Декабрь\20\17 СР

Я ползу. Металл вентиляции холодный и шершавый под ладонями, каждый сантиметр дается с трудом. Шурупы торчат, как клыки, царапают джинсы, впиваются в кожу, когда я неосторожно двигаюсь. Один неверный поворот — и они вопьются глубже, прямо в мышцы. Воздуха не хватает. Я задыхаюсь, но остановиться нельзя. Темнота. Лишь слабые блики света пробиваются сквозь решётки где-то впереди, но их недостаточно, чтобы понять, где я. Пространство вокруг гудит, как будто я внутри гигантского механизма. Или живота. Музыка. Она нарастает снизу, искажённая, будто играет на разбитом патефоне. Весёлая, цирковая, но от этого только страшнее. Какофония труб и барабанов, смех клоуна, которого не видно. Откуда она? Почему здесь? Я замираю, стараясь не дышать. Сердце бьётся так громко, что кажется, его слышно даже сквозь металл. Развилка. Налево — узкий туннель, почти чёрный. Направо — чуть шире, но вдали мерцает красноватый свет. Я выбираю право. Каждое движение — это пытка. Локти и колени горят от боли, но я ползу быстрее, глубже. Музыка, доносящаяся откуда-то, теперь заглушается тяжёлыми шагами. Кто-то идёт. Медленно. Намеренно. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно даже сквозь эту проклятую музыку. Дыхание сбивается, и я заставляю себя считать: раз, два, три… Десять метров. Впереди — решётка, сквозь прутья которой сочится тусклый свет. Голоса. Чьи-то голоса. Я ползу медленнее, будто воздух вокруг стал густым, вязким. Каждый сантиметр даётся с трудом. Наконец, я у цели. Осторожно заглядываю вниз. Металлические стены, покрытые ржавыми подтёками. На полу — смятые картонные коробки, пустые бутылки, обрывки верёвок. Посреди этого хаоса — стул. На нём — Мэтт. Голова бессильно опущена и запечённый сгусток крови на затылке. Его руки грубо стянуты за спиной, ноги прикованы к ножкам стула верёвками, впивающимися в кожу. По левой щеке стекает алая струйка, капая на грязный пол. Что… что здесь происходит? Я впиваюсь пальцами в решётку, пытаясь разглядеть больше. Где те, чьи голоса я слышала? Комната пуста. Но откуда-то доносится шёпот, смешанный с музыкой, будто кто-то говорит прямо у меня за спиной. Я оборачиваюсь — темнота. Только тени, только страх. Воздух пропитан запахом металла, пыли и чего-то ещё… чего-то сладковатого и гнилого. Это не просто запах — он въедается в кожу, в лёгкие, словно сам подвал хочет, чтобы я запомнила его навсегда. Я едва дышу и чувствую, как сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно даже здесь, в этом аду. Внизу, среди хаоса, шевелится Мэтт. Его тело дёргается, как будто сквозь сон, и я замираю. Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Его глаза… Боже, они мутные, полные боли, но в них ещё теплится искра — та самая, которая всегда заставляла меня верить, что он справится с чем угодно. Только сейчас в них ещё и ужас. Настоящий, животный. — Ария… — его голос хриплый, прерывистый. Я не думаю. Просто действую. Решётка под моими руками холодная и скользкая. Каждый мускул во мне кричит от боли, но я цепляюсь, толкаю, пока она не поддаётся с противным скрежетом и не рушится вниз. Звук грохота кажется оглушительным в этой тишине. Мэтт вздрагивает, его глаза расширяются. — Ты… Ты не должна была… Я прыгаю вниз. Ноги подкашиваются, ступни сводит судорогой, и я падаю на колени, но тут же вскакиваю. Руки дрожат, когда я хватаю верёвки, опутавшие его. — Дальше я сам, — он хватает меня за запястье. Его пальцы слабые, но решительные. — Тебе нужно бежать. Сейчас. — Что? Нет! — я вырываюсь, снова тянусь к