Декабрь\04\17 ПН

Мы с Ви буквально валялись со смеху перед одной из картин, стараясь приглушить хохот, чтобы не привлекать внимания учителей. На полотне был изображён какой-то важный господин с нелепо выпученными глазами и усами, торчащими, как антенны. Надпись гласила: «Портрет графа де Ла Фер», но мы тут же переименовали его в «Граф Кукурузных Усов». — Вот бы его в учебнике по истории напечатали — весь класс бы просыпался, — прошептала Ви, и я едва не рассмеялась, снова. Экскурсия в музей была глотком воздуха после недели бесконечных формул, тестов и нудных лекций. Когда в школе объявили поездку в "Art Institute of Chicago", мы с Ви первыми записались в список — хоть куда-нибудь, лишь бы не сидеть в душных классах. Нас собралось человек тридцать, включая парочку чирлидерш, которые тут же начали делать селфи на фоне античных статуй. Сопровождали нас: Стив — он же мистер Бернад, наш учитель литературы — и миссис Диксон, преподавательница арта. Последняя, кстати, смотрела на наше стадо, как на дикарей, которых вот-вот выпустят в священный храм искусства. Сам музей встретил нас прохладой мраморных полов и тихим гулом голосов под высокими сводами. Дневной свет лился через стеклянные потолки, подсвечивая золотые рамы картин, а где-то вдалеке звенел смех другой экскурсионной группы. Мы двигались за гидом — женщиной с идеальной причёской и голосом, звучавшим, как аудиокнига. — Обратите внимание на эту работу Ренуара, — она указала на полотно с размытыми фигурами. — Здесь чувствуется влияние импрессионистов на литературу той эпохи… Ви скривилась: — Выглядит, будто он рисовал в дождь без очков, — слишком громко шепнула она мне. Стив, шедший рядом, услышал и прикрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Миссис Диксон, напротив, бросила на нас убийственный взгляд. Дальше — больше. В зале современного искусства мы наткнулись на композицию из ржавых гвоздей и проволоки под названием «Метаморфозы души». — Бьюсь об заклад, это просто декорация из хоррора, которую забыли убрать — сказала я. — Или паук-мутант отсюда выполз, — добавила Ви, — а это его кокон. — Нет, это не паук-мутант, — запротестовала я, — Это кокон муравьёв-химерр. Прямо как в хантере! — О боже, — застонала Ви, хватаясь за живот от смеха, — Ты и твоё проклятое аниме! Ну ладно, допустим, это королева муравьёв. Но тогда где же Гон? Стив на этот раз не выдержал и рассмеялся, чем вызвал недовольство гида. Миссис Диксон тут же ринулась в атаку, растаскивая нас по разным углам зала, как дерущихся котят. Но было поздно — кураж пойман, настроение испортить невозможно.       Когда учительница увела группу в следующий зал, мы с Ви остались в огромном пространстве, где внезапно стало тихо. Эхо последних шагов растворилось в коридорах, оставив нас наедине с библейскими сюжетами и позолоченными рамами. Мы плюхнулись на бархатную скамью перед массивным полотном — что-то про грехопадение, если судить по змею, яблоку и особенно довольному выражению лица Евы. — Ладно, — Ви щёлкнула пальцами перед моим носом, возвращая к реальности. — Хватит про искусство и твои аниме-фантазии. Давай о важном… — Например? — не отвлекаясь, ответила я. — Ты мне всё-таки объяснишь, что за хрень происходит с тобой и этим Итаном. — она резко развернулась ко мне, уперев руки в бёдра Я сделала вид, что изучаю трещинку в раме картины: — Да ничего особенного. Нормальные отношения. Иногда ругаемся, но… — Боже, как же ты заезжено звучишь! — Ви фыркнула. — «Нормальные отношения». Ты раньше хотя бы материлась, когда врала. Я натянуто рассмеялась, но внутри всё сжалось. Ви права — я стала мастером по выдумыванию удобных версий. «Он просто устал», «Это временно», «Он правда меня любит». Слова лились так гладко, будто я репетировала их перед зеркалом. — Он просто… ревнует, — пробормотала я. — К Мэтти. И даже к тебе, представляешь? — Ко мне? — Ви закатила глаза. — Да я же лесбиянка, ёлки-палки! — Говорила