Ноябрь\23\17 ЧТ

Холодный ноябрьский ветер гнал по улицам серые облака, но солнце всё же пробивалось сквозь них, оставляя на асфальте золотистые пятна. Возле главного здания Чикагского университета кипела жизнь — палатки, столы, смех и запах горячего супа, который разносился далеко по всей округе. День Благодарения. Праздник, который должен объединять, напоминать о доброте. Хотя бы раз в год. Я стояла за длинным столом, разливая густой овощной суп в пластиковые тарелки. Пар поднимался вверх, согревая мои пальцы, уже замерзшие от ветра. Рядом Итан, с идеально уложенными волосами и безупречной улыбкой, раздавал хлеб — каждый кусочек он вручал с таким видом, будто делал одолжение всему человечеству. — С Днём Благодарения, сэр! — я протянула тарелку пожилому мужчине в потрёпанной куртке. Его руки дрожали, когда он брал еду. — Осторожнее, горячо. Хотите ещё хлеба? Он кивнул, и я поймала взгляд Итана — его глаза на секунду сверкнули раздражением. Он сунул ломтик в протянутую ладонь, едва скрывая брезгливость. — Спасибо, — прошептал старик. — Конечно! — моя улыбка была искренней. — Возвращайтесь, если захотите ещё. Итан фыркнул, как только мужчина отошёл. — Ты серьёзно так с каждым будешь? — он понизил голос, чтобы не слышали волонтёры рядом. — Они же даже руки не моют. — Они голодные, — я налила новую порцию, не глядя на него. — И вонючие. Я стиснула зубы. Перед нами уже стояла следующая пара — женщина с двумя детьми. Мальчик лет семи прижался к её боку, пряча лицо в ветровке. — Привет! — я наклонилась к нему. — Хочешь супчик? Горяченький, он тебя согреет. Ребёнок робко кивнул. Его мать устало улыбнулась: — Мы из приюта на Лейк-стрит. Спасибо, что помогаете. — Не за что, — я быстро наполнила три тарелки, добавила хлеб, сыр. — Держите, возьмите ещё, если не хватит. Итан молча протянул хлеб. Его пальцы едва коснулись руки женщины, будто он боялся заразы. Я заметила, как он незаметно протёр ладони санитайзером после этого. Сегодняшняя акция в университете была громкой — сбор средств для приютов и больниц с онко-больными детьми. Толпы людей приходили жертвовать деньги, фотографировались у баннеров, получали свои минуты славы. А студенты, стояли на передовой — раздавали еду тем, кто в ней действительно нуждался. Кто-то из волонтёров искренне хотел помочь. Кто-то — как Итан — видел в этом лишь строчку для резюме. А некоторые… некоторые смотрели на этих людей с каким-то болезненным любопытством, как на экспонаты в музее человеческого несчастья. Так прошло ещё два часа. Двести порций. Двести историй, которые Итан игнорировал, а я запоминала. Бездомный ветеран с медалями «За отвагу» в рваной одежде, дрожащий от холода и стыдящийся протянуть руку за едой. Девочка-подросток в тапочках в такой холод, которая украдкой спрашивала, нет ли работы. Пара стариков на инвалидных колясках, они толкали коляску одной рукой, другой сжимая наш хлеб. Все эти люди, по своей или не своей воле, переживали худшие дни своих жизней. А вокруг них кружился карнавал показного милосердия — камеры, интервью, самодовольные улыбки тех, кто пришёл «сделать доброе дело» и обязательно рассказать об этом в социальных сетях. — Ты переигрываешь, — Итан наконец взорвался, когда поток людей схлынул. — Они тебе не друзья. — А тебе что, жалко лишнего куска хлеба? — я резко повернулась к нему. — Мне жалко своего времени. Мы тут для галочки, Ария. Для резюме. Я посмотрела на его холодные глаза и вдруг поняла: он действительно не чувствовал ничего. Ни капли сострадания. — Тогда иди домой, — прошептала я. — Я останусь. — Следи за словами, милая. — процедил он сквозь натянутую улыбку. — Ты же умная девушка… Почему тогда говоришь такие вещи? Будто нарочно хочешь, чтобы о тебе плохо подумали. Но не ушёл. Потому что для таких, как Итан, важно казаться, а не быть. А я… я осталась, чтобы хоть кто-то сегодня сказал этим людям искренние слова. Ветер снова усилился, но суп ещё был горячим. И я продолжала наливать его — аккуратно, бережно, с улыбкой. Вокруг резко стало нечем дышать, когда Бриттани, сверкая нарядом, который больше подошёл бы клубному вечеру, чем благотворительной акции, подошла к нашему столу. Её духи — сладкие, удушливые — смешались с запахом супа, создавая какой-то диссонанс. — Давно не виделись, подруга, — нарочито слащаво протянула она, игнорируя очередь за едой. Я медленно подняла на неё взгляд, ложка замерла в воздухе. — Тебе чего? — голос мой был плоским. — Прости, у нас тут не распродажа поддельных сумок. Бриттани фальшиво рассмеялась, будто это была шутка, а не укол. — Ой, ты всё ещё обижаешься, Ария? — её голосок звенел, как надтреснутый колокольчик. — Я же говорила тебе только правду. Ведь именно так поступают настоящие подруги. Ложка в моей руке дрогнула. Я наклонилась чуть ближе, улыбнулась — сладко, ядовито. — Ах, прости, — я нарочито закатила глаза. — Тогда, милая, тебе совершенно не подходит рыжий. Ты выглядишь, как дешёвая шлюха. Её накрашенные ресницы захлопали, как крылья пойманной птицы. — Что?! Но прежде чем я успела продолжить, Итан мягко, но властно положил руку мне на запястье. Его пальцы сжались — не больно, но достаточно, чтобы остановить. — Привет, Бриттани, — его голос был тёплым, словно они старые друзья. — Рад видеть. — Приветики, Итан! — она тут же оживилась, потянулась к нему для поцелуя в щёчку, подпрыгивая на каблуках. Я застыла, глядя на них. Они знакомы? — Ты одна? — спросил Итан, отпуская её. — Ну конечно нет, — Бриттани засмеялась, бросая взгляд куда-то за мою спину. — Ты же знаешь, меня одну в такие места не пускают. Боится, что подцеплю какую-нибудь заразу. Её слова повисли в воздухе, и я вдруг осознала, что не понимаю ни их тона, ни контекста. Откуда они знают друг друга? Почему Итан никогда не упоминал об