Декабрь\13\17 СР

Последний матч перед каникулами. Воздух пропитан адреналином, смешанным с запахом морозной сырости и горячего шоколада из бумажных стаканчиков. На трибунах — море лиц, крики, смех, аплодисменты. Я стою на краю поля, сжимая помпоны так, что пальцы немеют. Вероника рядом — её дыхание частое, прерывистое, глаза блестят неестественно, как два стеклянных шарика, пойманные в ловушку фонарей. — Ты уверена, что справишься? — шепчу я, но голос звучит как будто издалека, будто это не я говорю, а кто-то другой. — Да ладно, — Вероника хрипло смеётся, и её рука дрожит, когда она поправляет повязку на волосах. — Мы же профессионалы. Громкая музыка взрывается в динамиках, и мы вылетаем на поле, как две пули. Ноги будто не мои — лёгкие, быстрые, но неуправляемые. Каждый прыжок, каждый бросок — резкий, почти агрессивный. Мы крутимся, падаем, вскакиваем, улыбаемся так широко, что щёки болят. В голове — каша, но тело движется на автомате, будто кто-то дергает нас за ниточки. Зрители кричат, хлопают, свистят. Кто-то с трибун орёт моё имя. Я ловлю взгляд Эшли — она улыбается залу, но глаза её прикованы к нам. Смотрит, сжав губы, на нас так, будто видит сквозь. Последний элемент — двойное сальто. Мы взлетаем, и на секунду мир переворачивается. Земля — над головой, небо — под ногами. Приземляемся не совсем ровно, но кто заметит? Толпа взрывается овациями. — Боже, вы были огонь! — кричит кто-то из команды, но я уже тащу Веронику за руку прочь, подальше от этих глаз, от этих вопросов. — Ария, подожди! — Эшли подскакивает ко мне, но мы уже ускоряемся. — Что с вами? — её голос догоняет нас. — Вы что, под чем-то? Вероника фыркает, сжимает мою руку, и мы почти бежим в раздевалку. Дверь захлопывается за нами, и тут нас накрывает. — Чёрт, — Вероника падает на лавку, трясущимися руками зажимая виски. — Это было слишком.       Мы первыми ворвались в раздевалку, ещё пахнущую лаком для волос и дешёвым гелем для душа. Смех вырывается сам собой, слишком громкий, слишком звонкий. Я прислоняюсь к шкафчику, и вдруг всё плывёт. Сердце колотится так, будто хочет вырваться. В ушах — звон, будто кто-то ударил в колокол прямо у виска. Ладони влажные, а в груди — этот знакомый огонь, разливающийся теплом и делающий мир ярче, резче, живее. — Нас спалили, — шепчу я, сжимая пакетик в кармане. Вероника запрокидывает голову и закрывает глаза, её губы растягиваются в беспечной ухмылке. — Пофиг. Каникулы же скоро. Я случайно роняю сумку, создавая грохот. И из неё вываливается помада, зеркальце, пачка сигарет — мелочи, которые вдруг кажутся смешными до слёз. Вероника толкает меня плечом, и я едва удерживаю равновесие, хватаясь за шкафчик. — Ты как пьяный пингвин, — фыркает она, натягивая футболку через голову. — А ты как… как… — я заикаюсь, потому что мысль ускользает, растворяясь в этом сладком тумане. Душевая комната встретила нас тишиной и прохладной плиткой под босыми ногами. Мы заперлись в дальнем углу, где кабинки уже не работали, но ещё пахли сыростью и мылом. Фен — пыль, серебристый, холодный — переходил из рук в руки. Я зажимаю одну ноздрю, вдыхаю резко, и мир на секунду взрывается: звуки становятся чёткими, цвета — насыщенными, а сердце — таким лёгким, будто его и нет. — Бля, — выдыхаю я, и мы обе взрываемся смехом, приглушённым, но от этого ещё более истеричным. — Тише, дурочка, — Вероника прикрывает мне рот ладонью, но её глаза сверкают тем же безумием. Дверь скрипит. Мы замираем. Крис заходит, медленно, будто не уверен, стоит ли. Его взгляд скользит по нам, по моей ладони, прижатой к носу, по Ви, которая слишком быстро отворачивается к шкафчику. — Всё норм? — спрашивает он, но в его голосе уже есть эта нотка. — Ага, — бросаю я, слишком бодро. — Просто… торопимся. Он молчит секунду, две. Потом кивает и уходит, оставляя за собой шлейф невысказанного. Мы выдыхаем. Смеёмся. Собираем вещи с той же небрежной скоростью, с какой всё началось. — Пойдём? — Вероника дёргает меня за рукав, и мы вылетаем из школы, как пули, — в солнечный свет, в ветер, в этот бесконечный кайф.       