Ноябрь\07\17 ВТ

Темнота. Я стою на платформе, холодный воздух подземки пробирается под кожу. Вокруг — силуэты, сотни, тысячи теней, спешащих куда-то, не оглядываясь. Их лица размыты, будто кто-то стёр, или поставил на них кляксу. Шаги гулко отдаются в черепе, сливаясь с гулом приближающегося поезда. Последний вагон. Я заскакиваю внутрь, дверь с шипением захлопывается за мной. Свет неожиданно начинает моргать. Раз. Два. Третий — и он гаснет насовсем. Я резко оборачиваюсь. Пусто. Только что здесь были люди. Их дыхание, запах пота, чьи-то локти, задевающие плечо. Теперь — никого. Только я, вагон и чернота за окнами. Но нет, не совсем чернота. Потому что я в последнем вагоне. А значит, позади — рельсы. Я прилипаю к стеклу дверцы, дыхание запотевает на нём, оставляя мутные разводы. Там, в слабом отблеске тусклых ламп, мелькают шпалы, провода, тени тоннеля — всё плывёт, как в дурном забытьи. И вдруг — удар. Что-то бьётся в дверь по ту сторону, будто огромный зверь рвётся внутрь. Металл скрипит, трещит, и я отскакиваю, вцепляясь в поручень так, что пальцы немеют. Вагон дёргается, будто сходит с рельс. Свет не включается. Но тоннель за окном теперь — красный. Алые фонари, как капли крови, вспыхивают в темноте, освещая жуткую картину: рельсы позади шевелятся. Нет. Они разваливаются. Один за другим, куски железа крошатся, словно печенье, обнажая пустоту под собой. Шпалы проваливаются вниз, исчезая в чёрной бездне, которая расширяется с каждой секундой, как зияющая пасть. Провода рвутся, сверкая голубыми молниями, осыпая искрами, которые шипят, как змеи. И тогда я вижу их. На рельсах. Стоят. Смотрят. — Нет… — мой голос — хриплый шёпот, но внутри всё кричит. Итан. Мэтт. Вероника. Бабушка. Отец. Они не бегут. Не зовут на помощь. Просто стоят там, на исчезающем пути, и их глаза — широкие, пустые — прикованы ко мне. — Что происходит?! — я бью кулаком в окно, но звук глухой, будто меня заперли в аквариуме. Они не двигаются. Не кричат. Просто смотрят. — Бегите! — я бью кулаком в пол, голос рвёт горло. — БЕГИТЕ! Но они не слышат. Первой исчезает бабушка. Она даже не смотрит под ноги, в то время, как пол под ней раскрывается, будто пасть, и она проваливается вниз, даже не вздохнув. Просто исчезает. — НЕЕЕТ! Вероника. Она тянет руку, но провода рядом с ней вспыхивают и гаснут. — ДЕРЖИСЬ! — я воплю, но её пальцы лишь скользят по обрыву, и она исчезает внизу. Отец. Он даже не пытается уцепиться. Просто качает головой. И падает. — ПАПА! — я бросаюсь вперёд, но вагон несётся, унося меня дальше. — МЭТТ! ИТАН! Они начинают бежать, а рельсы под ними тают, как лёд. Я протягиваю руку, хотя знаю, что не дотянусь. — Держись за меня! Итан что-то кричит, но я не слышу. — ПРЫГАЙТЕ! — я рву дверь, но она не поддаётся. Итан толкает Мэтта вперёд, но тот не успевает. — МЭТТ! Его ноги проваливаются, он хватается за край, но рельс под ним рассыпается в пыль, и он срывается вниз с тихим: — Ария… — МЭТТИ, НЕТ, ПРОШУ, МЭТТИ! Он исчезает. Только Итан. Он бежит. Я хватаю оборванный провод, искры жгут ладонь, боль прожигает до кости, но я не отпускаю. — ВОЗЬМИ! — кидаю ему. Провод падает в пустоту. Итан тянется — и проваливается. Его нет. Рельсы, которых больше нет. Пустота. Тоннель. Красный свет. Тишина. Я кричу. Кричу, пока не рвутся связки, пока лёгкие не сжимаются в комок, пока мир не становится чёрно-красным. Кричу, пока кровь не начинает выплёвываться из горла, пока сознание