ему это. Не верит. — Ага, а ещё, наверное, требует читать твои переписки? — Ви прищурилась, и я непроизвольно отвела взгляд. Почти. Ведь он до сих пор не знает, что я сохранила свой телефон. — Слушай, Ари… — голос Ви внезапно стал мягче. — Ты же понимаешь, что это херня, да? Ты вообще узнаёшь себя? Раньше ты орала на всех, кто пытался указывать, кому тебе дружить. А теперь юлишь, как преступник на допросе. Я стиснула пальцы. Всё так. Раньше я была как граната без чеки — взрывалась, если что-то шло не по-моему. Теперь же научилась аккуратно подбирать слова, скрывать трещины, прятать синяки под румянами. — Это просто… этап, — выдохнула я. — Все меняются. — В худшую сторону? — Ви резко встала. — Он тебя изолирует, Ария. Сначала друзья, потом… — Я не брошу Мэтти! — вырвалось у меня громче, чем нужно. Оглянулась — в зале никого. — И тебя тоже. Просто… мне нужно время, чтобы всё наладить. Ви смотрела на меня так, будто я говорила на мёртвом языке. Потом медленно покачала головой: — Ладно. Но когда понадобится помощь — звони. Даже если он будет рядом. Я уже хотела облегчённо выдохнуть, когда Вероника вдруг резко встала. Она зашагала передо мной из стороны в сторону, её тень мелькала на стенах музея, как маятник, отсчитывающий секунды моего молчания. — Погоди… — она остановилась, впиваясь в меня взглядом. — Причина ведь совсем не в ревности. Да? Мои ладони стали липкими. Я замерла, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. В горле стоял ком — тот самый, что появлялся каждый раз, когда Итан объяснял мне, почему я неправа. «Ты слишком эмоциональна, Ари. Ты всё преувеличиваешь. Нормальные люди так себя не ведут». Его слова звучали в голове чётче, чем голос Ви передо мной. Я сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Эта боль была реальной. В отличие от всего остального — от моих сомнений, от его обещаний, от этой странной любви, которая оставляла синяки не только на коже, но и где-то глубоко внутри. Вероника продолжала испепелять меня взглядом, а я думала о том, как странно устроена жизнь. В детстве я верила, что любовь — это как в фильмах: страстно, ярко, с разбитыми сердцами, но без разбитых губ. Мама плакала из-за папы, папа пил из-за мамы, а теперь я… Я автоматически кивнула, словно подтверждая свои мысли, ощущая привкус лжи на языке. Да, конечно, из-за них. Удобно же — списать всё на прошлое, на ошибки, на то, что уже нельзя исправить. Как будто я не понимала, что настоящая проблема ходит рядом, целует меня по утрам и сжимает моё запястье чуть слишком сильно, когда злится. Мне было стыдно. Не за синяки — за то, что я их оправдывала. За то, что защищала его даже сейчас, когда он не мог нас слышать. За то, что где-то в глубине души уже начала верить, что заслуживаю такого обращения. — Это из-за наркотиков, Ари? — голос Ви вырвал меня из раздумий Я кивнула, опустив глаза. Ви остановилась передо мной, скрестив руки. Её каблуки гулко стукнули по паркету. — Ты врешь. — Нет. — Ты врешь мне. — она наклонилась ближе, и я почувствовала запах её духов — резких, цветочных, как всегда. — Я же вижу. Ты вся… сжалась. Как будто ждешь удара. Я закусила губу. «Не вздумай расплакаться». — Просто… у меня депрессия, наверное. Врачи говорили, что может быть откат. Слова звучали фальшиво даже в моих собственных ушах. Как будто я читала заученные строки из чужого сценария. Ви закатила глаза. — Боже, да хватит уже прятаться за диагнозы! — она резко провела рукой по волосам, и я невольно отпрянула — слишком знакомый жест, слишком похожий на тот, что предшествовал перед «воспитательными беседами». — Ты что, совсем перестала себя узнавать? Где наша настоящая Ария? Я замерла, ловя в голове обрывки воспоминаний. Настоящая Ария — это та, что материлась на всю школу, когда директриса попыталась заставить её извиниться перед учителем. Та, что красила волосы в кислотно-розовый, потому что «так хочу, идите лесом». Та, что орала «Fuck the system!» на крыше школьного гаража, пока Мэтт снимал её на телефон. Теперь эта Ария пряталась где-то глубоко внутри, как запрещённая книга на самой верхней библиотечной полке. Я стала… — Идеальной, — неожиданно вырвалось у меня. Ви замерла. — Что? — Он говорит, что теперь я идеальная, — мой голос звучал пусто, будто я констатировала погоду. — Не кричу. Не позорю его на людях. Не ношу эти дурацкие банданы. Я машинально потрогала шею — привычка. Итан выбросил все мои «лохматые тряпки» и заставил одеваться, как девочка. — Ты… — Ви смотрела на меня, будто я говорила на японском. — Ты серьёзно считаешь, что это прогресс? Я пожала плечами. — Отец счастлив — я больше не позор семьи. Учителя довольны — тихая, послушная. Итан… Итан любил меня именно такой. Без острых углов. Без внезапных вспышек. Без «ненужных» друзей. — Настоящая Ария была невыносима, — прошептала я, повторяя его слова. — Эгоистична. Истерична. Ви вдруг схватила меня за плечи. — Настоящая Ария была ЖИВОЙ! Её слова повисли в воздухе между нами. Я вдруг осознала страшную вещь — я не могла вспомнить, когда в последний раз по-настоящему смеялась. Не этот вежливый смешок, который я включала для отца и учителей. А тот, от которого болел живот и слезы текли по щекам. Только в одном месте я ещё оставалась собой. — Иногда… — я осторожно подбирала слова, — иногда она просыпается. Когда я… «Когда я у Мэтта. Когда в крови горит что-то, что возвращает меня себе». Но это я Ви не сказала. Не смогла. Потому что тогда пришлось бы признать — единственное, что ещё связывает меня с настоящей собой, это то, от чего меня так «любовно» лечат. Только сейчас я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Я быстро смахнула её, оглядываясь — вдруг кто-то увидит. Вдруг ОН увидит. Я сжала кулаки. — Она выросла. — Она сдулась! — Ви вдруг схватила меня за запястье — именно за то, где на днях остались синяки от пальцев Итана. Я дёрнулась, и её глаза расширились. Тишина. — Ари… — её голос вдруг стал очень тихим. — Он тебя бьёт? Я резко засмеялась — слишком громко, слишком фальшиво. — Что? Нет! Просто… я ударилась о дверцу шкафа. Ви медленно разжала пальцы. Мы обе смотрели на мое запястье, где отчётливо виднелись четыре синих пятна. — Ладно, — наконец сказала она, отступая. — Ладно. В её голосе была усталость. И что-то ещё — будто она только что проиграла бой, даже не успев толком начать. — Но помни, — она уже шла к выходу из зала, не оборачиваясь, — дверца шкафа — это хреновая союзница. Я осталась одна перед грехопадением Адама и Евы. Змей на картине ухмылялся. «Ты сама это выбрала», — напомнил мне внутренний голос, звучавший удивительно похоже на Итана. И я поверила. Опять. Отряхнувшись, я пошла за Вероникой. Мы вышли в коридор, где голос гида доносился из следующего зала. Я автоматически поправила блузку, скрывая следы на запястье. «Всё в порядке», — повторила про себя, но в голове уже прокручивала оправдание, которое скажу Итану за этот разговор. «Просто болтали о картинах». «Ви ноет, что у неё нет парня». Последний зал выставки оказался полупустым — несколько скульптур абстрактных форм, застывших в странных, почти неестественных позах. Ви, Эшли, Стелла, Крис и Сэм оживлённо обсуждали одну из них, жестикулируя и смеясь. Я собиралась присоединиться к ним, как вдруг краем глаза заметила Стива. Он стоял отдалённо, у огромного полотна с изображением бушующего океана. Одинокий силуэт на фоне штормовых волн. В чёрном свитере, подчёркивающем его высокий рост, с волосами, собранными в небрежный пучок, открывающим новую татуировку на шее — загадочные иероглифы, будто пришедшие из другого мира. Сердце ёкнуло. — Я ненадолго, — бросила я Ви, даже не дожидаясь её ответа, и направилась к нему. Подошла неслышно, но он, кажется, почувствовал моё присутствие ещё до того, как я открыла рот. — Красивый холст… — прозвучало тише, чем я планировала. Стив обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти узнающее. — «Шторм у берегов Кацууры», — сказал он, кивая на картину. — Хокусай. Я кивнула, будто знала это. На самом деле, мне было плевать на название. Мне нравилось, как он произносил слова — спокойно, глубоко, словно каждое из них имело вес. — Выглядит… беспокойно, — пробормотала я, глядя на разъярённые волны. — Зато честно, — он улыбнулся уголком губ. — Никаких масок. Просто стихия, какой она есть. Я почувствовала, как в груди что-то сжимается. — Вам не с группой? — спросила я, кивая в сторону остальных. — Предпочитаю иногда оставаться наедине с искусством. Оно… откровеннее людей. «Я тоже», — подумала я, но не сказала вслух. Мы стояли молча, каждый погружённый в свои мысли. Мне вдруг захотелось рассказать ему всё — про Итана, про синяки, про то, как я больше не узнаю себя в зеркале. Но вместо этого я просто прошептала: — Иногда я забываю, каково это — не притворяться. Стив посмотрел на меня — не как учитель на ученицу. — Тогда тебе нужно больше таких моментов, — он осторожно протянул руку, будто хотел коснуться моего плеча, но остановился в сантиметре. — Настоящих. В этом жесте было столько тепла, что мне захотелось расплакаться. Но я лишь кивнула, чувствуя, как маска идеальной Арии даёт трещину. — А как твой отец? — спросил Стив, переведя разговор, но в его голосе не было формальности. Он действительно хотел знать. — Много работает, — ответила я, глядя на свои кончики пальцев. — Мы редко видимся. Слишком редко. С момента возвращения отца после смерти бабушки он будто растворился в работе. Я понимала — ему нужна эта нагрузка, этот постоянный шум в голове, чтобы не оставаться наедине с мыслями. Он скучал по ней так же сильно, как и я. — В последнее время мы… — я замялась, — мы редко находим время поговорить. По-настоящему. Не то чтобы раньше мы часто обсуждали чувства. Но хотя бы были моменты — когда он забирал меня из школы, и мы заезжали в кафе, где он терпеливо слушал мои подростковые драмы. Или вечера, когда я, свернувшись калачиком на диване, рассказывала ему все школьные сплетни, а он делал вид, что ему интересно. Теперь же… Теперь я тщательно отфильтровывала всё, что могло его расстроить. Показывала только хорошие оценки, успехи в чирлидинге, рассказывала про «идеального» Итана. — Ему до сих пор тяжело смириться, — добавила я тихо. Стив кивнул, и в его взгляде не было жалости — только понимание. — А ты как? — спросил он следом. — А что я… — я замолчала, подбирая слова. — Я тоже скучаю. Но мне проще думать, что она просто… уехала. Отдыхает где-то. Или у неё новая семья. Лучше, чем знать, что её больше нет. — Смерть всегда звучит страшно, — сказал Стив тихо, и я вдруг осознала, что он, наверное, единственный человек, который не попытается меня «исправить». Не скажет, что «она в лучшем мире» или «надо держаться». Тишина между нами была комфортной. Неловкости не было — только тихое понимание. — А как твои дела, Стивен? — решилась спросить я, впервые отважилась начать первой. Он улыбнулся, и на щеке его образовалась небольшая ямочка. — Всё идёт. Работа — работает, учёба — учится. — Университет это… кучу всего, наверное — Ага, — он провёл рукой по затылку, и я снова заметила татуировку. — Магистратура оказалась сложнее. А ещё… недавно узнал, что у меня появился брат. — Брат? — Леон. Так его назвали. — Вы…с матерью снова начали общаться? — осторожно спросила я. Стив покачал головой. — Нет. Отец сообщил. Хотя как он узнал — загадка. Он говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась какая-то глубокая, застарелая усталость. И вдруг я осознала — мы оба стоим здесь, у этой дурацкой картины, которую никто не разглядывает, но она висит, потому что «так положено». Оба с нашими личными историями. Два человека с грузом потерь, притворяющихся, что всё под контролем. И в этот момент между нами не было ни учителя и ученицы, ни взрослого и ребёнка. Были просто два человека, которые нашли в другом