этом? Но вопросы остались без ответа. Потому что в этот момент Итан повернулся ко мне, и его взгляд — спокойный, но не терпящий возражений — сказал всё за него. — Ария, можешь проверить, хватит ли супа на вторую палатку? Это не было просьбой. — Конечно, — я ответила автоматически, даже не попытавшись возразить. Когда я отошла, краем глаза заметила, как Итан наклоняется к Бриттани, что-то шепчет. Она засмеялась — высоко, неестественно. Я сжала половник так, что пальцы побелели. Почему я просто подчинилась? Но ответ знала. Потому что за последние месяцы Итан стал чем-то вроде наркотика — я ловила его одобрение, как кайф, боялась его недовольства, как ломки. Я копировала его манеры, его вкусы, даже смех. И где-то по пути потеряла собственное «я». На обратном пути я поймала своё отражение в полированной поверхности термоса — бледное, с тщательно наведённым макияжем, с аккуратно уложенными волосами, как он любит. И вдруг осознала: я даже выглядела, как он хотел. Но когда я вернулась к столу, то лишь молча принялась снова разливать суп — аккуратно, без эмоций. Как он предпочитает. А Итан тем временем улыбался волонтёрам, шутил с организаторами, ловил восхищённые взгляды. Идеальный парень. Идеальный волонтёр. Никто не видел, как его рука под столом сжимает мою — слишком сильно — когда я случайно пролила каплю супа на скатерть. Никто не слышал, как он тихо прошептал: — Соберись. Ты меня позоришь. Я знаю, ты не хотела выглядеть так… агрессивно. Но теперь все подумают, что ты не умеешь держать себя в руках. Давай исправим это? Я кивнула. Потому что к этому моменту даже не помнила, как это — сопротивляться. Итан резко оживился, заметив в толпе высокую фигуру Логана. А мой желудок сжался в комок, когда я увидела, что Бриттани висит у него на руке, как дешёвое украшение. Теперь стало ясно, откуда Итан знал Бри — этот мерзкий треугольник сложился без моего ведома. Логан по-братски хлопнул Итана по плечу, затем медленно провел холодным взглядом по мне с ног до головы. — Привет, Арья, — намеренно исказил он моё имя, уголки губ дрогнули в едва заметной усмешке. Я стиснула зубы, чувствуя, как холодеют ноги и ответила простым кивком. — Милый, боюсь, эта девка совсем меня не любит, — Бриттани прижалась к Логану, указывая на меня наманикюренным пальцем с блёстками. — Что? Правда? — Логан притворно удивился, играя в эту дурацкую игру. — Ари, ты что, ревнуешь? — Сплюнь, — вырвалось у меня резче, чем я планировала. — Она меня обижает! — Бриттани надула губы, изображая обиду. — Никто не виноват, что ты введёшься на бабки, — я не смогла сдержаться, но тут же почувствовала, как пальцы Итана впиваются мне в бок под предлогом нежного объятия. Боль пронзила рёбра, но я даже не вскрикнула — научилась терпеть. — Думаю, у девочек возникло недопонимание, — Итан засмеялся неестественно громко, притягивая меня к себе так, что у меня перехватило дыхание. — Вы же лучшие подруги! — Были, — прошипела я, но его пальцы сжали мою талию ещё сильнее, предупреждая: замолчи. Логан и Итан отошли в сторону, погрузившись в свой привычный разговор — деньги, сделки, связи. Их смех звучал фальшиво, но окружающие, конечно, видели лишь двух успешных молодых людей, благородно уделивших время благотворительности. А Логан… Логан тем временем окидывал толпу голодных и обездоленных людей тем самым взглядом — холодным, оценивающим, наслаждающимся. Он ненавидел бедность, презирал слабость. Для него эти люди были не теми, кому нужно помочь, а теми, кого нужно уничтожать. Он ловил каждый стыдливый взгляд, каждую дрожащую руку — и в его глазах читалось лишь одно: «Вы — отбросы». Я отвернулась, стараясь сосредоточиться на раздаче еды, но его голос донёсся до меня: — Знаешь, Итан, иногда я думаю, что все эти благотворительные акции только портят людей. Дают им надежду. А надежда для таких — как яд. Мои пальцы сами сжали пластиковую тарелку. — Осторожнее, — прошептал Итан, заметив моё напряжение. — Не порть мне всё. Я глубоко вдохнула, заставив себя улыбнуться следующему в очереди — пожилой женщине с трясущимися руками. — С Днём Благодарения, — сказала я, наливая ей суп. Но внутри уже бушевала буря. Как долго я ещё смогу это терпеть? К пяти часам дня мы окончательно освободились, и Итан, спеша, отвез меня домой. Его пальцы барабанили по рулю, а взгляд то и дело скользил к часам. — Ты же понимаешь, семейный праздник, — сказал он, будто оправдывался, хотя в его голосе не было ни капли сожаления. Просто констатация факта: его мир вращался вокруг него, а я была лишь эпизодом. — Конечно, — кивнула я, подбирая правильные слова, как всегда. — Ты уже и так сделал для меня многое. Его губы дрогнули в подобии улыбки. Одобрение. Я угадала. — Кстати, — он бросил на меня быстрый взгляд, — я уговорил того фотографа показать кадры. Мы смотримся идеально. То, что нужно. — Правда? — сделала я глаза чуть шире, вкладывая в голос нужную долю восхищения. — Спасибо, что позаботился. — Да, — он удовлетворенно хмыкнул. — Но вот что не идеально… — голос стал резче, как нож, который только что точили. — Твое поведение. Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Логан… — начал он, и я уже знала, что последует. — Он же просто пытался поговорить. — Я переборщила. Просто… старые обиды. — быстро вставила я, играя в его игру. — И Бри, — продолжил он, игнорируя мои оправдания. — Ты вела себя так, будто она тебе не ровня. Я автоматически поджала губы. «Вот оно. Началось.» Мой язык уже сам вытягивал заученное «Прости», но внутри всё сжалось в комок. — Это отвратительное поведение, Ария. — всё продолжал он отчитывать меня, как маленького ребёнка. Отвратительное? А ты, Итан? — пронеслось в голове. Тот, который смотрит на голодных, как на пятно на своём безупречном костюме? Тот, чьи пальцы каждый раз протираются санитайзером после того, как случайно коснутся чьей-то руки? Перед глазами вдруг всплыл Стив. В понедельник, после уроков, он вернул мне эссе — его пальцы аккуратно коснулись уголка страницы, будто она была хрупкой. — Вы слишком зачёркиваете свои мысли, Ария. Они живые — дайте им дышать. — советовал он мне. А Итан? Его руки оставляли на мне синяки под предлогом нежности. Почему его слова всё ещё режут? Почему я до сих пор жду его одобрения, как наркоман — дозы? — Мне больно видеть, как ты себя ведёшь. Я стараюсь, а ты… будто не ценишь, что я для тебя делаю. Может, тебе всё равно? — продолжал давить он. Я опустила взгляд, изображая смирение. — Ты прав. Я… была резкой. Не хотела. — Не хотела? — он усмехнулся. — Ты всегда хочешь быть самой умной в комнате. Я прикусила губу. Он ждал этого — признания, капитуляции. — Ты прав, — прошептала я. — Я исправлюсь. Молчание. Потом он потянулся ко мне, его пальцы впились в мой подбородок, заставляя поднять голову. — Так-то лучше. — его довольная улыбка обожгла сильнее пощёчины. Его поцелуй был властным, коротким, как печать на приговоре. Потом он отстранился, даже не выключив двигатель. — До завтра. Я вышла, не оглядываясь. Дверца захлопнулась, и его машина рванула прочь, оставив меня стоять на тротуаре с губами, которые всё еще горели от его прикосновения. Правильная девочка. Послушная. И так каждый раз. Честно признаться, внутри меня ликовала радость от того, что остаток дня я проведу так, как хочу — по своим правилам. Без притворства, без расчетливых улыбок, без этого вечного напряжения в плечах, будто я на сцене, а не в своей жизни. — Пап, я дома! — крикнула я, уже срывая с себя неудобные туфли. Ответом мне было лишь довольное бормотание с кухни и аромат жареной индейки, который тут же обволок меня, как тёплое одеяло. Я переоделась в любимые растянутые спортивки и папину старую футболку — ту самую, с надписью: «Чикаго Буллз», которую он «одолжил» мне навсегда ещё в прошлом году. С кухни доносилось равномерное шкворчание и лёгкий стук ложки о кастрюлю. Я подкралась на цыпочках и застыла в дверном проёме, наблюдая, как отец, весь сосредоточенный, помешивает соус. Его фирменный фартук «Главный шеф» — мой подарок на день отца лет пять назад — был забрызган подозрительными оранжевыми пятнами. — Экспериментируешь с паприкой? — не выдержала я, выдавая своё присутствие. Он вздрогнул, обернулся — и его лицо тут же озарилось улыбкой. — Моя помощница пожаловала! — протянул он мне ложку, как священный жезл. — Как раз вовремя. Соус требует твоего магического прикосновения. Я грациозно приняла «жезл» и тут же сунула нос в кастрюлю. — М-м-м… Не хватает… — сделала я таинственный вид. — Чего? — отец замер в ожидании. — Лаврового листа, конечно! — рассмеялась я и потянулась к шкафчику, пока он качал головой, бормоча что-то про «шеф-поварские гены». Так начался наш священный ритуал — танец на кухне, где мы кружились вокруг друг друга, передавая ножи, пробуя на вкус, подправляя специи. Наслаждаясь этим вновь редким моментом, когда мир сужался до размеров нашей уютной кухни, а время замедляло свой бег. Он помешивал соус, нахмурив брови в концентрации, и я не смогла сдержать улыбки. — Помешивай. — я передала ему шефство над кастрюлей — А я займусь пюре. Мы двигались, как отлаженный механизм — я взбивала пюре с маслом и сливками, а он перемешивал клюкву. Никаких лишних слов, только взгляды, кивки, иногда смех, когда я умудрилась рассыпать муку. — Ты сегодня какая-то… тихая, — вдруг сказал он, не отрываясь от дела. Я замерла на секунду, потом нарочито бодро ответила: — Просто устала. Школа, чирлидинг, эта вечная беготня… — М-м, — он бросил на меня быстрый взгляд. — А Итан? Мое сердце ёкнуло. — Что Итан? — Ну, как вы? Всё хорошо? Скажи ему. Скажи, как Итан называет тебя «истеричкой», когда у тебя дрожит голос. Как его «забота» — это просто ещё одна цепь. Как ты уже забыла, каково это — не бояться сделать лишний шаг. Но слова застряли в горле. Вместо них — воспоминание: отец, чинящий мой браслет поздно ночью. Тот самый, который Итан «случайно» сломал, когда я отказалась от его планов. «Ты же знаешь, как я ненавижу, когда ты споришь.» — Да, — я слишком быстро ответила, тут же добавляя соль в пюре, чтобы скрыть дрожь в руках. — Всё отлично. Он вздохнул. Этот звук прозвучал громче, чем хлопок дверью. Рич обернулся ко мне и прислонился к столешнице. Ты знаешь, что можешь рассказать мне всё, да? Его голос был мягким, но в глазах читалась тревога. Он чувствовал. — Конечно, пап, — я заставила себя улыбнуться. — Просто… обычные подростковые драмы. Ничего серьезного. Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент зашипел соус, и мы оба бросились его спасать. Я ловко убавила огонь, а он быстро размешал подгоревшую корочку. Кризис миновал. — Вот так командная работа, — усмехнулся отец, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Надо бы тебе оценки по химии подтянуть до такого же уровня. — Эй! — я швырнула в него кухонным полотенцем, которое тут же бесславно упало на пол. — У меня уже 80%. А вчера меня даже похвалили за лабораторную. — Умничка! — отец подхватил полотенце и нежно треснул им меня по плечу. — Хотя с такими-то генами, куда тебе деваться? Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбки. — Кстати, на литературе мы сейчас проходим «451 градус по Фаренгейту». Мистер Бернад устроил целую дискуссию о свободе слова… — я оживилась, жестикулируя. — Мистер Бернад? — папа поднял бровь, расставляя столовые приборы с преувеличенной аккуратностью. — Это тот молодой преподаватель, сын Тома, да? — Да, он… — я замялась, вдруг осознав, что слишком оживленно заговорила о нем, и поспешно схватила тарелки. — Так вот! Я ему доказывала, что цензура — это не всегда плохо, а он… — Подожди-подожди, — отец приподнял руку, — ты, моя бунтарская дочь, защищала цензуру? — Ну да! Представь, если бы в сети не было никаких ограничений… — Боже, — он засмеялся, — Стивен, видимо, знает, как зацепить мою упрямую девчонку. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам при звуке его имени. — Кстати, по литературе у меня 100. Мы разбираем антиутопии сейчас, я же их обожаю… — я замялась, сбавляя скорость своей речи. — Ага, вижу, — он кивнул на мою потрепанную книгу, валяющуюся на диване. Обложка была исчерчена моими пометками, уголки страниц загнуты в особо важных местах. — Хотя по загнутым страницам можно подумать, что ты им в драке пользовалась. — Может, и так, — рассмеялась я. — Это же Брэдбери — тут каждый абзац достоин быть выделенным. Отец налил себе стакан воды, прищурившись: — Том вчера звонил, кстати. Говорит, Стивен очень доволен твоей работой. — Правда? — я тут же пожалела, что прозвучало слишком восторженно. — М-м-м, — отец сделал многозначительную паузу, перекладывая стаканы. — Хороший парень. Ответственный. Внимательный к ученикам. Я кивнула, стараясь сохранить нейтральное выражение лица: — Да… он хороший. — И симпатичный, — невинно добавил отец, пряча улыбку в стакане. — Па-а-ап! — я швырнула в него уже другое полотенце, которое развернулось в воздухе как белый флаг. Он ловко поймал ее одной рукой: — Что? Том говорит, у них половина учительского состава в него влюблена. — Ну и пусть, — я нарочито равнодушно пожала плечами, хотя сердце почему-то застучало чаще. — Мне вообще нравятся другие. Отец громко рассмеялся: — Запомним это! В этот момент на кухне запищала духовка, спасая меня от дальнейших расспросов. Мы с отцом синхронно бросились к печи — он в прихватках, я с кухонным полотенцем, — и наша спешка закончилась тем, что мы едва не столкнулись лбами у открытой дверцы. — После тебя, шеф, — с поклоном пропустила я его, стараясь скрыть дрожь в руках. Отец аккуратно извлек противень с румяной индейкой, но вместо того чтобы поставить его на стол, замер, изучая мое лицо. Его взгляд был тёплым, но слишком проницательным — будто он видел все те противоречивые чувства, что крутились у меня внутри, как осенние листья на ветру. — Знаешь, Ари, — начал он осторожно, пока мы раскладывали гарнир и овощи, — Том вчера упомянул, что Стивен собирается вести литературный кружок по выходным. Думаю, тебе было бы интересно… — Я занята по выходным, — слишком быстро ответила я, чувствуя, как ладони становятся липкими. — Много уроков и прочее… — У тебя есть время по будням на уроки. — спокойно ответил папа. — Ты же знаешь, по будням у меня планы… Я провожу это время с Итаном. При звуке этого имени отец едва заметно поморщился. Его пальцы постукивали по столу в том ритме, который я знала с детства — так он всегда делал, когда выбирал слова. — Итану… — он произнес это имя так, будто пробовал на вкус что-то кислое. — Ты уверена, что он… — Что? — я резко подняла голову, чувствуя, как в груди загорается знакомый защитный огонь. — Что он что? Отец вздохнул и вдруг нежно провел пальцем по моей щеке — я даже не заметила, как там оказалась крошка от хлеба. — Просто… настоящие чувства не должны заставлять тебя так напрягаться, малышка, — прошептал он. — Они должны быть… как этот соус. Он указал на клюквенный соус, который я любила с детства — сладкий с едва уловимой кислинкой, согревающий изнутри. — А что, если мне нравится острый перец? — пробормотала я, отворачиваясь. Отец рассмеялся, но в его смехе звучала грусть: — Тогда почему ты каждый раз морщишься, когда он тебя целует? Я замерла, уставившись на стол. Как он… Откуда он… — Ты… видел? — прошептала я. — Доченька, — он наклонился ко мне, его голос стал мягким, как плед в холодный вечер, — я же вижу, как ты перед каждым его приходом проверяешь макияж трижды. Как репетируешь фразы перед зеркалом. Как… — он сделал паузу, — как расслабляешься только когда он уходит. Я сжала руку так сильно, что узоры отпечатались на ладони. В горле стоял ком, и я вдруг осознала страшную вещь — он был прав. Каждая встреча с Итаном была как экзамен, где я боялась получить плохую оценку. А те редкие моменты, когда мистер Бернад случайно касался моего плеча, передавая книгу… Они грели дольше, чем все «правильные» поцелуи Итана. — Я… — голос предательски дрогнул. Отец быстро обнял меня, позволив спрятать лицо у него на плече, как в детстве. — Тссс, ничего не говори. Просто… подумай, хорошо? — он поцеловал макушку. — А теперь давай скорее закончим с сервировкой. Я кивнула, вытирая украдкой глаза. Когда я подняла взгляд, отец уже отошел к холодильнику, напевая что-то под нос, но уголок его рта был приподнят в едва уловимой улыбке. И впервые позволила себе задаться вопросом — а что, если отец прав? Что, если есть чувства, которые не нужно заслуживать? Которые приходят, как этот вечер — тихо, без напоминаний о том, что я «должна» что-то испытывать. Точно? — ехидно прошептал внутренний голос, когда я украдкой взглянула на свою потрепанную книгу с его пометками на полях. Я резко отвернулась и потянулась к шкафчику, доставая салфетки — те самые, льняные, с вышитыми инициалами. Бабушкины. — Помнишь, как она говорила, что хороший ужин начинается с красивой сервировки? — я провела пальцем по аккуратным стежкам. Тишина повисла на секунду тяжелее, чем должна была. Отец замер. — Уже 46 дней прошло… — тихо сказал он. Я кивнула, внезапно ощутив ком в горле. Бабушка. Её смех, наполнявший всю квартиру. Её пироги с вишней, которые она привозила нам. — Я скучаю по ней… — тихонечко процедила я, чувствуя, как наворачивается слезинка. — Я тоже, солнышко, я тоже. — он отвёл взгляд в сторону, скрывая свою слабину. — Пап… — слова вырвались сами, прежде чем я успела