не сползает в темноту. Поезд не останавливается. Я лежу на холодном полу вагона, ладони обожжены до мяса, каждый вдох обжигает горло, как будто я наглоталась дыма. Изо рта капает что-то тёплое, солёное, с привкусом железа — кровь. И вдруг. — Ария! Ария! Голос отца. Яркий. Чёткий. Близкий. Сердце взрывается в груди. Я резко оборачиваюсь — никого. Только чёрные стены вагона, алые отсветы фонарей и грохот колёс, который теперь звучит как смех. — Папа?! — хриплю я, но в ответ — только эхо. И тут… Тьма. Я дёргаюсь, как будто меня ударило током. Всё тело ледяное, зубы стучат, губы онемели до синевы. Слёзы текут ручьями, но я даже не чувствую их — только жгучую пустоту в груди. Я в кровати. — Ты жив… Голос хрипит, и только сейчас я понимаю, что это мой голос. Передо мной — отец. Настоящий. Целый. Его глаза расширены от ужаса, руки дрожат, когда он хватает меня за плечи. — Ария! Что случилось?! Я не могу ответить. Вместо слов — только прерывистые всхлипы. — Папочка… это правда ты? — я хватаю его за лицо, прижимаю ладони к щекам, проверяю. Тёплый. Настоящий. Живой. Он не понимает, но видит — со мной что-то не так. — Конечно я, малышка. Всё хорошо… Но мне нехорошо. Я вцепляюсь в него, как утопающая, пальцы впиваются в ткань его пижамы. — Ты не исчез… ты не упал… Отец резко замирает, его дыхание сбивается. — Что?.. Но я уже не могу говорить. Он подхватывает меня на руки — я лёгкая, как перо, вся дрожу. — Всё кончено, дочка. Это просто сон. Но как это просто сон, если я до сих пор чувствую запах гари, если мои ладони ноют от ожогов, которых нет? Отец укладывает меня в свою кровать, накрывает одеялом, но мне всё равно холодно. — Смотри… — он берёт мои руки, переворачивает ладонями вверх. Чистые. Целые. — Видишь? Всё в порядке. Но я не в порядке. Я прижимаюсь к нему, слушаю его сердцебиение — тук-тук-тук. Живое. Отец гладит меня по волосам, но его пальцы тоже дрожат. — Это был просто кошмар… Но тогда почему он выглядит так, будто сам только что видел дьявола? Я закрываю глаза. Но всё ещё вижу — красный свет, проваливающихся в бездну всех, кто мне дорог. Отца, который падал молча. Я снова засыпаю под его ладонью — тепло, тяжесть век, медленное погружение в темноту без красных огней. А потом… Тишина. Пустота. И сон без сновидений.

***

Я просыпаюсь от того, что слишком тихо. Глаза открываются медленно, веки будто налиты свинцом. Комната залита резким дневным светом — он режет, как лезвие. Где я? Пальцы впиваются в одеяло — чужое. Пахнет отцом. Отец. Я резко сажусь, голова кружится, комната плывёт. Где он? — Пап? — мой голос скрипит, как ржавая дверь. В ответ лишь тишина. Я сползаю с кровати, ноги подкашиваются, будто после долгой болезни. Пол холодный, но я почти не чувствую — только пустоту под кожей. Как будто я не в своём теле. Как будто это не мой дом. Каждый шаг даётся с трудом — до двери два метра, а ощущение, будто я иду сквозь стену. Кухня. Пусто. Стол. Стулья. Холодильник. Записка. Я доползаю до неё, цепляясь за столешницу. Буквы пляшут перед глазами: «Я договорился, чтобы ты пропустила сегодня школу. Выспись, пожалуйста. Позвони, как проснёшься. Люблю.» 13:30. Чёрт. Я спала полдня. Телефон. Где телефон? Я роюсь в карманах — нет. На столе — нет. Спальня. Я падаю на кровать, руки дрожат, когда хватаю его из-под подушки. 15 пропущенных. Все — от Итана. Последнее сообщение:

«Ария, ты жива? Ты где? Твой отец сказал, что ты заболела. Позвони.»