На улице пахнет асфальтом и свободой. Мы идём, сплетаясь руками, болтая о чём-то неважном, о чём забудем через час. Ви резко дергает меня за рукав, её губы растягиваются в едкой усмешке: — Если бы не я, ты бы опять сидела дома и корпела над учебниками. Я смеюсь, но внутри — тяжёлый камень. Ви права. В последнее время мы с ней и Мэтти видимся так редко, что каждая встреча будто украдена. У Итана с его ревнивыми взглядами? У школы с её бесконечными требованиями? У этой новой жизни, которая всё сильнее затягивает меня в свои тиски? Подкатываем к остановке, и Ви резко тянет меня за собой в уже отъезжающий автобус. Смеёмся, спотыкаемся о порог, получаем недовольный взгляд водителя. Задние сиденья пусты — идеальное место. Плюхаемся в самый конец, откуда видно всех: школьников с наушниками, старушку с авоськой, пару подростков, тайком целующихся у окна. Фен уже сделал своё дело — мир слегка дрожит по краям, цвета стали ярче. Я натягиваю чёрные очки, пряча расширенные зрачки. Ви делает то же самое, её пальцы дрожат, когда она поправляет оправу. Я прячу глаза за очками, будто они могут скрыть не только солнце, мои обдолбанные глаза, но и мою ложь. Сегодня я снова соврала отцу — сказала, что ночую у Вероники. А на самом деле… На самом деле я бегу. Бегу от реальности, от себя, от этого удушья, которое сжимает горло каждый раз, когда я пытаюсь быть «хорошей». Мне стыдно перед Мэтти. Перед Ви. Я чувствую, как отдаляюсь от них, как наши разговоры становятся короче, а встречи — реже. Итан слишком пристально следит за мной, и каждый мой шаг в их сторону — это риск. Но сегодня я сломалась. Сегодня мне нужно это — алкоголь, дурман, хоть на пару часов забыть, кто я и что я натворила. — Мой отец вчера звонил мне, — вдруг выпаливает Вероника, глядя в окно. — Что? — я поворачиваюсь к ней, слишком резко. Голова слегка кружится. — Чего это он? — Звонил напомнить, какая я стала. — её голос ровный, но я знаю эту интонацию. Это голос перед тем, как сломаться. — Напомнил, как разочаровала мать своим передозом… — она тяжело вздохнула, — Она ему зачем-то рассказала. И ему плевать, что прошло уже больше полугода. Я молчу секунду, потом резко хватаю её за руку. Мои пальцы сжимают её запястье слишком сильно — знаю, что оставлю следы, но сейчас это неважно. — Твой отец — уёбок, — говорю я чётко, чтобы каждое слово врезалось. — Ты жива. Ты здесь. И это — единственное, что имеет значение. Ви смотрит на меня, и я вижу, как её глаза становятся мокрыми. Но она не плачет. Вместо этого резко выдыхает, стирает ладонью лицо и выдавливает улыбку: — Да похуй, правда? — Похуй, — киваю я и достаю сигарету, забыв, что мы в автобусе. Ви хватает меня за локоть, мы снова смеёмся — нервно, срывающееся. За окном мелькают огни города, размытые в дождевых каплях на стекле. Чикаго в декабре — это не зимняя сказка, а серое небо, слякоть под ногами и ветер, который пробирает до костей, даже сквозь толстый шарф. Снега больше нет, только холодный дождь, и от этого зима кажется обманом.

***

Мы выскакиваем из автобуса на остановке у 119 Дэлавэр Плейс, смеясь над тем, как я чуть не поскользнулась на мокром асфальте. Район тихий, почти пустынный в этот час — пара фонарей, тени от голых деревьев, редкие прохожие, кутающиеся в куртки. Дома здесь старые, кирпичные, с высокими ступенями и чугунными перилами. На втором этаже одного из них — белая дверь с потёртой табличкой. Мэтт встречает нас на пороге, держа в руке пиво и ту самую ухмылку, от которой сразу теплеет внутри, будто он принёс с собой кусочек лета. — Ну что, праздник начинается? Его голос такой тёплый, таким родным кажется этот прокуренный притон, что на мгновение мне хочется расплакаться. Но вместо этого я хватаю банку, щёлкаю кольцом и пригубляю горьковатую жидкость. — Начинается, — говорю я, и в голове уже звучит знакомый шёпот: «Ты снова здесь. Ты снова слабая» А смех Мэтти звучит как обещание: сегодня — только мы, только этот вечер, где не будет вранья, школ и бесконечных «надо». В прихожей пахнет пиццей и травкой, а из колонок льётся знакомый трек. Я сбрасываю промокшие ботинки, и Мэтт тут же набрасывает мне на плечи свой тёплый свитер — тот самый, синий, в котором я всегда ворую его тепло. — Ты замёрзла, как рыба в холодильнике, — смеётся он, поправляя капюшон на моей голове. — Зато теперь у тебя есть новое домашнее животное, — огрызаюсь я, но улыбка выдаёт меня. — готовь аквариум. Мы валимся на диван, и мир за окном перестаёт существовать. Автобусы, дождь, завтрашние проблемы — всё это где-то там, за пределами этой комнаты. А здесь — только смех, тёплые ладони Мэтта, Вероника, хватающая чипсы со стола, и чувство, что прямо сейчас мы неуязвимы. Пока длится этот вечер, мы — короли. И пусть завтра всё вернётся на круги своя, но сегодня… Сегодня мне всё равно. Сегодня я просто хочу перестать чувствовать груз вины и