что-то… родственное. И это было… странно. — Знаешь, тебе идёт роль флаера, — неожиданно сказал он. — Что? — я уставилась на него. У Стива карие глаза. Но не обычные — они почти чёрные, глубокие, как провалы в старом паркете, в которые можно провалиться, если наступить неосторожно. — Ты посещаешь наши игры? — спросила я, скрестив руки. — Я думал, ты знаешь… — он усмехнулся, и уголки его глаз сморщились. — Ну, в тот раз в Линкольне я думала, это было совпадение. Но я больше тебя не замечала… — Я не люблю толпу, — пожал он плечами. — Ха, — неожиданно фыркнула я. — Я думала, ты душа компаний или типо-того. Он рассмеялся, и звук был тёплым, как кофе в промозглое утро. — Наша группа чирлидеров — 14 человек. Иногда это… слишком. — О, ещё как понимаю, — кивнул он. — Раньше я играл в баскетбол. — Правда? — удивилась я. С его-то ростом — конечно, баскетбол. — Ага. Получалось неплохо. — Почему бросил, если нравилось? Он замялся, потрогал рукой край картины, будто проверяя, не пылится ли. — Травма. Неудачно упал. — Нога? Рука? — Нога, — он тихо засмеялся. — Хотя… знаешь, это была отмазка. На самом деле, я просто не смог простить себе, что подвёл команду. Не вернулся, потому что боялся, что опять всё испорчу. Голос его не дрогнул, но я услышала в нём что-то знакомое. — Боялся повторений… — прошептала я, и это прозвучало так, будто я говорила не только о нём. Ведь я тоже когда-то сбежала из чирлидинга в старой школе. После того как на соревнованиях упала со стойки потому что в крови было слишком много веществ. — Я никому об этом не рассказывал, — вдруг сказал Стив. — Почему тогда… мне? — мои пальцы сжали край юбки. Он посмотрел на меня — не как учитель, не как наставник, а как человек, который тоже знает, каково это — прятать шрамы под рубашкой с галстуком. — Потому что ты не станешь меня жалеть, — ответил он просто. И в этот момент я поняла: мы оба — сломанные пазлы. Но, может, в этом и есть смысл — не искать целых, а находить тех, чьи сломанные края совпадают с твоими. — Ария! — позвала Ви где-то из-за спины. — Нас ждут у выхода! Я вздохнула. — Мне надо идти. Стив едва заметно улыбнулся. — До следующего шторма, — сказал он так тихо, что, возможно, мне это показалось. Я повернулась и не спеша пошла к остальным, а в голове уже звучал его голос. «настоящих моментов». — Спасибо, — тихо сказала я Стиву, обернувшись, и он услышал. — За что? — За… настоящий момент. Он улыбнулся. Я кивнула и, повернувшись, пошла к ребятам, стараясь не споткнуться о собственные ноги — потому что, конечно, в такой момент я бы обязательно упала. Ви моментально подхватила меня под локоть, притворно-невинным тоном прошептав: — Ну что, Стив опять смотрел на тебя, как на персонажа из своей любимой книги? — Прекрати, — шикнула я, чувствуя, как щёки раскаляются до температуры плавления стали. — О-о-о, Левис краснеет! — засмеялся Крис, хлопая Сэма по плечу. — Ставлю пять баксов, что Бернад ей нравится! — Бернад? — подняла бровь Стелла. — А, наш препод-то. О, теперь я понимаю, почему Ария вдруг так полюбила литературу. — Я ненавижу вас всех, — проворчала я, но беззлобно, потому что… ну, это же правда смешно. Крис и Сэм, как главные организаторы всего веселого и незаконного, тут же предложили: — Данкин на Центральной, Университет 333! В десяти минутах от музея, и у них эти новые пончики с беконом. — Бекон? В пончиках? — сморщила нос Эшли. — Это же гениально, — тут же парировал Сэм. — Это же противно, — скривилась Стелла. — Это Америка, детка, — торжественно заявил Крис, разводя руками. Мы двинулись в сторону кафе — Ви и Стелла спорили, можно ли есть бекон в сладком, Крис и Сэм громко передразнивали нашего экскурсовода в музее «И это, дети, искусство!», а я шла, засунув руки в карманы, и думала, что декабрь в Чикаго — это не только холод и ветер, но и вот это: смех, дурацкие шутки и ощущение, что ты здесь, и это твоя жизнь. Данкин встретил нас запахом жареного теста