их остановить. — А как ты понял, что любишь Анжи? Серебряные приборы звякнули о тарелку. Отец замер, будто я неожиданно плеснула в него водой. — Вот это поворот, — он медленно выдохнул, потирая переносицу. — Откуда вдруг…? — Просто задумалась, — я пожала плечами, слишком сосредоточенно раскладывая салфетки. Он прислонился к столешнице, скрестив руки. — Мне было шестнадцать, когда она опоздала на свидание на сорок минут, — его губы дрогнули в улыбке. — Прибежала вся запыхавшаяся, с пакетом мокрых книг — уронила их в лужу по дороге. И вместо извинений начала орать, что это я виноват, потому что выбрал «идиотское место встречи у этого дурацкого фонтана». Я застыла с салфеткой в руке. — И… это тебя влюбило? — Нет, — он рассмеялся. — Это меня разозлило. А влюбило… — его взгляд стал далеким, — когда она притащила мне домашку по алгебре. Весь вечер сидела и доставала меня. Она ненавидела алгебру, а я был отличником. Я долго-долго пытался донести до неё информацию, а в конце, когда она уже собрала все свои тетрадки. Она казала: «Ну все, теперь ты мне должен». И украла мой бутерброд. Я фыркнула, представляя маму-подростка — дерзкую, вспыльчивую, такую непохожую на ту холодную женщину, которой она стала. — Жаль, что… — я закусила губу. — Что любовь не вечна? — отец закончил за меня, его голос стал тише. — Да. Жаль. Мы молча закончили сервировку. Когда он наливал клюквенный соус в пиалы, его пальцы слегка дрожали. — Знаешь, — он вдруг сказал, — я до сих пор иногда ловлю себя на мысли, что звоню твоей бабушке, чтобы спросить рецепт этого соуса. Я протянула руку и накрыла его ладонь своей. — Она бы гордилась тобой, пап. Он крепко сжал мои пальцы, и в его глазах блеснуло что-то влажное. — Главное, чтобы тобой гордилась, малышка. И в этот момент я поняла — сколько бы я ни скрывала, сколько бы ни притворялась, эти его слова будут жалить сильнее любых упреков Итана. Потому что он верил в меня. Даже когда я перестала верить в себя. — Ты точно в порядке? — спросил он тихо. Я кивнула, глядя в стол. — Просто… много думаю. Он вздохнул, погладил меня по голове, как в детстве, и встал. — Ладно. Но если что — я тут. Я знала. И именно поэтому молчала. Потому что, если бы он узнал… Но нет. Лучше пусть думает, что я просто повзрослела. Лучше пусть верит, что у меня всё хорошо. Всё было готово: стол ломился от праздничных блюд, во всей квартире гулял сладкий аромат соуса, а за окном медленно падал отблеск фонарей, добавляя уюта нашему вечеру. Я поправила салфетки на столе в последний раз и услышала звонок в дверь. Сердце ёкнуло — это Вероника. — Иду! — крикнула я, почти подпрыгивая от нетерпения. Распахнув дверь, я увидела её — сияющую, как новогодняя гирлянда, даже в этот хмурый ноябрьский вечер. Вероника стояла на пороге, щёки розовые от холода, в руках — аккуратная корзинка, перевязанная золотой лентой. — С Днём Благодарения! — она тут же бросилась обнимать меня, и я засмеялась, ощущая её энергию, которая, казалось, заряжала воздух вокруг. — Заходи быстрее, тут холодно! — потянула её за руку, но Вероника задержалась, снимая пальто. — Подожди, сначала дарю! — она торжественно протянула корзинку. — Это для твоего папы. Коньяк — как он любит, и шоколад, чтобы сладко было. Я умилилась: даже подарок она выбрала с мыслью о нём. В этот момент из гостиной вышел Ричард, поправляя рукав рубашки. — Кто это у нас? — улыбнулся он, и я заметила, как его взгляд смягчился при виде Вероники. — Пап, это Вероника! — представила я её с гордостью, будто показывала редкий экспонат. — Очень приятно, мистер Лэвис! — Вероника шагнула вперёд, ловко передавая подарок. — С праздником вас! Отец принял корзинку, слегка озадаченный, но тронутый. — Спасибо, Вероника. Ты очень внимательна, — сказал он, и в его голосе звучала тёплая нотка, которую он обычно приберегал для редких гостей. — Да ладно, это мелочи! — махнула рукой Вероника, и её смех заполнил коридор. — У вас тут так уютно! Пахнет просто волшебно. Я поймала взгляд отца — он кивнул, приглашая нас в гостиную. — Проходи, чувствуй себя как дома. Ария, предложи тапочки. — Уже несу! — я схватила с полки пару пушистых тапочек. — О, какие милые! — она тут же втиснула в них ноги и крутанулась на месте, заставляя меня хихикать. Ричард наблюдал за нами, скрестив руки, но уголки его губ дрогнули. — Ну что, девочки, начнём праздник? Индейка ждёт. — А ещё ты обещал рассказать про тот случай с клюквенным соусом! — напомнила я, толкая Веронику к столу. — О-о-о, это что-то интересное? — её глаза загорелись. Отец вздохнул, но улыбнулся: — Только если вы обещаете не ржать слишком громко. Вероника тут же подняла руку, как на уроке: — Клянёмся! Ну… почти. Возможно, он всё ещё не был в восторге от нашей дружбы. Но глядя, как он наливает Веронике яблочный сидр и поправляет салфетку на её коленях, я поняла — он на моей стороне. И ради этого стоило устраивать праздники. И вот мы сидим за столом — я, папа, и между нами этот солнечный человечек, который даже Ричарда заставил смеяться над своими дурацкими шутками. Впервые за долгое время наш дом наполнился не просто тишиной, а чем-то большим — смехом, который грел лучше камина. Я перевела взгляд с отца на Веронику, которая уже замерла в ожидании, сложив ладони на краю стола. — Ну что, начнём с главного? — предложил Ричард, протягивая руки нам обеим. Мы кивнули, и он мягко сжал мои пальцы, а затем, после секундного колебания: — Я начну, — сказала Вероника, не дожидаясь. Её голос звучал непривычно серьёзно. — Я благодарна… нет, даже не так — я счастлива, что сегодня здесь. Спасибо вам, Арии, за то, что позвала. И вам, мистер Лэвис, за то, что пустили в свой дом. — она улыбнулась, и в её глазах блеснули искорки. — Обычно в этот день я сижу с мамой перед телевизором, а