обиды. Веселье началось. Мэтт, как всегда, устроил турнир в Mortal Kombat — и, как всегда, всех порвал. Он развалился на диване, джойстик в одной руке, банка пива в другой. На экране его персонаж — Скорпион — методично разрывал моего Джонни Кейджа в клочья. — «FINISH HIM!» — рявкнул динамик. — Вот и всё, малышка, — Мэтт щёлкнул языком, стряхивая невидимый пот со лба тыльной стороной ладони. — Третий раунд, третий фаталити. Ты вообще пытаешься? Я швырнула в него подушкой. Он ловко увернулся, и та угодила прямо в Веронику, которая как раз несла из кухни бутылку текилы и пачку солёных крендельков. — Эй, осторожнее! — Ви пригнулась, но рассмеялась. Её карие глаза блестели в полумраке комнаты, освещённой только неоном телевизора и гирляндой, которую Мэтт когда-то повесил «для атмосферы». — Извини, — я скорчила рожицу, но Ви уже плюхнулась между нами, разливая текилу в три стопки. — За нас, — она подняла свою, и мы чокнулись. Огонь прожёг горло, но я только шире улыбнулась. Ви, между тем, закинула голову назад, осушая стопку одним глотком. На секунду её лицо замерло — в глазах мелькнуло что-то чужое, тень, будто через неё прошёл холодный ветер. Но уже в следующий момент она тряхнула белыми кудрями и засмеялась, шлёпнув Мэтта по плечу: — Ты всё ещё слушаешь это дерьмо? Из колонок лился «Coolio, L.V.» — Мэтт обожал старую школу рэпа. Он включил плейлист, как только мы вошли, и теперь басы гудели так, что дрожали стёкла в окнах. — Это классика, — он подмигнул мне, а я закатила глаза, но губы сами растянулись в улыбке. Я обожаю его треки, и довольно часто ворую их себе. Ви фыркнула, но нога уже отбивала ритм. Она была противоречием в рваных джинсах и розовой футболке — с одной стороны, бунтарка, которая могла заткнуть любого пацана в споре о музыке, с другой — та самая девочка, что в детстве коллекционировала кукол Bratz и плакала над «Титаником». — Опять! — завопила я, швыряя последнюю подушку в его сторону. — Ты жульничаешь! — Нет, просто я бог, — парировал он, делая очередной фаталити. Я смеялась, показывая ему средний палец, но внутри теплело. Здесь, среди этих стен, пахнущих травой и другими порошками, дешёвым энергетиком, я чувствовала себя живой. — Ладно, реванш! — я схватила второй джойстик, но Мэтт только усмехнулся. — Ты проиграешь. Опять. — Заткнись и играй. Экран снова взорвался пикселями крови. Ви, тем временем, закидывала в себя очередной шот, напевая под похабный куплет. Её голос был хрипловатым, будто она только что проснулась — или не спала неделю. — Эй, — я толкнула её локтем. — Ты чего притихла? — Да так, — она махнула рукой, но её улыбка не дотянула до глаз. — Просто… думаю. — Опасно, — Мэтт фальшиво ахнул, уворачиваясь от её пинка. Мы смеялись, кричали, спорили о том, кто лучше играет — и в этот момент, среди этого хаоса, я чувствовала себя дома. Не в квартире Мэтта, не в школе, не в пустой комнате отца — а здесь, между двумя людьми, которые понимали меня без слов. Ви вдруг потянулась к бутылке снова. — Ладно, — она налила ещё. — За то, чтобы мы всегда оставались вместе. Мы чокнулись. На этот раз я заметила, как её пальцы дрогнули. — Всегда, — прошептала я. Мэтт ничего не сказал. Он просто кивнул и нажал «Restart». Игра началась заново. А где-то за стенами, в чёрном чикагском небе, звёзды молчаливо наблюдали за нами — тремя потерянными душами, нашедшими друг друга в этом безумном мире. Ви, устроившись на полу среди разбросанных подушек, вдруг замерла, уставившись на гитары в углу. — Блин, всегда хотела играть, но мне слишком жалко мой маникюрчик, — вздохнула она, разглядывая свои идеально покрытые лаком ногти. — А мне ногти не мешают. Есть же медиаторы. — я, не отрываясь от джойстика, фыркнула. — Ага, помню, как ты чуть в мясо не сорвала ноготь, — громко рассмеялся Мэтт. — Да ну тебя, это было давно! — огрызнулась я, но улыбка всё равно вырвалась наружу. Ви, словно щенок, упросила нас сыграть что-нибудь, и через секунду мы уже держали в руках потрёпанные гитары — старые, с потертыми грифами, но наши. Струны звенели, будто радовались, что их наконец-то вспомнили. — Помнишь, как в прошлый раз? — спросил Мэтти, и я кивнула, уже перебирая аккорды. Мы играли Sweather Weather — криво, громко, но с такой душой, что даже соседи, наверное, зааплодировали бы. Пальцы сами вспоминали движения, будто мы не бросали это дело месяцами, а репетировали каждый день. Мэтти бренчал басовые партии, я выводила мелодию, и мы оба орали текст, словно