Сначала я набираю номер отца — пальцы скользят по стеклу, не слушаются. Гудки. Тишина. Ещё гудки. — Проснулась, солнышко? — его голос реальный, но почему-то кажется, что он где-то очень далеко. — Пап… — голос срывается. — Ты… правда на работе? Пауза. — Конечно. Ты в порядке? Я смотрю на свои руки — чистые. На стены — обычные. На окно — за ним день, солнце, никаких красных фонарей. Но почему-то всё ещё кажется, что, если я обернусь… Там будет тоннель и падающие рельсы. И все они — уже в бездне. — Да… кажется… — мямлю я в трубку, сжимая телефон так, что стекло трещит под пальцами. — Я только проснулась. Голос отца становится резче, металлическим: — Ты точно в порядке? Может, мне приехать? Я машинально качаю головой, хотя знает, что он этого не видит. Горло сжато невидимыми тисками. — Нет-нет, всё нормально… — лгу я, глядя, как солнечный зайчик на стене вдруг принимает форму треснувшего рельса. — Просто… странный сон. Ещё одна пауза. Слишком долгая. — Ария, — он говорит медленно, будто взвешивает каждое слово, — ты уверена, что дома одна? Ледяная игла проходит по позвоночнику. — Что?.. Почему ты спрашиваешь? — моя рука сама тянется к ножу на столе. — Просто… — он сглатывает, слышно, как скрипит его кадык, — Предчувствие. В ушах начинает звенеть. Солнечный свет за окном вдруг меркнет, будто кто-то повернул диммер. Я вижу, как тень от вазы на подоконнике удлиняется, превращаясь в знакомый силуэт… — Пап, — перебиваю я его, задыхаясь, — я одна, всё в порядке. В этот момент на кухне с грохотом падает кружка. Я вскрикиваю, роняя телефон. — АРИЯ?! — доносится из упавшего аппарата. Но я не могу ответить. Потому что в луже разлитого кофе на полу… отчётливо вижу отражение красного света. Я судорожно поднимаю телефон, вытирая экран футболкой. — Извини, телефон уронила. Всё в порядке, я просто ещё не отошла от сна. — голос звучит фальшиво даже в моих ушах. — Покушай там, пожалуйста. — отец говорит мягко, но в его тоне всё ещё дрожит напряжение. Я сжимаю телефон крепче. — Можно я приеду к тебе вечером в офис? — Конечно, милая. — он улыбается там, но я слышу, как он сдерживает дыхание. — Сходим с тобой куда-нибудь. Хорошо? — Да. Отличная идея, пап. — соглашаюсь я. — Хорошо, солнышко. — я слышу, как его кто-то отвлекает. — Ладно, работай там, — я тут же понимаю, что слишком задерживаю его. — До вечера! — До встречи, Ария. Буду ждать. Я вешаю трубку и тут же набираю Итана. Он берёт с первого гудка. — Ты где?! — его голос резкий, как удар ножа. Я закрываю глаза. — Я… плохо себя чувствую. Наверное, заболела. Поэтому отец оставил меня дома. — Ты врёшь. Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. — Нет. Ты же знаешь, я не умею врать. Он смеётся — сухо, без тепла. — Ага, конечно. Я слышу, как он передвигает что-то на своём столе, нарочито громко, будто хочет показать, что занят важными делами. — Я сегодня до вечера на работе. — говорит он наконец. — Но я буду звонить. Проверять. — Хорошо. — И, Ария? — Да? — тихо спрашиваю я. — Если ты мне врёшь… Он не заканчивает. Это и не нужно. — Я не вру. — шепчу я. Он вешает трубку. Но ложь оставляет во рту горький привкус, как пепел от сигареты. Я опускаю телефон на стол и впервые за день делаю глубокий вдох. Но расслабляться рано. Лужа кофе на полу уже начала подсыхать по краям, превращаясь в липкую, темно-коричневую корку. В отражении всё ещё мерещится что-то алое, но я резко отворачиваюсь — нет, это просто кофе. Просто кофе. Но тревога не