она засыпает к восьми. А тут… — она развела руками, указывая на стол. — Тут просто сказка! Я почувствовала, как пальцы отца слегка сжимают мои — знак того, что он тронут. — Теперь я, — прошептала я, внезапно осознав, как сильно сжимает горло. — Я благодарна… за вас обоих. — мой взгляд скользнул по их лицам. — Пап, ты знаешь, что без тебя я бы… — я замялась, не решаясь сказать «не справилась», но он понял и кивнул. — А Ви… — я повернулась к подруге, и она тут же скривилась, ожидая чего-то сентиментального. — Спасибо, что не даёшь мне превратиться в угрюмого затворника, как некоторые, — кивнула я в сторону отца, и он фыркнул. — Ой, да ладно тебе! — Вероника засмеялась и бросила в меня свёрнутой салфеткой. — Моя очередь, — вмешался Ричард, восстанавливая порядок. Он откинулся на спинку стула, задумчиво наблюдая за пламенем свечей. — Благодарю судьбу за то, что моя дочь научила меня любить и понимать. Даже когда… — он запнулся, избегая намёков на прошлое. — Даже когда это сложно. — его взгляд упал на Веронику. — И благодарю тебя, Вероника. Ты… — он искал слово. — Как порция витамина D в пасмурный день. — Ого! — Вероника приложила руку к груди. — Это, наверное, самый необычный комплимент в моей жизни! — Пап у нас мастер элегантных сравнений, — подмигнула я. — Ну а теперь — ужин! — Ричард поднял бокал с яблочным сидром. — За тех, кто рядом. — За тех, кто рядом! — повторили мы хором, и бокалы звонко встретились над центром стола. Вероника первая копнула ложкой в пюре, но тут же замерла с открытым ртом: — О боже, это… это нереально вкусно! Мистер Лэвис, вы волшебник?! — Просто лет двадцать тренировок и… — скромно ответил он, но я видела, как его уши порозовели от удовольствия. — Ария, ты вообще понимаешь, в каком гастрономическом раю живёшь? — Вероника сделала драматическую паузу. — Ладно, я теперь переезжаю к вам. — О да! У меня свой личный шеф-повар, — я закатила глаза, но внутри радовалась: Ричард улыбался, а его строгие брови наконец расслабились. Ужин начался с хорошей ноты. Вилочки звенели о тарелки, ножи аккуратно разрезали нежное мясо индейки, а между нами завязалась та самая лёгкая, тёплая беседа, которой так не хватало в нашем доме последний месяц. — Вероника, — начал отец, откладывая нож и внимательно глядя на неё, — Ария как-то упоминала, что ты из Атланты? — О да! — глаза Ви буквально загорелись, и она даже привстала на стуле, будто готова была прямо сейчас пуститься в рассказ. — Я там родилась и, считай, выросла. — Правда? Здорово! — отец кивнул, и я заметила, как в его взгляде появился искренний интерес. — Я вот никогда не бывал там. — Ооо, мистер Лэвис, вы многое потеряли! — Вероника махнула рукой, и её браслеты весело зазвенели. — Атланта — это… — она замялась на секунду, подбирая слова, а потом лицо её озарилось тёплой улыбкой. — Это город, где пахнет персиками и жареным арахисом. Где небоскрёбы отражаются в озере Ланьер, а в центре стоит это огромное колесо обозрения… Она говорила с такой любовью, что казалось, будто не мы, а сам город сидит за нашим столом. — А ещё у нас был домик в пригороде, — продолжила она, но голос её стал чуть тише. — Маленький, с крыльцом, где папа вешал качели… — она на секунду замолчала, ковырнула вилкой картофельное пюре. — Там было хорошо. Пока… ну, пока они не развелись. Я почувствовала, как отец напрягся — он всегда болезненно реагировал на разговоры о распаде семей. — Но город я всё равно обожаю, — Вероника быстро встряхнула головой, снова сияя. — Там столько всего! Центр CNN, гигантский аквариум, парки… О, а ещё у нас самые безумные рождественские ярмарки! — Звучит потрясающе, — улыбнулся Ричард, и я увидела, как его взгляд смягчился. — А чем ты занимаешься, кроме того, что заряжаешь всех вокруг позитивом? Вероника рассмеялась: — Ну, сейчас в основном только учёба. А ещё… — она бросила на меня игривый взгляд, — благодаря некоторым настойчивым личностям, я теперь чирлидер! — Что?! — отец поднял брови, поворачиваясь ко мне. — Это твоих рук дело? — Может быть, — я невинно потупила взгляд, но не смогла сдержать улыбку. — Она меня буквально затащила на тренировку! — Ви закатила глаза, но было видно, что ей нравится вспоминать об этом. — А потом оказалось, что кричать речёвки и махать помпонами — это чертовски весело. — И у неё отлично получается, — добавила я. — Ну, не то чтобы… — засмущалась Вероника, но отец уже смотрел на неё с новым интересом. — Чирлидинг — это серьёзный спорт, — сказал он неожиданно твёрдо. — Дисциплина, работа в команде… Это достойное занятие. Я чуть не поперхнулась. Раньше он ворчал, что чирлидеры — это просто девочки с бантиками», а теперь… — Мистер Левис, да вы просто скрытый фанат! — Вероника хлопнула в ладоши. — Ну, я когда-то сам играл в футбол, — он пожал плечами, но в уголках его губ дрогнула улыбка. — Командный дух — это важно. Я перевела взгляд с отца на Веронику и обратно. Что-то в этой беседе, в том, как он слушал её, как кивал, как даже пошутил про «бандиток с помпонами», говорило мне: лед тронулся. И когда Вероника, смеясь, рассказала, как на первой тренировке упала прямо на командиршу, а отец рассмеялся — по-настоящему, громко и искренне, — я поняла: этот вечер стал не просто ужином. Это было начало чего-то нового. А потом, конечно, Ви случайно опрокинула бокал с клюквенным соусом, и всё завертелось с новой силой… Но это уже другая история. После плотного ужина, мы с Ви встали из-за стола, ощущая себя круглыми шарами для боулинга. — Давайте я помогу убрать, — Вероника тут же схватила несколько тарелок, ловко балансируя ими в руках. — Осторожно, а то у нас уже один клюквенный потоп сегодня был, — я фыркнула, подбирая салатницы. — Эй, это было художественное пятно! — она закатила глаза, но тут же засмеялась. Отец наблюдал