на стадионе, а не в его тесной гостиной. Ви сидела на полу, подперев голову руками, и смотрела на нас, широко раскрыв глаза. — Вы боги, — прошептала она, и в её взгляде было что-то слишком яркое, слишком живое. — Жаль, что вы просто друзья, — вдруг бросила она с ухмылкой. Мы заржали, не сбиваясь с ритма. — Ну, зато мы — идеальный дуэт! — крикнул Мэтти и сделал такое лицо, будто только что сыграл соло на «Уимблдоне». Гитары гудели, смех витал в воздухе, а за окном Чикаго продолжал жить своей шумной, безумной жизнью. Но здесь, в этой комнате, среди фальшивых нот и искреннего веселья, время будто остановилось. Игра началась заново — не только в музыке, но и в чём-то большем. В нас. А звёзды? Они просто молчаливо улыбались.       В перерывах мы сидели на пожарной лестнице, болтали ногами и смеялись над глупостями. Дым сигарет, холодный воздух и город, раскинувшийся внизу, как карта наших возможностей. — Представь, если бы мы сейчас упали, — сказала Ви, раскачиваясь. — Ви! — я схватила её за руку. Она рассмеялась, но её смех был нервным, слишком громким. — Всё хорошо, Ари, я же с тобой. Она обняла меня, прижалась щекой к плечу. Её дыхание было тёплым, а запах текилы сладковато-горьким. — Ты знаешь, как я тебя люблю? Ты и Мэтт… вы мои люди. Мэтт, сидевший с другой стороны, хмыкнул, поднося бутылку к губам: — Ты пьяная, Ви. — Нет! — она резко подняла голову, и в её глазах вспыхнуло что-то серьёзное, почти отчаянное. — Я просто… Я хочу, чтобы вы знали. Тишина повисла на секунду, а потом Вероника вскочила, раскинув руки: — Пошли гулять! — Что, сейчас? — я ещё раз взглянула на окрестности. — Мэтт, сколько времени? — В целом, не так уж и поздно, всего десять часов вечера. — он показал мне циферблат. — Блин, ну да, сейчас же темнеет раньше. — Ну вот! — захихикала Ви, подпрыгивая на месте, — Пошли! Пошли! Гулять! Гулять! Мы не выдержали её пьяного энтузиазма и вывалились на улицу, закутавшись в старые куртки Мэтта — слишком большие, пахнущие дымом и чем-то ещё, чисто его.       Дэлавер-Плейс встретил нас тихим уютом: кирпичные фасады домов, старые фонари с тёплым жёлтым светом, узкие тротуары, по которым мы шагали втроём, подпирая друг друга. Ви шла посередине, держа нас под руки, и болтала без остановки — о новом кафе, о дурацком преподавателе, о том, как вчера чуть не упала с лестницы в метро. Мы свернули к Вашингтон-Сквер — небольшому парку, где летом играли уличные музыканты, а сейчас, ранней зимой, было пустынно и тихо. Нашли укромную скамейку под старым клёном, листья которого ещё держались, будто не решаясь упасть. Мэтт достал сигареты, протянул мне одну. — Соскучился по нам? — я ухмыльнулась, принимая. — Ну, знаешь… — он прикурил, откинув голову назад, — Без вашего трепа у меня в жизни слишком тихо. Ви, тем временем, с важным видом вытащила свою пачку тонких Винстон. — Вот это стиль, — засмеялась я. — Ага, — она подмигнула, — В отличие от вашего крепкого барахла. Мы закурили, и дым смешался с холодным воздухом, поднимаясь к чёрному небу. Вдалеке проехала машина, кто-то прошёл по аллее, но здесь, в нашем углу, мы были одни. — Ладно, — Ви резко повернулась ко мне, — Хватит молчать. Говори. Я замерла. — Что? — я кинула на неё короткий взгляд, — про него? — Не прикидывайся, — она ткнула меня пальцем в бок, — Ты вся напряжена, когда он пишет. Или звонит. Или, блин, дышит рядом. Мэтт молча наблюдал, но в его взгляде читалось то же самое. Я вздохнула, потянулась за сигаретой у Мэтта — моя уже догорала. — Он… контролирует. Всё. Куда я иду, с кем, во сколько вернусь. Если не отвечаю сразу — двадцать пропущенных и паника. Ви скривилась: — Это не любовь, детка. Это паранойя. — Он просто… переживает, — я защищала его, но даже мне это звучало фальшиво. — Переживает? — Ви фыркнула, — Ари, он ведёт себя как твой надзиратель, а не парень. Мэтт тихо добавил: — Если что — скажи. Мы поможем. Я посмотрела на них — на Ви с её горящими глазами, на Мэтта с его спокойной уверенностью. И вдруг поняла, как сильно устала притворяться. — Я боюсь, — призналась я шёпотом. — Боюсь, что без него… я снова стану той, кем была. Ви резко обняла меня, прижала к себе. — Дура. Ты и так классная. Без всяких мудаков. Мэтт кивнул, докуривая сигарету: — И мы тебя не бросим. Никогда. — Я знаю, — призналась я, закусывая губу. — Просто… Он говорит мне о любви, о заботе. Дарит цветы без повода, помнит каждую мелочь, водит в те дорогие рестораны, куда я сама никогда не зайду. Я