узлам. —Я не брошу тебя! — Ария… — его голос звучит так, будто он уже проиграл. — Они вернутся. Если найдут тебя здесь… Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Они горячие, солёные, смешиваются с пылью и размазывают тушь. Глаза щиплет, но я не останавливаюсь. — Я не могу, — шепчу я, и голос срывается. — Не могу оставить тебя… Он смотрит на меня. В его взгляде — не просьба, а приказ. — Поверь мне. Я справлюсь. И я… я верю. Потому что он — Мэтт. Потому что он всегда справлялся. Но как я могу просто уйти? Как я могу оставить его здесь, одного, в этом подвале, где пахнет кровью и страхом? — Беги, — он говорит это так тихо, что я едва слышу. — Умоляю. Я отступаю. Шаг. Ещё шаг. Ноги ватные, в груди — ледяной ком. А потом разворачиваюсь и бегу. Бегу, потому что он попросил. Бегу, потому что если остановлюсь — сломаюсь. Бегу, хотя каждый шаг чувствую, как что-то рвётся внутри. Потому что он должен быть прав. Он должен выбраться. Иначе… иначе я никогда себе этого не прощу.       Я ринулась из комнаты, и передо мной разверзся бесконечный коридор — узкий, серый, с потрескавшимися стенами, будто проглоченный временем. Десятки дверей, одинаковых и безликих, тянулись в обе стороны, а вдали мерцал тусклый свет лестницы. Мои ноги понесли меня туда сами, будто спасаясь от невидимого ужаса, сжимающего горло. Но едва я сделала несколько шагов, из-за поворота донеслись голоса. Знакомые. Сердце ударило в ребра так сильно, что я едва не вскрикнула. Я метнулась к ближайшей двери, втолкнула себя внутрь и захлопнула её за спиной, не дыша. Комната оказалась крошечной, заброшенной — посредине стоял старый письменный стол с облезлым стулом, вокруг валялись обрывки бумаг, пустые банки, рваные картонные коробки. Воздух был густым от пыли и затхлости, словно здесь не ступала нога человека уже годы. Но самое страшное — не было выхода. Голоса приближались. Я бросилась к вентиляционной решётке, забираясь на стол, отчаянно дёрнула её — и, к своему удивлению, она поддалась. Металл скрипнул, но звук потонул в гулком эхе шагов за дверью. Я втиснулась внутрь, едва успев прикрыть решётку, как дверь распахнулась. Темнота. Теснота. Я замерла, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить собственное дыхание. Вентиляция была узкой, холодной, пахнущей ржавчиной и чем-то прогорклым. Каждый мускул дрожал от напряжения, но я не смела пошевелиться. — …всё готово к обмену, — донёсся снизу мужской голос, хриплый, будто простуженный. — Ты уверен, что нас не надуют? — второй, молодой, но с ноткой жестокости, от которой по спине побежали мурашки. — Не волнуйся. Деньги уже здесь. Деньги. Сделка. Мой разум лихорадочно цеплялся за обрывки фраз, но страх перевешивал. Если они обнаружат меня… И тут один из них хрипло рассмеялся: — А чё будем делать с этим утырком? — Не знаю. Убьём, если не расколется. Меня будто ударило током. Чёрт… Они что, говорят про Мэтта? Блять, я так и знала! Нельзя было уходить, нельзя было его оставлять одного! А они продолжали. — Ну и проблемная же она, — проговорил второй голос, и в нём сквозило раздражение. — Да, брат, и не говори. Я уже заколебался вдалбливать в её крохотные мозги информацию. Меня словно парализовало. Итан и Логан. Неужели это они? Я замерла, вжавшись в холодный металл вентиляции. Сердце колотилось так громко, что казалось, они услышат его даже сквозь решётку. Но их голоса звучали отчётливо, будто нарочно, чтобы я поняла. — Она всё ещё думает, что он её спасёт? — Логан фыркнул, и в его смехе слышалась привычная мне жестокость. — Пусть думает. Всё равно уже поздно. Лёд пробежал по спине. Что они задумали Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Нужно было выбираться. Нужно было найти Мэтта. Но в этот момент решётка подо мной снова дрогнула. — Ты слышал? — резко оборвал разговор Итан. Тишина. Я затаила дыхание. — Крысы, наверное, — буркнул Логан, но шаги приблизились. Я отползла глубже в тёмный туннель, но металл скрипел подо мной, предательски выдавая каждый мой шаг.       