и кофе. Мы ввалились внутрь, как стадо голодных гиен, и устроились за большим угловым столом — так, чтобы всем было видно улицу и друг друга. — Окей, кто что берет? — Сэм уже листал меню с видом профессионального дегустатора. — Больше кофеина. Всегда больше кофеина, — сказала Ви. — Ты уже дрожишь, — заметила Эшли. — Это не дрожь, это энтузиазм, — она протянула послднее слово, разводя руками в воздухе. В итоге заказ выглядел так: — Три огромных стакана кофе. Два с карамелью, один — «просто черный, как моя душа», по словам Криса — Пончики с беконом для Сэма и Криса, которые ели их с видом первооткрывателей. И для них же, что-то подобное бурито. — Обычные глазированные, для нас, нормальных людей. — Четыре вида тако, да четырёх голодных дам. — И один веганский маффин для Стеллы, которая тут же начала читать лекцию о вреде сахара. — Ты буквально пьешь карамельный латте с двойной порцией сиропа, — напомнила ей Ви. — Но маффин — веганский, — протестовала Стелла. — Это не отменяет твоих грехов, — вздохнул Крис. Мы смеялись, крошки пончиков летели через стол, кофе проливался, потому что конечно Сэм не удержал стакан, а за окном темнело — один из тех декабрьских дней, когда снег ещё не задерживался на земле, но уже чувствовался в воздухе. — Эй, а помните, как в прошлом году мы все застряли в том парке из-за снежной бури? — вдруг сказала Эшли. — О да, мы тогда чуть не умерли от холода, — засмеялась Стелла. — Зато теперь есть о чем вспомнить, — улыбнулась я. И в этот момент я поймала себя на мысли: Вот оно. Вот эти моменты — они и есть самое важное. Не музеи, не оценки, не дурацкие взгляды учителей. А вот это. Кофе. Пончики. Друзья. И декабрь, который, кажется, стал чуть тепле — Чёрт. Голос прозвучал резко, как хлопок двери на ветру. Я обернулась — и застыла. Итан стоял в проёме кафе, его пальто было слегка припорошено снегом, словно он шёл сюда пешком через весь город. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Как лёд перед тем, как треснуть. Он шёл прямо к нашему столу, не обращая внимания на официантку, которая едва успела отпрыгнуть в сторону. — Ария, — произнёс он моё имя ровно, без интонации. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, холодные и твёрдые, как стальные наручники. — Встань. Я улыбнулась. Широкая, неестественная улыбка, которую я тренировала перед зеркалом для таких вот случаев. «Всё хорошо, ничего не случилось, просто деловое предложение!» — Эй, ребята, — бросила я через плечо, пока Итан буквально выдергивал меня из-за стола, — я, кажется, забыла про одно дело. Ви тут же наклонилась вперёд, её брови почти срослись от напряжения. — Ария?.. — Всё окей! — я засмеялась, слишком громко, слишком фальшиво. Крис уже приподнялся со стула, его кулаки сжались. — Эй, дружок, у тебя проблема? Я метнула на него взгляд — «Не лезь» — и он замер, но не сел. — Ты вообще в курсе, что твои школьные флирты уже во всех соцсетях? — прошипел Итан, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло мне ухо. — И где ты была? Я звонил десять раз! Я моргнула. — О чём ты… — Бери вещи. Быстро. Он уже тянул меня к выходу. Я на ходу схватила сумку, одной рукой накинула куртку, другой махнула ребятам: — Увидимся! Ви вскочила, но Стелла схватила её за руку. — Ария, стой! — крикнула Ви, но дверь уже захлопнулась за моей спиной. Мороз ударил в лицо. Через дорогу, у обочины, стояла чёрная ауди Итана — он всегда парковался так, будто готов был в любой момент сорваться с места. Он открыл дверь пассажира, не говоря ни слова. Я села. Машина рванула с места ещё до того, как я успела пристегнуться. — Итан, что за херня? — я наконец позволила себе сорваться. Он молчал. Только сжал руль так, что костяшки побелели. А потом бросил телефон мне на колени. — Смотри. Экран горел ярко — открытый снэпчат. Фото. Я и Стив. Мы стояли у той самой картины в музее. Он наклонялся ко мне, что-то говорил, а я смотрела на него, прикусив губу.