затянулась, выпуская дым колечками. — А потом звонит в три ночи, потому что я не ответила на сообщение за пять минут. Говорит, что мое платье слишком короткое, что Ви — плохое влияние, что я слишком много времени провожу с вами. Ви замерла, её пальцы сжали мою руку. — Но ты ведь не любишь его, — заметил Мэтт, пристально глядя на меня. Я потупила взгляд. — Я не знаю, что такое любовь. — Врёшь! — ехидно захихикала Ви. Я поняла, на кого она намекает, и почувствовала, как кровь приливает к щекам. — Нет, Ви, — резко остановила я её. — А что? — встрял Мэтт, нахмурившись. — О ком ты? — Догадайся с одной попытки! — захохотала Ви, размахивая сигаретой. Я лишь цокнула, отводя взгляд. Тишина повисла тяжёлым одеялом. Где-то вдали загудел поезд, ветер шевельнул листья под ногами. Что такое любовь? Я задумалась. Это когда болит живот от смеха? Когда не можешь дышать от страха потерять? Или когда тебя душат «заботой», а ты называешь это счастьем, потому что забыла, каково это — дышать свободно? Мэтт вдруг резко встал, отшвырнул окурок. — Слушай, Ари. Если он… — он замялся, подбирая слова, — Если он делает тебе плохо, даже если называет это любовью — это не любовь. — ОН ПОЛНЫЙ КОЗЁЛ! — внезапно заорала Вероника на весь парк, вскакивая со скамейки. — Ты слышишь меня, Ари?! П-О-Л-Н-Ы-Й! Я зашикала на неё, оглядываясь по сторонам, но парк был пуст. — Он контролирует каждый твой шаг! — продолжала Ви, размахивая руками. — Это не нормально! Ты же умная, ты должна это понимать! Мэтт молча подошёл ко мне, присел на корточки перед скамейкой. Его глаза в свете фонаря были тёмными и серьёзными. — Ты заслуживаешь большего. Я сжала кулаки, чувствуя, как в горле встаёт ком. — А если я… если я уже не помню, как это — без него? Ви плюхнулась рядом, обняла меня за плечи. — Тогда мы напомним. Мэтт достал ещё одну сигарету, сунул мне в зубы, прикурил. — Один звонок, — сказал он просто. — Всего один. И я приду. Я затянулась, закрыла глаза. Где-то внутри клубилось что-то тёплое и колючее одновременно. — Спасибо, — прошептала я. Ви тут же влепила мне подзатыльник. — Хватит ныть! Кто хочет увидеть, как я спою Богемскую Рапсодию, стоя на этой скамейке? Мы заржали, а она уже залезала на шаткое сиденье, балансируя на каблуках. Вероника — единственный человек, способный устроить цирк посреди парка в два часа ночи. Её фальшивое «Mama, just killed a man» разносилось по пустынным аллеям, смешиваясь с хохотом Мэтта. Я запрокинула голову и увидела, как звёзды вдруг вспыхнули ярче, будто подыграли ей. И в этот момент, под этот дурацкий концерт, под хруст веток под её ногами, я подумала: «Вот она. Любовь». Не к Ви, конечно. К этому — к ночам, которые кажутся бесконечными, к друзьям, которые превращают обычные минуты в безумие, к ощущению, что мы неуязвимы, пока вместе. — Может, уже домой пойдём? — я фальшиво задрожала, поджав плечи. — Кажись, я уже палец ноги не чувствую. Мэтт фыркнул, доставая из кармана ещё одну сигарету: — Ты? Замёрзла? Ты же вечный двигатель. — Ага, особенно когда ты тащишь меня по всем паркам Чикаго, — огрызнулась я, но улыбка предательски расползалась по лицу. Мы пошли по знакомой дороге, которая вдруг стала другой — то ли из-за слякоти, то ли из-за того, что мир вокруг слегка плыл. Зима такая странная: не морозная, а сырая, больше похожая на раннюю весну. Но нам было жарко — от алкоголя, от веществ, от смеха, от Ви, которая теперь решила покорить дуб у входа в наш квартал. — Кто хочет увидеть, как я заберусь на этот дуб? — объявила она, сбрасывая куртку. Мы заржали, а она уже карабкалась на ствол, не обращая внимания на крики Мэтта: — Ви, ты же упадёшь! — А ты лови! — она оскалилась, цепляясь за кору. Я схватила Мэтта за плечо, едва сдерживая смех: — Держи пари, через пять минут она попросит стянуть её обратно? — Три минуты, — парировал он, закуривая. Ви долезла до первой ветки, торжествующе взвыла, а потом замерла: — Э-э-э… Ребята? А как тут слезать? Мы рухнули на пол от хохота. Звёзды над нами мигали, будто смеялись тоже. И я подумала — вот ради таких моментов стоит жить. Даже если завтра у меня будет жуткое похмелье, даже если школа, группа поддержки и весь этот цирк. Потому что где-то там, впереди, будет ещё миллион таких ночей. А пока — Ви висит на дереве, Мэтт матерится, пытаясь её достать, а я валяюсь на холодном асфальте и чувствую, как сердце колотится в такт нашему безумию. Идеально. Уже подходя к дому Мэтта, я подняла тему Рождества. — Что планируете