Мне повезло. Свет выключился, и вентиляция поглотила последние остатки тусклого освещения, окутав меня абсолютной, давящей тьмой. Я слышала, как их шаги удаляются, но не смела выдохнуть — только глубже вдохнула, пока сердце не начало колотиться так, будто рвётся наружу. Они ушли. Но я не могла оставаться здесь.        Я поползла вперёд, на ощупь, в кромешной черноте. Каждый сантиметр давался с трудом — ржавые саморезы цеплялись за кожу, оставляя жгучие царапины на руках и коленях. Кровь липла к пальцам, но боль казалась далёкой, приглушённой адреналином. Главное — двигаться. Наконец, впереди мелькнула слабая полоска света. Ещё один вентиляционный выход. Я подползла ближе, затаив дыхание, и осторожно заглянула вниз. И тут мой разум споткнулся. Внизу… росла трава. Не просто трава — она была неестественно зелёной, почти кислотной, будто вырванной из мультфильма. Она покрывала пол ровным слоем, мягко колышась от невидимого ветра. А дальше — игровой автомат. Старый, облезлый, с потрёпанными наклейками, но его экран мерцал, выдавая пиксельные вспышки каких-то невнятных символов. Рядом валялись кегли — ярко-красные, будто только что из боулинга, но покрытые слоем пыли. И костюм. Клоунский. Он был наброшен на стул — пёстрый, с огромными пуговицами, а его пустые рукава свисали, будто только что с него кто-то… вылез. И всё это — в клетке. Большой, железной, с толстыми прутьями, как в зоопарке. Я зажмурилась, потом снова посмотрела. Нет, мне не казалось. Это было реально. Откуда-то доносились детские песенки — весёлые, бодрые, но искажённые, будто проигрываемые на сломанной кассете. «Раз-два-три, гори, гори ярко…» Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Что за бред? Это место не имело смысла. Оно не могло быть здесь. Но хуже всего было ощущение — будто за мной наблюдают. Я резко обернулась, вглядываясь в темноту вентиляции. Там ничего не было. Но я чувствовала — чьё-то дыхание на затылке. Чьи-то пальцы, почти касающиеся моей ноги. Я дёрнулась вперёд, и в этот момент игровой автомат внизу ожил. Экран вспыхнул, заливая комнату мертвенным синим светом, и цифры на нём начали бешено крутиться. 777… 777… 777… А потом — стоп. На табло застыло: «GAME OVER» И тогда из динамиков раздался смех. Высокий, визгливый, неестественный. Как у клоуна. Я отпрянула, ударившись спиной о стенку вентиляции. Металл заскрипел, и внизу что-то шевельнулось. В углу лежала девушка. Нет. Не просто девушка. Вероника. Мои глаза сузились, пытаясь впитать каждый абсурдный миллиметр этой картины. Да, это была она — светлые волосы, собранные в два идеальных хвоста, будто её только что приготовили для какой-то извращённой фотосессии. На ней был розовый костюм, слишком яркий, слишком детский — словно нарядили куклу. Короткая юбка-пачка, блестящие лямки, белые гольфы и… Туфельки. Маленькие, лакированные, с бантиками. Как у девочки на утреннике. Рядом стояла миска с водой — прозрачной, почти не тронутой, если не считать пары капель по краям. Пустая тарелка лежала перевёрнутой, будто её специально поставили так, чтобы подчеркнуть: «Смотри, мы её