Подпись:

«Учитель и ученица — или больше? 🤫 #LakeViewHigh #scandal»

Я почувствовала, как кровь стынет в жилах. — Блядь. Слово вырвалось само, хриплое и чужое. Итан резко давил на газ, городские огни мелькали за окном как предупреждающие сигналы. — Он просто преподаватель. Это бред, о чем ты вообще? — голос мой звучал тоньше, чем хотелось бы. — Преподаватель? — Итан фыркнул, пальцы сжимая руль. — Преподаватель не смотрит на учениц так, будто готов раздеть их взглядом. — Ты придумываешь! — Я замечаю. В отличие от тебя. — его голос стал мягким, ядовитым. — Какого черта ты пошла в эту кофейню, не предупредив меня? Не спросив разрешения? Меня передернуло. — Мне не нужно твое разрешение… — А вот и нет, — он резко свернул на пустынную дорогу, ведущую к озеру. — Ты сама знаешь, что без меня не справишься. Вспомни, что было в прошлый раз, когда ты решила «сама»? Прошлый раз. Пальцы сами сжались в кулаки. Он любил напоминать мне о том, как я «ошиблась». Как он «спас» меня. — Я просто была с друзьями… — Друзьями? — он усмехнулся. — Эти ублюдки, которые даже не дадут тебе ничего полезного! Я промолчала. Машина резко затормозила на пустой парковке у озера. Темнота сгущалась, волны бились о бетонные плиты где-то внизу, звук напоминал тяжёлое дыхание. Итан выключил двигатель. Тишина. Потом — его рука на моей шее. Не сжимая. Просто… лежит. — Ты знаешь, я делаю это, потому что забочусь, да? Я кивнула. — Скажи. — Ты… заботишься. — Правильно. — его пальцы скользнули ниже, к ключице. — И поэтому я должен сказать… тебе нужно меньше есть эти пончики, милая. Удар ниже пояса. — Я… я хожу в зал… — Но этого недостаточно. — он наклонился ближе, его дыхание пахло мятной жвачкой. — Тебе не кажется, что ты набрала пару килограмм? Я почувствовала, как живот предательски сжимается. — Нет… — Правда? — он улыбнулся. — А платье, которое ты надела на ужин на прошлой неделе… оно стало тебе чуть теснее, да? Я сглотнула. Нет. Нет, это не так. Но вдруг… а если? — Я… — Не переживай, — он погладил меня по щеке. — Я помогу. Его глаза в темноте казались абсолютно чёрными. — Но сначала… расскажи мне про этого преподавателя. Волны бились о берег. А я начала говорить. Оправдываться. — Я просто спрашивала у него насчёт книжного клуба, — слова вылетали слишком быстро, как будто я боялась, что он перехватит дыхание. — Мой отец сказал мне пойти туда. Итан внимательно слушал, а его руки начали блуждать по моему телу, медленно, как паук, плетущий паутину. Он расстегнул мою куртку, пальцы скользнули под ткань. — Продолжай, милая. Что ещё ты мне скажешь? — Книжный клуб проходит по субботам… — голос дрожал, я едва узнавала его. — Отец решил, что мне нужно дополнительное занятие в выходные… — Конечно, милая, он прав. Его руки уже забирались под блузку, холодные, как сталь. Я замерла, дыхание стало частым и поверхностным. — Ты думала, я не замечу, как ты кокетничаешь с этим учителем? — его губы почти коснулись моего уха. — Ты моя, Ария. — Это не так… Я просто… Он перебил меня, резко прижав к сиденью. Его вес навалился сверху, и вдруг стало нечем дышать. — Ты врешь. Слезы сами скатились по щекам, тихие, предательские. Я даже не заметила, когда они начались. Страх сжал горло, превратив слова в комок. Я чувствовала: Холод — от его прикосновений, от озера за стеклом, от собственного оцепенения. Стыд — за то, что не могу пошевелиться, за