делать? Мэтт лишь пожал плечами: — Не знаю. Пока ещё не ясно, будет ли моя смена в клубе. Я закатила глаза. — А ты, Ви? Она ответила странно, слишком тихо, будто говорила не нам, а себе: — Не знаю… Может, ничего. Мэтт ухмыльнулся и вдруг резко закинул меня на спину, как мешок с картошкой. — А ты? — спросил он, подбрасывая меня вверх. — Раз спросила, значит, есть предложение? Я завизжала, вцепившись в его шею. — Пока нет! Но я бы так хотела быть с вами… — Что мешает? — он притворно застонал, когда я чуть не перекрыла ему дыхание. — Не знаю, что будет… — До Рождества ещё долго! — протянула Ви, но в её голосе не было обычной беспечности. — Это ты сейчас так думаешь, — я уцепилась за Мэтта покрепче, пока он шагал к подъезду. — А вот неделя каникул — и всё! Уже Рождество. — Блять, а ведь она чертовски права, — хмыкнул Мэтт, слегка подкидывая меня вверх. — А-а-а! — я закричала, боясь упасть, и обвила его шею ещё сильнее. — За-ду-ши-и-ишь! — завопил он театрально. — Ари, не-е-ет! — подыграла Ви, притворно хватаясь за голову. — Не убивай нашего лучшего дилера! — Ах, вот как?! Я вам только дилер?! — он скорчил злобную гримасу, но глаза смеялись. — Что? Не-е-ет! — мы хором заржали. Но смех оборвался, когда Ви вдруг резко остановилась, ухватив нас за руки. Её пальцы внезапно стали ледяными. — Отец снова зовёт маму обратно, — выдохнула она, глядя куда-то мимо нас, в темноту. — Говорит, что изменился. А она… — голос её дрогнул, — она уже придумывает, как бы переехать. Тишина. Даже Мэтт замер, всё ещё держа меня на спине. — Ви… — я осторожно сползла на землю. Она не смотрела на нас. Её губы дрожали, но она быстро тряхнула головой, будто стряхивая мысли. — Ладно, забейте. Это же Рождество! Всё должно быть… ну, знаете. Волшебно. Но в её улыбке не было ни капли радости. Только страх. И я вдруг поняла: что-то идёт не так. Мэтт нахмурился: — Так что, ты тоже в Атланту? — Возможно. — Но ты же любишь этот город, — я не смогла сдержаться. Она улыбнулась, но в этой улыбке не было радости. — Да. Но он больше не мой. Пальцы её сжали мои чуть сильнее. — За эти полтора года в Чикаго со мной произошло больше, чем за 15 лет в Атланте. Здесь у меня… вы. — Так вот зачем он звонил, — вырвалось у меня, и я сразу вспомнила её странный разговор в автобусе, когда она прятала лицо за очками. Она слегка засмеялась, но звук был пустым, как звон разбитого стекла: — Да нет, мне он звонил сказать именно то, что сказал. Просто добавил, что не желает «такую дочь». Меня накрыл ужас. Я знала, каково это — слышать от родителей такие слова. «Ты ошибка». «Ты ничтожество». «Лучше бы тебя не было». Моя собственная мать орала это мне в лицо, когда я в тринадцать лет пришла домой с синяком под глазом после драки с Логаном. А потом, когда у меня случилась передозировка, она подписала отказ, как квитанцию за свет. — Оставайся тут, — резко предложила я, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. — А жить я где буду? — Вероника усмехнулась, но глаза оставались мокрыми. — Нуу, в целом, я могу договориться с папой… — Или у меня, — неожиданно предложил Мэтт. Я уставилась на него. — Ари, прости, но давай будем честны, — Ви потёрла виски, — твой папа тоже слегка недолюбливает меня из-за всей этой херни с наркотиками. А ты, Мэтт… — она махнула рукой, — да мы просто сопьёмся вдвоём. — Нет, это не так, — я стиснула зубы. — Мой папа поймёт. Ты же помнишь, что моя мать отказалась от меня, ни разу не навестив в больнице? — Да, конечно помню. — Она пожала плечами, но её голос дрогнул. — Но я же ещё тут. А мама… пока не нашла способ слинять к нему снова. — Может, у тебя получится донести до неё, что она ошибается? — До тебя же не получается донести, что твой Итан — козёл-нарцисс, — парировала Ви. Я аж подпрыгнула. — О, как ты философски заговорила, — усмехнулся Мэтт, зажигая сигарету и искусно меняя тему. Но его взгляд скользнул ко мне: «Обсудим позже». Тишина повисла тяжёлым комом. Вероника вдруг резко встала, отряхивая джинсы, будто стряхивая этот разговор. Потом вдруг засмеялась, снова став прежней — лёгкой, беззаботной. Вытащила из кармана два маленьких предмета: старый медный ключ на шнурке, протянула его Мэтту и потрёпанную записную книжку в кожаном переплёте — мне. — На память. — Ты что, собираешься исчезнуть? — фыркнул Мэтт, но взял ключ. — Нет. Просто… вдруг. Она говорила легко, но в её глазах было что-то чужое. Как будто она уже мысленно там, в другом городе, другой жизни. — Ладно, хватит нытья. У меня идея — давайте завалимся ко мне на каникулах и устроим киномарафон. Пока мама не купила билеты в Атланту. Я поймала себя на мысли: она уже прощается. И Чикаго, такой огромный и вечный, вдруг показался хрупким — как будто он держался только на нас троих. А если одного не станет… Мэтт, будто почувствовав мои мысли, вдруг обнял нас обеих за плечи. — Ладно, девочки, хватит ныть. Пойдёмте, я знаю, где спрятано хорошее виски. — открывая металлическую дверь подъезда.       