. Его пальцы то и дело слегка дрожали, выдавая напряжение, которое он старался скрыть, но при этом не прекращали своего успокаивающего движения. Даже когда моё дыхание наконец выровнялось, он не ушёл — его рука просто опустилась мне на плечо, тяжёлая и тёплая, как обещание: «Я никуда не денусь».