кормим. Мы заботимся.» Но самое жуткое — наручники. Её руки были неестественно вывернуты за спиной, скованные металлическими браслетами. А от шеи… Цепь. Толстая, собачья, прикованная к стене. Я не могла дышать. Это не укладывалось в голове. Вероника — дерзкая, язвительная Вероника, которая всегда смеялась громче всех и курила, зажмуриваясь от каждой затяжки, — лежала здесь, в этом кукольном аду, одетая как пародия на саму себя. Её глаза были закрыты. Спит? Или… Я не успела достроить мысль. Внезапно автомат позади взвыл снова, экран вспыхнул красным: «NEW PLAYER?» И Вероника открыла глаза. Она уставилась прямо на меня. В них не было страха. Только пустота.       Недолго думая, я схватила решётку, рванула — и люк с грохотом рухнул вниз, ударившись о прутья клетки. Я не думала, не рассчитывала — просто прыгнула следом. Приземление было жёстким. Металл впился в спину, рванул кожу, но боль казалась далёкой, словно не моей. Я перекатилась на живот, сползла вниз, на эту проклятую искусственную траву, которая хрустела под коленями, как пластик. — Ви! — мой шёпот больше походил на хрип. Она не отвечала. Просто смотрела. И тогда я увидела — настоящий ужас в её глазах. Не пустоту. Панику. — Ви, что происходит? Я подползла ближе, и в этот момент её лицо исказилось. Как будто перед ней был не я… а кошмар. Она дёрнулась, пытаясь отползти, но цепь резко натянулась, звякнула — и Вероника сдавленно вскрикнула, рухнув на траву. Её горло покраснело от удара ошейника. — Ви, как мне тебя достать отсюда? Прошу, ответь! Я хочу помочь! Мои пальцы схватились за прутья клетки, трясли их, но металл даже не дрогнул. — Ария, — её голос был едва слышен, словно сквозь сон. — Уходи. — Что они с тобой сделали?! — мой шёпот превратился в крик, сдавленный, хриплый. — Это Логан? Итан? Кто ещё?! Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью на руках. Я не чувствовала порезов — только жгучую беспомощность. Вероника сжалась в комок, её пальцы вцепились в розовую ткань костюма, будто он жёг кожу. — Ты… ты не должна быть здесь, — прошептала она, глядя куда-то сквозь меня. — Они не отпустят. Ни тебя. Ни его. — Кого?! Но она лишь покачала головой, и в её глазах читалось что-то хуже страха. Принятие. Как будто она уже смирилась. Я услышала звук. Кап-кап-кап. Медленный, ритмичный, как тиканье часов. Опустила взгляд. На искусственную траву падали капли. Алые. Густые.       Я подняла руки перед собой — и мир на секунду остановился. От локтей до кончиков пальцев моя кожа была покрыта тёмными потёками. Кровь стекала тонкими струйками, капала на пол, оставляя на пластиковой зелени уродливые тёмные пятна. Но откуда? Я машинально провела ладонью по животу — целый. Ноги… Джинсы были разорваны в клочья, колени содраны в мясо. Но этого не хватило бы на такую кровопотерю. Тогда… Вероника вдруг дёрнула меня за руку, её пальцы холодные и липкие. — Зеркало… — прошептали её губы без звука. Я обернулась. В дальнем углу клетки стояло огромное зеркало в раме, покрытой паутиной трещин. И в нём… Я увидела себя. Кофта висела клочьями, обнажая спину. Кожа была изрезана. Глубокие, неровные раны пересекали её крест-накрест, будто кто-то играл в палача. Кровь стекала по позвоночнику, пропитывала ткань джинсов, капала на пол. Когда? Как? Я не чувствовала никакой боли. Только холод. Только страх. В зеркале моё отражение казалось чужим — бледное лицо, расширенные зрачки, губы, дрожащие в беззвучном крике. А за спиной моя подруга. Вероника резко дёрнула цепь, заставив ошейник впиться в шею. — Беги, — голос Вероники разорвал воздух, хриплый и отчаянный. — Уходи, Ри-ри, пока можешь! — её слова обожгли меня, но ноги будто приросли к кровавой траве. — Там Мэтти, я видела его! — вырвалось у меня, голос дрожал, как будто чужой. — Я спасу вас! — Уходи, чёрт тебя подери! — её крик перешёл в визг, резкий, пронзительный — как сигнал тревоги. Что-то внутри меня щёлкнуло. Я рванулась вперёд, туда, куда указывала Вероника, — в узкий проход между клеткой и стеной. За спиной раздался скрежет металла — ворота поднимались.       