Мы медленно поднимались по лестнице, и с каждым шагом тревога в моей груди сжималась туже. «Она боится» — эта мысль билась в висках навязчивым ритмом. Я видела, как Ви нервно перебирает пальцами шов на рукаве, как её смех звучит чуть фальшиво, как невольно щипает себя за левую ключицу. Если её мать действительно вернётся к тому человеку… Нет, я не могла даже до конца представить, что тогда станет с Вероникой. Моя лучшая подруга, которая всегда смеялась громче всех и зажигала вечеринки одним своим появлением, могла превратиться в бледную тень самой себя — с потухшим взглядом и синяками, которые никто из нас не сможет защитить. Я сжала кулаки, чувствуя, как по спине пробежала холодная дрожь. Клянусь, этого не случится. Даже если мне придётся… Ну, в крайнем случае, мы с Мэттом действительно могли бы ненадолго спрятать её мать в шкафу. Эта абсурдная мысль заставила меня фыркнуть, но тут же утонула в тревоге.       На кухне мы, как обычно, заварили лапшу, устроившись на скрипучих табуретках. Ви болтала без остановки — о новом клипе, о дурацком бариста в кафе рядом с её домом, о том, как вчера случайно встретила крысу у помойки и завопила на всю улицу. Её смех звенел слишком громко, а пальцы то и дело касались моего плеча, руки Мэтта, как будто боясь, то мы исчезнем. А когда она думала, что мы не видим, её лицо на мгновение становилось пустым — будто кто-то выключил свет внутри. Мы потягивали виски, доставшееся Мэтту «по знакомству», и доедали последние запасы из его холодильника. Ви пила быстрее нас, торопливо, словно пыталась догнать что-то. Потом потянулась к медалям Мэтти — к тому, что обычно обходила стороной. — Эй, полегче, — нахмурился Мэтт, но Ви только махнула рукой, рассыпая пепел с сигареты. — Да ладно, я же в порядке! — её голос звучал слишком бодро, как у актёра в плохой пьесе. Но она не была в порядке. Её смех стал звонким, движения — резкими, слова лились водопадом. Она обнимала нас, цеплялась за руки, повторяла: — Вы моя семья, — повторяла она, и в её глазах читалось что-то на грани отчаяния и благодарности. Я притворялась, что верю в это веселье. Притворялась, что не замечаю, как её зрачки расширены не только от выпивки. Притворялась, что не чувствую, как что-то важное медленно ускользает сквозь пальцы, как песок. Мэтт поймал мой взгляд через стол. В его глазах читалось то же самое: «С ней что-то не так». Но мы молчали. Потому что иногда молчание — единственное, что ты можешь предложить, когда не знаешь, как помочь. Я хотела верить, что это просто алкоголь или действие витаминов. — Давай уложим её, — прошептала я, и Мэтт тут же встал, опрокидывая стул. Ви уже клевала носом, но всё ещё бормотала что-то про «не хочу домой». Мэтт аккуратно подхватил её на руки, как ребёнка, а она бессознательно прижалась к его груди, уткнувшись лицом в его футболку. — Ты же знаешь, что я тебя люблю, да? — пробормотала она, уже на грани сна. — Знаю, знаю, — он фыркнул, но голос дрогнул. Я побежала вперёд, расстелила на диване одеяло — то самое, зелёное, в котором мы обычно копошились во время киномарафонов. Мэтт опустил Ви на подушки, а я сунула ей в руки потрёпанного плюшевого медведя — моего, того самого, что уже год валялся у Мэтта, потому что я не могла спать без него в гостях. — Держи, — прошептала я, поправляя ей волосы. — Страшные сны не придут. Она обняла медведя, свернулась калачиком и через минуту уже дышала ровно. Мэтт стоял в дверях, скрестив руки. — Приберёмся? — кивнул он на кухню. — Да. Мы молча вымыли посуду, собрали пустые бутылки, вытерли стол. Движения были чёткими, почти механическими — будто если мы сделаем всё правильно, то и мир вокруг тоже чуть-чуть встанет на место. Мэтт швырнул тряпку в раковину и вдруг схватил меня за плечи: — Она не просто так нажралась, Ари. — Я знаю. Холод пробежал по спине. — Почему она не сказала про отца раньше? Мэтт провёл рукой по лицу, оставляя мокрый след от мыльной пены. — Потому что мы и так знаем. В гостиной Ви тихо застонала во сне. Мы замерли, прислушиваясь, но она лишь крепче прижала медведя к груди. Мэтт потянулся за сигаретой, его пальцы слегка дрожали. В свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь стекло, его лицо казалось резче, старше. — Всё нормально? — спросил он тихо, будто боялся разбудить весь город. Я кивнула, но это была ложь — внутри всё сжималось в холодный комок.       