за нами, скрестив руки, но в его взгляде уже не было привычной настороженности. — Вероника, — начал он, протирая стол, — значит, вы с матерью переехали в Чикаго, когда вам было пятнадцать? — Ага, — она кивнула, аккуратно ставя тарелки в раковину. — Мама получила предложение о работе здесь. Ну а я… — она пожала плечами, — не то чтобы у меня был выбор. Хотя теперь я рада — Чикаго крутой город! — А отец? — Ричард спросил осторожно. — Остался в Атланте, — её голос стал чуть тише. — Мы не поддерживаем связь. Но ладно, не будем о грустном! — она резко встряхнула головой, и улыбка вернулась на её лицо. Отец кивнул, но я видела, как он задумался. Он всегда так делает — анализирует, взвешивает. — Кстати, — продолжил он, открывая посудомойку, — Ария говорила, что вы познакомились в… группе поддержки? В воздухе повисла лёгкая напряжённость. Вероника замерла на секунду, но тут же расслабилась. — О, да, — она взмахнула губкой, как будто отмахиваясь от чего-то неважного. — Ну, знаете, как это бывает. Попала в плохую компанию, влюбилась в парня… а он оказался не таким уж хорошим. Она говорила легко, но я заметила, как её пальцы слегка сжали край стола. — Сейчас, конечно, всё в прошлом, — она посмотрела отцу прямо в глаза. — Я даже кофе с кофеином редко пью! Отец хмыкнул, но, кажется, её искренность его убедила. Или, по крайней мере, он решил сделать вид. — А что насчёт Итана? — неожиданно спросил он, и я чуть не выронила стакан, который держала. — Пап! — я зашипела, но он проигнорировал мой протест. — Ария много о нём рассказывает, — он продолжил, глядя на Веронику. — Что ты думаешь о нём? Ви задумалась, перекладывая вилки в посудомойку. — Ну… — она на секунду встретилась со мной взглядом, и я прочитала в её глазах извинение. — Он, конечно, идеальный парень, как говорит Ари. Но… — она сделала паузу, — что-то во мне не верит в таких идеальных. — Ви! — я возмущённо упёрла руки в боки. — Он просто воспитанный! И заботливый! — Да-да, конечно, — она закатила глаза, но улыбнулась. — Просто… будь осторожна, ладно? Отец внимательно смотрел на нас обеих, и я видела, как в его глазах мелькнула тревога. — Ария, — он сказал тихо, — просто знай, что если что… — Всё в порядке, пап, — я перебила его, подходя и обнимая за плечо. — Правда. Он вздохнул, но больше не стал настаивать. — Ладно, — он вдруг хлопнул в ладоши, меняя тему. — Кто хочет пирог? — Я! — Вероника тут же подняла руку, как на уроке, и мы все рассмеялись. Отец аккуратно разрезал яблочный пирог на ровные кусочки, а Вероника, жестикулируя, рассказывала о последней тренировке: «И тогда Сара совершенно случайно запустила помпоном прямо в лицо Крису!». Отец фыркнул, и в этот момент я поймала его взгляд — в нём больше не было привычной настороженности, только тёплая усталость и что-то похожее на принятие. Этот крошечный момент, этот почти незаметный сдвиг значил для меня больше, чем все его слова. — Забирайте пирог в комнату, — вдруг сказал он, протягивая мне тарелку. Мы не заставили себя ждать. Через минуту мы уже сидели на полу в моей комнате, окружённые подушками, с тарелками на коленях. Вероника, как всегда, устроилась с царственным видом на моей кровати, её ноги болтались в такт какой-то внутренней мелодии, а пальцы лениво перебирали мои браслеты на туалетном столике. — Ой, а это что за штука? — она потянула к себе серебряную цепочку. Я, сидя перед зеркалом, на секунду отвлеклась от подводки глаз: — Подарок бабушки. Не трогай, пожалуйста. — Ну что? — Вероника бросила в меня подушкой. — Ты уже отпросилась же на ночь? — Ага, — кивнула я, аккуратно докрашивая ресницы тушью. — Он не против. Ты же знаешь, он у меня классный. — Не то слово, — она закатила глаза, но улыбнулась. — Мэтти сказал, что возьмёт что-то новое. Говорит, будет огонь. — Тише! — я резко обернулась, тушь едва не попала мне в глаз. — Не говори об этом, когда отец дома и лежит в соседней комнате. Вероника фыркнула, но понизила голос: — Ладно-ладно, партизанка. Кстати, насчёт твоего папы… — она перевернулась на живот, подперев подбородок руками. — Он реально классный, о таком только мечтать можно. Я вздохнула, откладывая тушь. — Да, только вот если бы он знал правду… — я провела пальцем по горлышку, изображая смертельную опасность. — Ой, да ладно, — Вероника махнула рукой. — Всё же под контролем. И вот так, под шёпот и смех, под тёплый свет лампы и далёкий гул телевизора из гостиной, пролетел ещё час. Мы болтали о всём — о школе, о планах на выходные, обо всём. В дверь постучали. Мы замерли. — Девочки, — раздался голос отца из-за двери, — к Вам можно? — Да! — хором ответили мы, а потом переглянулись и захихикали, как две заговорщицы. Дверь приоткрылась, и в проёме появился Ричард. Он выглядел немного неуверенно — будто боялся нарушить наше девичье пространство. — Когда вы собираетесь на фестиваль? — спросил он, опираясь о косяк. — Да вот, уже выходим через пару минут, — ответила я, быстро накидывая кофту. Отец кивнул, но его взгляд скользнул по моему телефону, лежащему на тумбочке. Я поймала этот взгляд и, сделав вид, что поправляю капюшон, шепотом добавила: — Кстати, пап… Если Итан позвонит… скажи, что я сплю или в душе. Он не любит, когда я не беру трубку. Ричард нахмурился. Я видела, как его пальцы слегка сжали дверной косяк. — Ария… — начал он, но тут Вероника вскочила с кровати, громко шурша пакетом. — Ой, мистер Лэвис, а вы не видели мою шапку? Кажется, я оставила её в гостиной! Этот манёвр отвлёк его ровно настолько, чтобы я успела сделать умоляющие глаза. Отец вздохнул — этот его глубокий, «ты-меня-в-могилу-сведёшь» вздох. — Хорошо, — сквозь зубы сказал он. — Но если что… — Я знаю, знаю, сразу тебе позвоню! — поспешно пообещала я, хватая куртку. Он всё ещё выглядел недовольным, но, когда