уходит. И я хватаю тряпку и с озверение начинаю тереть пол со всей силы, будто могу стереть вместе с кофе и этот проклятый сон. Каждая капля, каждый след — я давлю на тряпку так, что пальцы немеют. Но этого недостаточно. Тело все еще напряжено, как струна, мысли путаются. Нужно что-то делать. Двигаться. Чувствовать контроль. И я начинаю уборку — не просто прибраться, а стирать все следы беспорядка, все напоминания о том, что что-то не так. Пыль — смахиваю с полок, подоконников, даже с верхних рам картин. Посуда — мою в раковине, пока вода не становится ледяной, но я все равно продолжаю, пока пальцы не покраснеют. Полы — протираю на коленях, будто могу выскрести из щелей остатки того ужаса. Вещи — складываю, развешиваю, запихиваю в шкафы, лишь бы они не напоминали о хаосе. 30 минут бешеной активности — и квартира сияет стерильной чистотой. Но внутри все равно пусто. Тогда я иду в ванную. Ледяные струи бьют по спине, заставляя кожу покрыться мурашками. Потом — обжигающий кипяток. Снова холод. Снова кипяток. Тело немеет, а голова наконец проясняется. Я вытираюсь грубым полотенцем, ощущая, как капли воды впитываются в ткань. Кожа покалывает — живая, настоящая. Натягиваю теплый свитер с растянутыми манжетами, он пахнет стиральным порошком и чем-то еще, домашним, и пижамные штаны с бэтменом — подарок от Мэтта. Ткань мягкая, выстиранная до состояния идеального комфорта. Следом я возвращаюсь на кухню. Теперь тут спокойнее. Чисто. Воздух пахнет осенью — свежестью, что пробивается через приоткрытое окно, смешиваясь с легким ароматом цветов, которые подарил мне Итан в прошлую пятницу. Они уже начали увядать, но все ещё держатся, их бледно-жёлтые лепестки слегка поникли. Я ставлю чайник, достаю из шкафа пачку черного кофе и бумажный фильтр. Процесс заваривания — ритуал, почти медитация. Первым делом, фильтр — аккуратно складываю, вставляю в пластиковый держатель. Кофе от старбакса — две ложки с горкой. Запах горький, насыщенный, мгновенно бодрящий. Ну и самое главное вода — заливаю медленно, наблюдая, как темная жидкость капает в прозрачную колбу. Кофе готов. Я наливаю его в свою любимую кружку — черную, с изображением Рюка из «Тетради смерти». Картинка уже слегка потрескалась от времени, но это только добавляет ей характера. С кружкой в руках я добираюсь до комнаты и иду к шкафу, опускаюсь на колени и достаю из-под груды старых журналов коробку из-под обуви. Внутри спрятан мой маленький арсенал: Гриндер — металлический, с изображением клевера на крышке. Зажигалка — розовая, старая и с коцками. Когда-то давно я налепила на неё кучу стразинок. Сигареты — пачка красных «Мальборо», осталось лишь пять штук. Бумага для самокруток — тонкие, почти прозрачные листы. Маленький поднос — пластиковый, с отпечатками пальцев. Пакет с травой — два сорта: один светлый, почти золотистый, другой — «Черная мамба». Я выбираю второй. Достаю тёмно-зеленые, плотные соцветия, липкие на ощупь, усыпанные оранжевыми и коричневыми волосками. Когда я раздавливаю их пальцами, комната наполняется запахом — не сладким, как у многих сортов, а резким, с нотками несвежего сена и… орегано? Да, точно, орегано. Горьковато-пряный аромат, который щекочет ноздри. Я аккуратно закручиваю косяк: кладу на поднос бумагу, слегка сгибая, а затем распределяю по длине растение, стараясь не переборщить. Самое сложно — скрутка, всегда было трудно. Пальцы двигаются автоматически, язык проводит по клеевой полоске. Готово. Косяк в кармане, зажигалка — тоже. Я надеваю уличные тапочки — угги, черные, мягкие, как будто обнимают ноги и выхожу в подъезд. Лифт поднимается медленно, с легким скрипом. Я прислоняюсь к стене, чувствуя, как кофе согревает ладони. Двери открываются — и я выхожу. Лаунж-зона — обычно здесь шумно: смех, запах барбекю, музыка. Но сегодня пусто. Только шезлонги, сложенные столики и легкий ветер, который шевелит забытый кем-то бумажный стаканчик. Я устраиваюсь на одном из шезлонгов, ставлю кружку рядом, достаю косяк. Первая затяжка — дым заполняет легкие, вкус сладкой кинзы с легким намеком на ментол или мяту. Я закрываю глаза. Так. Теперь лучше. Где-то внизу гудит город, но здесь, на крыше, только я, кофе и этот странный, мятный покой. Ноябрьский ветер пробирается под свитер, но косяк в пальцах быстро согревает изнутри. Вторая затяжка — и дым вытесняет остатки паники. Третья — и мир становится мягче, края реальности слегка размываются. Я закуриваю сигарету, делаю глоток черного кофе — крепкого, почти горького — и откидываюсь на шезлонг, залипая в даль. Небо — серое, низкое, будто придавленное к крышам невидимой тяжестью. Воздух пахнет мокрым асфальтом, пока я выполняла домашние дела дождик успел облить весь город, дымом из далеких труб, прелыми листьями, которые уже успели превратиться в коричневую кашу под ногами. Где-то внизу, на улице, Чикаго живет своей жизнью. Желтое такси резко тормозит на перекрестке, чуть не сбивая курьера на велосипеде. Тот выкрикивает что-то невнятное, крутит педали дальше, будто такие моменты для него — обычное дело. Бездомный в рваной куртке копается в мусорном баке, достает полбутылки какого-то пафосного напитка из «таргета», откручивает крышку зубами и тут же отпивает. Его лицо не выражает ни отвращения, ни удовольствия — просто факт: нашел, выпил, выжил. Девушка в кожаном пальто спешит на работу, крепче заворачивается в шарф, её каблуки стучат по тротуару. Где-то далеко — гудок поезда. Я докуриваю сигарету, выдыхая дым, и наблюдая, как он растворяется в холодном ноябрьском воздухе. Кофе уже успел остыть, но я все равно делаю глоток — горький, терпкий, настоящий. Телефон. Я достаю из кармана второй, а вернее мой настоящий — старый, но надежный. Включаю. Жду, пока загрузится. Первое, что вижу — пропущенный вызов от Мэтта. Набираю. — Привет, принцесса, — раздаётся его голос, тёплый, как этот свитер, который я ношу. Я улыбаюсь. — Привееет! — мой голос звучит слишком радостно, даже для меня самой. — Ты где сейчас? — Да я возле Джексона, — отвечает он легко, и где-то на фоне слышен гул машин, чьи-то голоса. — Ага, поняла, — киваю я, хотя не поняла. Где это, Джексон? Мозг медленно переваривает информацию, будто продираясь сквозь вату. А, ну да, вроде недалеко. — Не хочешь увидеться? — Закончу с делами и приду, ладно? — подхватывает он. — Будь осторожен, — говорю я, и мой голос внезапно становится серьезным. — Всегда, — он смеется, но я слышу, как за этим смехом прячется что-то еще. Я вешаю трубку. Осталось только ожидание. Косяк уже почти закончен, пепел осыпается на бетонные полы крыши, а тело наконец-то расслабилось — тяжелое, теплое, будто наполненное густым медом. Мысли больше не скачут, как испуганные звери, а лениво перетекают одна в другую. Я просидела так почти до пяти вечера, наблюдая, как солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая серое небо Чикаго в грязно-розовые тона. Телефон вибрирует. Мэтти:

«Заканчиваю с делами. Буду через 20. Ты где?»