Я влетела в коридор, захлопнула дверь, нащупала замок. Пальцы скользили по крови, но я всё же провернула ключ. Щёлк. Беги. Беги. БЕГИ. Но тело отказывалось слушаться. Кровь продолжала сочиться из ран на спине, каждая капля отнимала последние силы. Шаги. Быстрые. Близкие. И тогда — смех. Высокий, визгливый, неестественный. Тот самый. Из игрового автомата. Из моих кошмаров. — Тук-тук, куколка! Сигнализация взвыла, оглушая, сливаясь с этим уродливым хохотом. А потом — выстрелы. Резкие. Громкие. Один. Два. Я не оборачивалась. Я бежала. Сквозь боль. Сквозь тьму. Сквозь абсурд этого места. И если они поймают меня… Они умрут. А я… Я стану новой куклой в их коллекции. — Ария! — голос Итана пробился сквозь туман в голове.       Я вскочила с резким, хриплым вдохом — будто вынырнула из глубины, где вода сдавливала лёгкие, не давая сделать ни глотка воздуха. И моргнула, пытаясь поймать фокус. Белоснежные простыни. Мягкий свет лампы. Дорогие обои с золотыми прожилками. Гостиничный номер. Итан сидел на краю кровати, его пальцы сжимали мое плечо — слишком сильно, будто он боялся, что я рассыплюсь, если отпустит. Я никогда не видела его таким. Его обычно безупречное лицо было бледным, глаза — широкими, почти человечными. Ни намёка на привычную театральную холодность. Ни тени контроля. Только настоящий страх. — Ты в порядке? Его голос дрогнул. Дрогнул… Я открыла рот, но смогла выдавить только: — Я не знаю… Горло горело, будто его сжимала петля. Я потрогала кожу — никакой верёвки, только влажный пот и учащённый пульс под пальцами. Итан потянулся ко мне. Его руки дрожали. — Сколько время? — прошептала я. Он потянулся к часам на тумбочке. — Четыре сорок утра. Его движения были резкими, неестественными — будто он торопился убедиться, что я всё ещё здесь. Я смотрела на него, и реальность медленно просачивалась обратно. Но что было реальным? Клетка? Кровь? Вероника? Или это? Итан провёл рукой по лицу, и в этот момент я увидела — он был другим. Не тем манипулятором, что играл в кукловода. Не тем нарциссом, для которого люди — лишь инструменты. Передо мной был испуганный человек. И это пугало ещё больше. — Ты кричала, — сказал он тихо. — Я думал… Он не договорил. Он боялся. И вдруг я поняла — ему не всё равно. Но это… Это же невозможно? Потому что если он может чувствовать… То, может быть, и клоун из моего кошмара — тоже реален? Я резко обхватила свои запястья — кожа была холодной и пустой. — Где мои часы? — голос прозвучал резче, чем я планировала. Часы Стива. Я точно не снимала их. Итан медленно улыбнулся — слишком сладко, слишком играючи. — Ты не помнишь? — Честно? — я притворно задумалась, — Не помню… — Они мешали наручникам, пришлось снять. Лежат в тумбочке, не волнуйся. Его пальцы лениво указали направление, но глаза сверлили меня, ловя каждую микро реакцию. — Хорошо… — я сделала вид, что это совершенно нормально. Потом, будто невзначай, добавила: — Мне их папа подарил. Они мне дороги. Ложь. Но нужная ложь. Его взгляд дёрнулся — почти незаметно. Всего на секунду. Но