Вероника выбежала в коридор с криком «Ой, а вот же она!», а я потянулась обнять его на прощанье, его лицо смягчилось. — Будьте осторожны, — пробормотал он, поправляя мой шарф. — И… — он наклонился, чтобы сказать это прямо в ухо, — если этот Итан начнёт качать права, ты сразу… — Пап, всё будет хорошо, — перебила я, целуя его в щёку. Он проводил нас до двери, стоял на пороге, пока мы ждали лифт, и махал рукой, когда двери лифта уже закрывались. Последнее, что я увидела перед тем, как стальная створка скрыла его из виду — это его лицо, одновременно любящее и обеспокоенное. — Твой отец — просто ангел, — прошептала Вероника, когда лифт тронулся. Я только кивнула, внезапно почувствовав укол вины. Гул закрывающихся дверей лифта словно отрезал меня от того безопасного мира, где отец всё ещё стоял на пороге, провожая нас взглядом. Холодный ноябрьский воздух резко ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Я инстинктивно потянула шарф выше, но Вероника уже тащила меня за руку вперёд, её смех растворялся в морозной дымке. И правда в том, что с каждым шагом вина таяла, как снежинки на горячем асфальте. Мы нырнули в праздничную толпу, где воздух был густой от запахов жареных каштанов, сладкой ваты и глинтвейна. Центр Чикаго пульсировал огнями: гигантские воздушные шары в форме мультяшных героев покачивались над головами, уличные музыканты выбивали ритм на пластиковых вёдрах, а с импровизированных сцен доносились обрывки песен и взрывы смеха. Вероника, не выпуская моей руки, уверенно вела меня сквозь этот калейдоскоп, будто знала, что именно мне нужно — потеряться в этом празднике, раствориться в толпе, стать частью чего-то большего… — Вон он! — Вероника схватила меня за руку, указывая на знакомую фигуру у киоска с хот-догами. Мэтти стоял, засунув руки в карманы кожаной куртки, и ухмылялся, заметив нас. — Наконец-то! — он широко раскрыл руки, и я бросилась в его объятия. Он подхватил меня, покрутил в воздухе, от чего у меня захватило дух, а затем так же тепло обнял Веронику. — Соскучился, соплячки, — он потрепал меня по голове, а затем огляделся. — Здесь слишком людно. Пойдёмте туда. Он кивнул в сторону узкого переулка между двумя высотками, куда не доносился шум фестиваля. Мы последовали за ним, и уже через пару минут оказались в тишине, нарушаемой только далёкими криками радости и музыкой. — Ну что, готовы к сюрпризу? — Мэтти достал из внутреннего кармана маленький свёрток. Развернул — три крошечные жёлтые таблетки, похожие на конфетти. — Ого, — прошептала Вероника, наклоняясь ближе. — Это что? — Новинка, — Мэтти ухмыльнулся. — Такого вы ещё не пробовали. Одна штука — и ты в космосе без ракеты. Я взяла свою таблетку, ощущая, как сердце начинает биться чаще. В этот момент с неба упала первая снежинка — маленькая, почти невесомая. Затем вторая. — Смотрите, снег! — Вероника задрала голову вверх, и её лицо озарилось детской радостью. — Загадывайте желание, — Мэтти подмигнул, подбрасывая свою таблетку на ладони. — И поехали. Мы одновременно проглотили каждый свою дозу, запили глотком ледяной газировки, и я почувствовала, как таблетка застревает в горле — крошечный жёлтый камень, который вот-вот утянет меня на дно. — Расслабься, — Мэтти хлопнул меня по спине, и его пальцы оставили на коже жгучий след. И тут началось волшебство. Снег падал словно сакура, превращая город в настоящую сказку. Огни фестиваля заиграли по-новому — они растягивались в длинные сверкающие нити, смешиваясь с хлопьями снега. Музыка вливалась в кровь, становясь частью меня. Я засмеялась — громко, искренне, так, как не смеялась давно. — Как ощущения? — Мэтти обнял меня за плечи, его голос звучал будто сквозь вату, но при этом кристально ясно. — Я… я летаю, — прошептала я, ощущая, как тело наполняется невесомостью. Вероника кружилась в снегу, раскинув руки, её розовый топ, видневшийся из-за расстёгнутой куртки, ярко выделялся на фоне белого. Мэтти смеялся, и его смех сливался с музыкой, с гулом толпы, с биением моего сердца. Я закрыла глаза, позволив ощущениям поглотить себя. Первая волна накрыла резко: снег, падавший с неба, вдруг завис в воздухе, превратившись в миллионы алмазных осколков. Я засмеялась — звук получился странным, будто издалека, будто не мой. — Чувствуешь? — Вероника кружилась рядом, её розовый шарф развевался, как крылья. Я кивнула, но внутри уже шевелилось что-то чужое. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется наружу, а в голове звенело: «Ты теряешь контроль». Внезапно в толпе мелькнуло знакомое лицо — острые скулы, холодные глаза. Логан? Сердце ёкнуло. Я резко обернулась, но это был незнакомец. — Ты бледная, — Вероника нахмурилась, её пальцы сжали мою ладонь. — Всё в порядке? — Да, — я заставила себя улыбнуться. — Просто… слишком ярко. Но внутри уже нарастала вторая волна: кайф затмил страх, затмил панику. Тело расслабилось, а мысли перестали путаться и скакать. Я рядом с друзьями, и мне хорошо. Снежинки медленно таяли на моей коже, словно напоминая, что всё временно. Но сейчас это не имело значения. Музыка пульсировала в такт сердцу, огни фестиваля переливались, как живые, а смех Вероники звенел, будто самый красивый звук на свете. — Ты точно в норме? — Мэтти прищурился, но в его глазах читалось лишь любопытство. Я рассмеялась, запрокинув голову. — Лучше, чем когда-либо. И это была правда. Пусть лишь на этот момент, пусть лишь в этом хаосе огней и звуков — но я чувствовала себя свободной. Без Итана, без его вечного контроля, без необходимости быть идеальной. Вероника подхватила меня за руку, и мы закружились в толпе, подхваченные ритмом музыки. Я закрыла глаза, позволив ощущениям унести меня прочь — туда, где не было ни прошлого, ни будущего. Только здесь и сейчас. Только я и мои любимые Мэтти и Ви.