Я набираю ответ, пальцы слегка заплетаются: «На крыше. Увидимся у подъезда.» Примерно через десять минут после сообщения я наконец заставляю себя подняться. Возвращаюсь в квартиру — тихую, пустую, все еще пахнущую уборкой. Кружка с остатками кофе тут же отправляется в мойку. Я накидываю теплую куртку с капюшоном на плечи и оставляю телефон Итана на тумбочке. Пусть подождёт тут. Я закрываю дверь и спускаюсь на лифте, чувствуя, как легкое головокружение от травы постепенно сменяется трезвой ясностью. Улица встречает меня холодным воздухом, резко отбивая по щекам, заставляя вздрогнуть. Я закутываюсь глубже в куртку, оглядываюсь — и тут же вижу его. Мой лучший друг в мире. Он стоит, прислонившись к стене дома, в своём чёрном обличие, руки засунуты в карманы. Увидев меня, его лицо расплывается в самой широкой, и такой родной улыбке. — Принцесса, — говорит он, и в его голосе столько тепла, что мне на секунду кажется, будто стало немного легче дышать. Я подбегаю, и он ловит меня в объятия, крепкие, надежные. — Ты в порядке? — он отстраняется, внимательно изучая мое лицо. Я киваю, но знаю — он видит. Видит тени под глазами, напряжение в уголках губ. — Пойдем? — спрашивает он вместо тысячи других вопросов. — Пойдем, — отвечаю я, подхватывая его за локоть. Мы идем по Восточной Монро-стрит, минуя знакомые фасады — аптеку с выцветшей вывеской, круглосуточный магазин, где продают слишком сладкие пончики, подъезды с облупившейся краской. Ноябрьский ветер пытается пробиться сквозь толстую ткань моей куртки, а Мэтт шагает рядом, слегка поскрипывая при ходьбе. — Замёрзла? — он замечает, как я прячу нос в воротник. — Ты шутишь? Я как чай в термосе, — фыркаю я, и он смеётся — громко, искренне, заливисто, как ребёнок. Парк «Летящий дракон» встречает нас пустыми дорожками и жёлтыми фонарями, которые только-только зажглись в предвечерних сумерках. Мы находим нашу лавочку — ту самую, в углу, где кирпичная стена библиотеки прикрывает от ветра. Мэтт снимает очки, чтобы протереть их, и я вижу — фингал. Большой, фиолетово-жёлтый, под левым глазом. — Опять? — не выдерживаю я. — Мэтт, тебе не кажется, что в последнее время ты слишком часто возвращаешься со своих дел в синяках? Он вздыхает, достаёт пачку «Мальборо», протягивает мне. Я беру одну, он — другую. Зажигалки щёлкают одновременно. — Была одна… неприятность, — выдыхает он дым. — Нелегал на сделке. Оказался предателем, сдал пару моих ребят. Я сжимаю сигарету так, что табак трещит. — Может, хватит? — тихо спрашиваю. — Ты же умрёшь раньше, чем разбогатеешь. Мэтт усмехается, но в его глазах — усталость. — Всё под контролем, малышка. Я под крылом Чипа. Да и уже довольно богат. — Чип — не бессмертный, — резко отвечаю я. Он затягивается, смотрит куда-то вдаль, где огни города сливаются с темнеющим небом. — Понимаешь… — голос его становится тише, — я так давно в этом котле, что выход отсюда — только через труп. Или мой, или… — Прекрати! — резко обрываю я. — Не неси эту чушь. Многие выбирались. Живыми. Он поворачивается ко мне, и в его взгляде — что-то тёплое, родное. — Ты всё ещё веришь в сказки, принцесса? — он касается моего запястья, и я чувствую шрамы через ткань. — Я верю в тебя, — говорю я твёрдо. — Больше, чем ты сам. Он замолкает. Мы докуриваем сигареты в тишине, плечом к плечу, как тогда, когда мне было пятнадцать, а он — единственный, кто не дал мне пропасть. Ветер шевелит мои белые волосы, а от нас пахнет дымом, кожей и чем-то ещё — опасностью, которая всегда витает вокруг. Но сейчас, на этой лавочке, он просто Мэтт. Мой лучший друг. Мой не кровный, но настоящий брат. И единственный человек, который знает — как страшно бывает иногда. — Но ты же работаешь в баре, — не выдерживаю я, ломая тишину. — Неужели нельзя прийти к этому своему орлу и сказать, что выходишь из игры? Мэтт вздыхает, разминает шею. Его пальцы касаются фингала — неосознанно, будто проверяя, все ли еще больно. — В этом мире не всё так просто, принцесса. — Так объясни! — я вскакиваю с лавочки и встаю