я увидела. Ревность? Раздражение? Он ненавидел, когда я говорила о других мужчинах. Даже если это был отец. — Так что случилось? — он внезапно сменил тему, пододвигаясь ближе. Кровать скрипнула под его весом. — Тебя начало трясти, ты была горячей, как уголь… — Не знаю… — я прикусила губу, изображая растерянность. — Мне снился сон. — Кошмар? — Да, вроде того… Детали уже и не вспомню. — я провела рукой по лицу, притворяясь, что пытаюсь собрать мысли. — Помню, что было что-то страшное. Но я помнила всё. Каждый звук. Каждый вопль Мэтта. Каждый визг Вероники. И этот смех… Но Итану я этого не скажу. Никогда. — Это просто сон, всё в порядке, — его рука потянулась ко мне, но я резко встала. — Прости… — я легонько отстранилась, — Мне нужно умыться. И воды попить. Его лицо мгновенно изменилось. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. — Ладно, — он фыркнул, обиженно откинувшись на подушки. — Я быстро! — Ага, — он театрально накрылся одеялом, демонстративно повернувшись спиной. — Я спать.       Я затаила дыхание, осторожно подбирая разбросанные по полу джинсы. Каждый шорох казался оглушительным в этой тишине. Толстовка пахла дымом и его одеколоном — сладковатым, с горьковатой ноткой, как будто он сам. Носки нашлись только один, второй пришлось выуживать из-под кровати, и от этого сердце забилось чаще: вдруг он услышит? Часы на запястье казались тяжёлыми, холодными. Я застегнула ремешок, ловя собственное отражение в стекле: бледное лицо, тени под глазами. Кроссовки скрипнули по полу, и я замерла, но он не шевельнулся. Дверь закрылась с тихим щелчком.       Лестница вниз казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался в висках, будто кто-то стучал в барабан. В фойе горел только один светильник, отбрасывая длинные тени на стены. Девушка за стойкой улыбнулась мне сквозь сон, и я прошептала: — Где тут можно купить воды?.. — «Walgreens» через дорогу, — она кивнула на стеклянные двери. — Круглосуточно. Улица встретила меня колючим ветром. Декабрь в Милуоки — это не снег, а ледяная крошка, впивающаяся в кожу. Я прижала куртку к груди и перебежала дорогу, под колёса редких машин.       Магазин был пуст, только кассир лениво листал журнал. Я схватила первое, что попалось: бутылку воды, кофе со льдом и маленький флакон с надписью «Stress Relief». На кассе пальцы дрожали, роняя монеты. — Всё в порядке? — кассир поднял бровь. — Да, — я судорожно улыбнулась. — Просто холодно. Лавочка перед отелем стояла под фонарём, освещающим крошечный сквер. Скамейка была ледяной, но я села, впиваясь пальцами в стакан. Кофе обжёг губы. Где-то вдали завыла сирена, и я вздрогнула, но это было просто так — город жил своей жизнью, не замечая меня. Я достала «шотт». Жидкость внутри была ярко-зелёной, как яд. — Всё в порядке, — повторила я про себя, глядя на тёмные окна нашего номера. Но это была ложь. Сердце до сих пор стучало как бешенное, а пальцы сжимали сигарету так крепко, что она грозила рассыпаться в пепел раньше времени. Я облокотилась на спинку, ощущая холод пота на спине — остаток того кошмара, что вырвал меня из сна. Картины из сновидения всё ещё плясали перед глазами: Логан с его ледяной ухмылкой, окровавленная голова Мэтти и смирившиеся глаза Вероники. Я достала пачку сигарет, зажигалку и свой второй телефон — тот, что тщательно скрывала от Итана. Дрожь в руках не унималась, пока я наливала шот. Этот травяной ад с витаминами, который должен был «успокаивать», на вкус напоминал прокисший лимон. Глотнула, скривилась, и тут же запила сладким латте — хоть