Прихватив плед и две банки ледяной колы, я полезла за Мэттом на наше «лобное место» — пожарную лестницу. Мы устроились у самого края, свесив ноги в пустоту, подстелив подушки, украденные с кресел. Чикаго раскинулся перед нами — огни, тени, далёкий гул машин. Мэтт достал из пачки косяк, аккуратно прикурил и протянул мне. Мы передавали его туда-сюда, как эстафетную палочку, медленно вдыхая горьковатый дым. Он обжигал лёгкие, но вместе с ним приходило и долгожданное расслабление. — Я переживаю, — выдохнула я наконец, наблюдая, как дым растворяется в холодном воздухе. — Надеюсь, всё сложится к лучшему, — Мэтт потягивал колу, и банка хрустела в его пальцах. Мы замолчали. Где-то внизу проехала машина с громкой музыкой, на секунду заполнив тишину битом. — Ты заметил, как она себя ведёт в последнее время? — я потянулась за косяком. — Слишком много пьёт. Слишком часто… ну, знаешь. Мэтт хмыкнул, но в его глазах не было смеха: — Иронично, да? Мы тут сидим, курим травку, а волнуемся, что кто-то другой употребляет слишком много. Я закашлялась — то ли от дыма, то ли от горечи этих слов. — Это не смешно. — Я и не шучу. Мы снова замолчали. Косяк догорал, пепел осыпался вниз, как маленькие метеоры. Я прижалась плечом к Мэтту, и он не отстранился. — Надо что-то делать, — прошептала я. — Знаю. — Но что? Он потушил окурок о перила и вздохнул: — Пока — просто быть рядом. Я кивнула и сделала последнюю затяжку. Дым вырвался из моих губ клубами, смешался с холодным воздухом и исчез. Как и наши слова. Как и надежда на то, что всё «само как-нибудь рассосётся».       Мы сидели так ещё долго, передавая друг другу колу, слушая, как Ви во сне ворочается на диване. А город внизу жил своей жизнью, равнодушный к нашим маленьким драмам. Молчание между нами было густым, как смог, но ни один из нас не решался произнести вслух то, что действительно пугало: что однажды она не проснётся. Мэтти первым нарушил тишину. — Ты вообще спала сегодня? — спросил он, пристально глядя на меня. Я пожала плечами, делая глоток газировки. — Ну, пару часов. — Ария… — он вздохнул, проводя рукой по лицу. — Это уже не смешно. — Всё под контролем, — буркнула я, отводя взгляд. — Контроль — это когда ты не покрываешься синяками от его прикосновений. Я стиснула банку так, что алюминий хрустнул. — Он не… Он просто иногда не рассчитывает силу. — Бред, — резко отрезал Мэтт. — И это не нормально, что он решил наказать тебя игнором из-за кафе. Ты что, его собака? Город за окном жил своей жизнью: где-то гудели машины, смеялись люди, кто-то спешил домой. А я сидела здесь, чувствуя, как грань между реальностью и кошмаром становится всё тоньше. — После четвёртого декабря он просто… исчез, — прошептала я. — Будто я ему больше не нужна. — После того как использовал тебя и выбросил? Как удобно. — Мэтти… — Нет, Ари, слушай! — он схватил меня за запястье, но тут же отпустил, увидев, как я вздрогнула. — Он заставляет тебя дружить с Бри и Логаном. С Логаном, блять! Ты сама понимаешь, насколько это пиздец? Я закрыла глаза. Да, понимала. Каждый раз, когда Итан «милостиво» разрешал мне видеться с ними, внутри всё сжималось в комок. — Они дружат с детства, — пробормотала я. — А Бри теперь с ним встречается. Мэтт резко вскинул бровь. — Вот почему эта стерва перестала доставать, примерно с сентября не пишет. — Видимо, с сентября они и встречаются, — я фальшиво усмехнулась, но в горле стоял ком. Мэтт молчал, сжимая кулаки. Я знала, что он думает: «Ты в ловушке». И он был прав. — Я не знаю, что делать, — призналась я, и голос дрогнул. Он потянулся ко мне, обнял, и я уткнулась лицом в его плечо. — Знаешь, что? — прошептал он. — Ты сильнее, чем кажешься. И если он думает, что может ломать тебя — он ошибается. За окном завыл ветер, а внизу проехала машина с громкой музыкой. Но в этот момент мир сузился до нас двоих — и до тихого обещания, которое я дала себе сама: «Хватит». Потому что однажды я действительно могу не проснуться. И это будет не из-за наркотиков. А из-за него. Неожиданно пошёл снег. Опускаясь на город мелкими хлопьями.