перед ним, упирая руки в бока. — Что там такого сложного? Сказал «всё, я закончил» и пошел себе спокойно жить! Он смотрит на меня, и в его глазах — не раздражение, а какая-то усталая снисходительность, будто я ребенок, требующий ответа на вопрос, в котором еще не доросла разобраться. — Во-первых, — начинает он медленно, закуривая новую сигарету, — ты не просто так «выходишь». Это не работа в McDonald’s, где можно написать заявление и свалить. Тут либо ты в игре, либо ты — проблема. Я морщу нос, но он продолжает, выпуская дым колечками: — А во-вторых… — он замолкает, смотрит куда-то в сторону библиотеки, где свет из окон падает на листву. — Мне это нравится. — Что?! — Нравится, Ария. — он поворачивается ко мне, и в его глазах вдруг вспыхивает что-то живое, почти азартное. — Риск, адреналин, легкие деньги, связи… Это как… как постоянно играть в русскую рулетку, но знать, что твой ствол всегда заряжен холостыми. Я сжимаю кулаки. — Ты серьезно? — Ага-сь. — Но зачем тебе все эти деньги тогда? — не сдаюсь я. — Зачем ты продолжаешь работать в клубе? Он усмехается. — Коплю на хорошую старость, принцесса. — его голос становится мягче. — Чтобы я мог тебя радовать, чтобы чувствовать безопасность. А клуб… — он пожимает плечами. — Это так, дополнительный крошечный доход. И отличная точка сбыта. Я закатываю глаза. — Признай, ты просто любишь висеть на волоске. Он затягивается, ухмыляясь сквозь дым. — Может быть. Я хочу рассердиться, хочу крикнуть, что он идиот, что однажды его найдут в переулке с пулей в затылке, но… Но он смотрит на меня, и я вижу в его глазах то же самое, что и пару лет назад, когда он впервые прикрыл меня от полиции, спрятав за своей спиной. Он не боится. И в этом весь Мэтт. — Ты невозможный, — вздыхаю я, плюхаясь обратно на лавочку. — Зато честный, — смеется он и протягивает мне свою сигарету. Я закатываю глаза, но беру. Как же он меня бесит. И как же я боюсь его потерять. Ветер стихает, и на секунду мир замирает — только мы, дым от сигарет да далекие огни Чикаго. Я сжимаю сигарету так, что пальцы немеют, прежде, чем подкурить её. И вдруг слова вырываются сами: — Сегодня мне снилось, что ты умер. Мэтт замирает. Его улыбка гаснет, как перегоревшая лампочка. Я не смотрю на него, рассказываю быстро, скомкано, будто если выплюну это сразу — станет легче: поезд, темнота, рельсы, которые рассыпаются, он, падающий в бездну, мои крики, которые никто не слышит. Голос дрожит. Я ненавижу это. — Принцесса… — он тянется ко мне, но я отворачиваюсь, стирая ладонью предательскую слезу. — Это просто сон, — говорит он мягко, обхватывая мои ледяные пальцы. — Я же крепкий орешек. Ты же знаешь. — Ты идиот, — шепчу я. — Полный идиот. Но уже обнимаю его так, будто он может исчезнуть прямо сейчас. Он пахнет домом. Мэтт молча гладит меня по спине, как делал это всегда, когда мне было плохо. — Обещаю, такое не случится, — бормочет он мне в волосы. — Я никуда не денусь. Я знаю — это ложь. Он не может обещать такого. Его мир слишком опасен. Но сейчас мне нужно в это верить. Посидев ещё немного в парке, Мэтти проводил меня прямиком до работы отца — 939 Вашингтон. Сумерки уже плотно окутали город, и фонари освещали тротуар мягким желтым светом. Возле входа я заметила знакомую подъезжающую машину — черную «Шевроле Импала», которая остановилась с тихим урчанием двигателя. Из неё вышел Стив, одетый в темную кожаную куртку и джинсы, его были волосы слегка растрепаны от ветра. — Эй, Стив! — Мэтт крикнул, поднимая руку, чтобы привлечь его внимание. Стив обернулся, и его лицо озарилось улыбкой, как только он узнал нас. — Ну надо же, какие люди, — сказал он, подходя ближе. — Ария, Мэтт… Неожиданно. — Крутая тачка, слушай, — Мэтт одобрительно кивнул в сторону машины. — Дорогая поди? Стив пожал плечами, но в его глазах мелькнула гордость: — Ну, знаешь… Старая, но верная. Я лишь молча стояла рядом, внезапно осознавав, что до сих пор в пижамных штанах с бэтменом. Я попыталась незаметно натянуть куртку ниже, и спрятаться за Мэтти, но