эти слезы, за то, что просто лежу и терплю. Ярость — на себя. Потому что где-то внутри знала: это не любовь. Это никогда ею не было. Но больше всего — страх. Страх, что он почувствует, как я дрожу. Страх, что кто-то увидит. Страх, что он не остановится. А потом — его голос, тихий и спокойный, как будто он комментировал погоду: — В следующий раз, когда я позвоню, ты возьмёшь трубку. Поняла? Я кивнула. — Слово. — Да… — шёпотом. Он медленно отпустил меня, сел на своё место, поправил рукав рубашки. Как будто ничего не произошло. — Хорошая девочка. Двигатель завёлся. Я смотрела в окно на чёрную воду озера, не в силах издать ни звука. Во рту пересохло до боли, язык будто прилип к нёбу. — Теперь ты точно запомнишь, кто здесь главный, — проговорил Итан спокойно, поворачивая руль, как будто комментировал маршрут. Он отвёз меня домой с той же методичной аккуратностью, с какой парковал машину — ровно, без лишних движений. Ни жестов, ни взглядов. Как будто последние полчаса были просто неприятным перерывом в его идеальном дне. Я дрожала. Не от холода — от шока, который накрывал волнами, как те самые озёрные воды за стеклом. Как это произошло? Почему я не смогла остановить его? Почему просто… позволила? Вопросы крутились в голове, как карусель на пустой детской площадке — бессмысленно, монотонно, без ответа. Дверь дома открылась ещё до того, как я успела достать ключ. — Где ты была? — Ричард стоял в прихожей, скрестив руки. — Я думал, экскурсия не на весь день. — Задержалась с группой… — голос звучал чужим, плоским. — Обсуждали проект. Отец хмурился, изучая моё лицо. Я видела, как его взгляд скользит по моим заплаканным глазам. Боже, я даже не заметила, что всё ещё плачу. По растрёпанным волосам, по куртке, накинутой наспех. Но он просто вздохнул. — Ладно. Иди ужинай. Он поверил. От этого стало ещё хуже. Я прошла в комнату, закрыла дверь, заперла — и только тогда позволила себе развалиться. Два телефона. Две реальности. Новый iPhone в чёрном, лаконичном чехле — подарок Итана, «чтобы всегда быть на связи» — лежал на кровати, подсвеченный экран обжигал глаза:

«Больше никаких Стивов. Или будет хуже»

Старый iPhone, в прозрачном чехле, обклеенном стикерами — который отец купил мне перед 9 классом, дрожал в руке:

Ви:

«Ты в порядке? Что это было?»

Я взяла оба аппарата, как оружие. Сначала новый — пальцы скользили по стеклянному экрану с привычной ложной нежностью: «Конечно, милый. Ты прав. Извини за сегодня.» Точка в конце. Никаких сердечек. Он ненавидел, когда я ставлю сердечки — говорил, это выглядит по-детски. Потом старый — здесь пальцы дрожали сильнее: «Всё ок! Просто семейные дела. Итан немного переживает за меня» Смайлик. Два восклицательных знака. Так всегда писала настоящая я. Я наблюдала, как сообщения помечаются «прочитанными». Итан ответил мгновенно: «Умничка» Ви: «Окей… Если что, я рядом» Только тогда я позволила себе стереть всё. Сначала его. Потом её. Потом проверила «недавно удалённые» — дважды. Музыка. Мне нужно было что-то заглушить — мысли, воспоминания, этот мерзкий голос в голове, который шептал: Ты сама виновата. Я включила плейлист на полную громкость. Бас затряс стены, гитары взвыли, и я наконец смогла сделать первый глубокий вдох за последний час. Но даже сквозь музыку я слышала его слова: Хорошая девочка. И самое страшное? Я была ей. В обоих мирах. До самого конца.