что-то, чтобы перебить эту гадость. Сигаретный дым заполнил лёгкие, но даже его горьковатый вкус не мог заглушить ощущение пустоты. Включила телефон. Экран осветился: 5:03 am, 20 декабря 2017 года. 0°C, ощущается как –6. — Ощущается как… ничего, — хмыкнула я вслух. И это была правда. Ни холода, ни тепла, ни страха, ни облегчения. Просто… ничего. Как будто кто-то выключил все чувства, оставив только тяжёлое, глухое эхо в груди. Взгляд снова скользнул по дате. 20 декабря. — Вот блять… Сегодня день рождения Ви. Восемнадцать лет. Я судорожно открыла чат. «Была в сети 13 минут назад». Наверное, только легла спать после ночной тусовки. Неважно. Пальцы сами побежали по клавишам, выплёскивая всё, что копилось месяцами: «С ДР, солнце! Ты — самый яркий человек в моей жизни, и если бы не ты, я бы давно…» Пауза. Стерла. Написала заново: «18 лет! Ты теперь официально можешь покупать алкоголь… ну ладно, почти официально — осталось всего три года до законного права травить себя этой гадостью! Но кто мы такие, чтобы ждать? Шучу (или нет). Ви, ты — причина, по которой я ещё держусь в этом безумном мире. Помнишь, как ты вломилась ко мне в комнату с пиццей и крикнула: «Ри-Ри, хватит ныть, мы идём гулять»? Тогда ты буквально выдернула меня из самой жопной ямы моей жизни. Спасибо за это. И за все наши безумные ночи, за слезы от смеха, за твои дурацкие идеи вроде «давай прыгнем в фонтан» и «а что, если мы украдём этот знак «стоп»?. Пусть этот год принесёт тебе столько же адреналина, сколько мы с тобой уже успели пережить за эти полгода. Пусть полиция нас запомнит только за хорошее (ну или хотя бы не поймает). Пусть в твоей жизни будет больше вечеринок, чем пар, больше смеха, чем слёз, и больше нас двоих — потому что мы неразлучны, как сигареты и кофе после полуночи. Люблю тебя до луны и обратно… и ещё до ближайшего бара. Твоя Ри-Ри ❤️» Отправила. Заблокировала экран. Тишина. Не слышно даже машин — Милуоки спал, укутанный зимней мглой. Даже птицы, обычно щебетавшие под окнами в Чикаго, здесь молчали. Воздух был другим: густым, неподвижным, словно время застыло. Я затянулась сигаретой до фильтра, ощущая, как пепел падает на колени. Кофе остыл. Сон не вернётся — это я знала точно. Осталось только ждать рассвета. Шея продолжала болеть, будто меня душит невидимая леска. Я провела пальцами по коже — никаких следов. Самовнушение? Но боль была слишком реальной, слишком знакомой. Вторая сигарета. Горячий дым обжигал горло, но я не чувствовала ничего, кроме пустоты. Я пыталась вспомнить, что происходило вчера. Шампанское, которое предложил Логан. Слишком сладкое, с горьким послевкусием. Я не придала значения. Туалет. Мои ноги подкашиваются, мир плывёт. Логан держит меня за шею, его пальцы впиваются в кожу. «Ты же любишь это, да?» Его голос — шёпот паука, плетущего паутину. Я пытаюсь оттолкнуть его, но руки не слушаются. Провал. Затем — Итан. Его улыбка, довольная, хищная. «Ты прекрасна, когда теряешь контроль». Душ. Ледяная вода. Его руки на мне, будто я вещь. Он залезает ко мне, прижимает к кафелю. Я пытаюсь говорить, но слова растворяются в его поцелуях — мятных, холодных, как яд. Кровать. Металл наручников впивается в запястья. Его дыхание на шее: «Ты ведь сама этого хотела». Я дёргаюсь, туша сигарету. Хватит. Но память не стирается. Тело помнит. Боль ниже пупка — не фантомная. Она живая, как его следы под кожей. Итан научил меня сомневаться даже в себе. «Ты преувеличиваешь», — его любимая фраза. «Ты сама меня спровоцировала». — вторая, дежурная. Я сжимаю кулаки. Нет. Но голос в голове шепчет: «А может, он прав?» Я ненавижу этот шёпот. Ненавижу себя за то, что до сих пор ищу в его словах правду. Кофе уже остыл, оставив после себя только горечь — точь-в-точь как та самая правда, от которой я бегу. Рассвет где-то близко. Но для меня уже давно темно.       