Стив уже заметил. — Милые штаны, — улыбнулся он, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Спасибо, — смущённо пробормотала я. — Я сегодня не в лучшем виде. — А я считаю, ты не права, — подхватил Стив, и его взгляд стал теплее. — Так, голубки, — вмешался Мэтт, нарочито выделяя слово «голубки» и подмигивая мне. — Мне уже пора по своим делам. — Ладно, — Я крепко обняла друга. — Будь аккуратен, прошу тебя. — Всегда, — ухмыльнулся Мэтт, затем пожал руку Стиву. — Не задерживай её допоздна, старина. — Постараюсь, — усмехнулся Стив. Мэтт развернулся и зашагал в сторону метро, оставив нас вдвоём. Наступила лёгкая пауза и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не только от холода. — Ты к отцу? — спросил Стив, кивая в сторону здания. — Да… — я кинула взгляд на освещённые окна офиса. — Договорилась с папой встретить его. — А я, как раз, жду своего, — сказал Стив, доставая из кармана красную пачку. — Пойдём вместе? — О, давно не слышала про мистера Томаса. — следуя за ним. — Да, он вроде как был в отпуске, — ухмыльнулся Стив, протягивая мне сигарету. — А мы вот договорились сходить куда-нибудь. — машинально приняла я, зажимая фильтр между зубами — Понятно. Он наклонился, поднося зажигалку. Пламя осветило его пальцы — длинные, с тонкими шрамами на костяшках. Я затянулась, дым заполнил лёгкие, и на секунду мир стал чуть мягче. Мы отошли от входа, подальше от толпы спешащих людей, и прислонились к холодной стене здания. — Опять прогуливала? — Ага, были причины. — И какие же? — Плохо себя чувствовала, — наконец призналась я, выпуская дым в морозный воздух. Стив повернул голову, изучая мое лицо. Его взгляд скользнул по моим впалым глазам, тёмным кругам под ними. — Снятся кошмары? Я замерла. Как он так сразу понял? — Бывает, — пробормотала я, избегая его глаз. — Знакомо. В его голосе не было жалости — только понимание. Он не стал давить, не засыпал вопросами. Просто стоял рядом, курил и молчал, давая мне время. — Сегодня было особенно мерзко, — вдруг вырвалось у меня. — Будто всё реальное. Будто я на самом деле теряла… Я резко оборвала себя. Стив кивнул, будто уже знал, о чём я. — У меня тоже такое было. Просыпаешься — и минуту не можешь понять, где сон, а где явь. — И как ты с этим справляешься? — не удержалась я. Он задумался, смотря куда-то вдаль. — Помогает, когда рядом кто-то есть. Кто скажет: «Это просто сон». Я почувствовала, как что-то сжимается в груди. — А если никого нет? Стив повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Тогда можно позвонить. Я фыркнула, но уголки губ сами собой дрогнули. — Ты всем так говоришь? — Только тем, кто в пижаме с бэтменом приходит к офису в девять вечера. — Ладно, герой, — огрызнулась я. — А если я позвоню среди ночи? — Отвечу. — спокойно ответил он. И в его голосе не было ни капли шутки. Стив затушил окурок, выдыхая остатки дыма, создавая призрачные кольца. — Мэтт классный парень, — вдруг произнёс он. — Да, — улыбнулась Ария. — Лучший. — Но немного… опасный, да? Я замедлила шаг, почувствовав лёгкий укол в груди. — Ты это к чему? Стив остановился, а его глаза были серьёзными, но без осуждения. — Просто заметил. У него тот взгляд… Люди, которые живут на грани, всегда так смотрят. Я хотела что-то возразить, но слова застряли в горле. Вместо этого лишь вздохнула: — Он сам выбирает свою дорогу. Стив кивнул, как будто понимал больше, чем я сказала. — Знаешь, — он поправил волосы, — иногда самые смелые люди — те, кто не боится остановиться. Я лишь посмотрела на него, и что-то внутри ёкнуло. Может, потому, что он был прав. Или потому, что в его глазах читалась та же тревога, что и в моих. В этот момент дверь офиса распахнулась, и на улицу вышли наши отцы. — Ну вот и компания, — пробормотал Стив, улыбаясь. — Готовься к допросу. Я вздохнула. Но почему-то стало чуть легче. И в голове у остались его слова, будто тёплый след в промозглом воздухе. «Иногда самые смелые люди — те, кто не боится остановиться.» И почему-то мне захотелось, чтобы Мэтт это услышал.