Я снова разблокирую телефон. 5:29. Вероника была в сети 39 минут назад. Неужели уже уснула? Так быстро? Это не похоже на неё. Обычно в такие ночи мы болтаем до утра, смеёмся над глупостями или делимся тем, что гложет. Но сегодня — тишина. Я пишу ей ещё одно сообщение. Потом ещё. И ещё. Затем набираю Мэтта. Пальцы дрожат, будто предупреждая: что-то не так. Он не отвечает, и я решаюсь на звонок. — Мэтт? Ты где? — мой голос звучит резко, как надтреснутая струна. — На работе, принцесса, я тут немного занят… — в трубке грохочут басы, звон бокалов, чужие голоса. — Прости… — я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. — Ты писал Ви? Когда ты в последний раз с ней общался? — Да не помню, вчера точно… — У неё же день рождения, Мэтти. — я стараюсь звучать спокойно, но внутри всё сжимается в комок. — Принцесса, я смогу только через полчаса. Не раньше. — Ладно… — выдыхаю я. — Удачи там. Будь осторожен. — Всегда осторожен. Гудки. Тишина. Я закуриваю третью сигарету подряд, но дым не приносит облегчения. Внутри будто затягивается узел — тугой, невыносимый. Что-то не так. Что-то неправильно. Мои мысли возвращаются к тому сну. К чёрной воде, к крику, который я не могла услышать, но чувствовала всем телом. Это не было просто сновидение. Это было предупреждение. Телефон снова в руках. Набираю Веронику — вызов отклонён. Ещё раз — то же самое. Может, она просто забыла зарядить? Может, у неё гости? Миллион оправданий крутится в голове, но ни одно не успокаивает. Потому что я знаю. Я знаю, когда что-то идёт не так. И сейчас всё идёт не так. 5:49. Я вновь звоню её. Три гудка. Каждый — как удар под рёбра. — Алло, Ария? Голос миссис Миллер. Тонкий, как паутина, и такой же хрупкий. Я выпрямляюсь, сигарета падает в снег с шипением. — Здравствуйте. Да, это Ария. Простите, что звоню так рано… просто… — Ария, милочка, это мама Вероники. Её слова плывут, будто сквозь вату. В трубке — тишина, прерываемая лёгким шумом, будто она сжимает телефон так же крепко, как я. — Здравствуйте, миссис Миллер. Простите, а где Вероника? Молчание. Слишком долгое. — Ария, мне… — её голос дрожит, ломается на середине. — Мне сложно об этом сказать… Лёд. Всё внутри превращается в лёд. — Что? О чём Вы? — мой собственный голос звучит чужим, далёким, будто это не я говорю, а кто-то другой. — Миссис Миллер? Я не… я не понимаю… — Ария… — она повторяет моё имя, и в нём уже нет вопроса. Только приговор. — Вероника мертва. Слово «мертва» повисает в воздухе. Оно не вписывается. Не может быть правдой. — Что? — я слышу, как задыхаюсь. — Нет. Нет, не может… — Ария, милая, я… я не знаю, как это сказать… Её голос распадается на части. Я сжимаю телефон так, что экран трещит под пальцами. — Как? — одно слово. Всё, что могу выжать из себя. — Вероника, она… это было самоубийство. Самоубийство. Нет. Нет, нет, нет. Телефон падает на колени. Мир вокруг не изменился: та же скамейка, тот же фонарь, тот же снег. Но теперь в нём нет Вероники. И больше не будет. Я поднимаюсь. Ноги не слушаются, но я заставляю их идти. Отель. Лифт. Дверь номера. Итан спит. Или притворяется. Я захожу в ванную, включаю воду. Ледяную. В зеркале — чужое лицо. Бледное. С пустыми глазами. Я бью кулаком в стекло. Оно трескается, но не разбивается. Как и я.