Декабрь\25\17 ПН

Я вышла из комнаты, потягиваясь, и сразу же наткнулась на отца. Он стоял в дверном проеме кухни, улыбаясь, с двумя кружками в руках. — С Рождеством, малышка, — сказал он мягко, протягивая одну из них мне. — Какао? Я кивнула, взяла кружку и проследовала за ним к столу. Аромат шоколада и ванили витал в воздухе, но я едва его чувствовала. Села, механически размешивая сахар ложкой, пока он не растворился полностью. Какао остывало, но я даже не думала о том, чтобы сделать глоток. — Как спалось? — спросил отец, наблюдая за мной. — Нормально, — ответила я, не отрывая взгляда от кружки. Он вздохнул, отложил свою ложку и склонился чуть ближе. — Ари… — начал он осторожно. — Я знаю, как ты любила её. Моё сердце сжалось. Я подняла на него пустой взгляд. — Пап… — Ты не виновата, — продолжил он, но я уже качала головой. — Я не уберегла её. Голос дрогнул, но слёз не было. Они давно закончились. Отец хотел что-то сказать, но я резко встала, отодвинув стул. — Мне нужно собраться. — Куда? — нахмурился он. — Встретиться с… друзьями. Я не стала уточнять, что «друзья» — это Итан. Один Итан. Отец, кажется, почуял неладное, но лишь кивнул.              В тот день, когда я вернулась в номер я не находила себе место. Боль окутывала меня словно дым, слёзы лились рекой и я не понимала, что мне делать. Я сидела на краю кровати в этом стерильном гостиничном номере, пальцы сжимали телефон так крепко, что суставы побелели. Мой мир вокруг меня рухнул в одно мгновение. Воздух вырывало из легких, сердце сжималось так, что я подумала — сейчас оно разорвется. Где-то вдали звенело, как будто кто-то бил в колокол прямо у меня в голове. — Не может быть… — шептала я, но голос срывался в хрип. Итан стоял напротив, прислонившись к стене, его лицо было каменным. Он смотрел на меня, но в его глазах не было ни капли сочувствия. Только холод. — Я же говорил тебе, что она конченая наркоманка, — произнес он ровным голосом, будто обсуждал погоду. Я подняла на него глаза, и что-то внутри меня затрещало. — Да как ты можешь?! — голос сорвался в крик. — Она умерла! Он лишь пожал плечами. — Разве я не прав? Она не употребляла? Не пила как не в себя? Разве не вела себя как распутная девка? Каждое его слово било по мне, как нож. Вероника… Она была моей подругой. Да, она ошибалась, да, она падала, но она пыталась. Она смеялась так заразительно, что весь мир вокруг казался светлее. Она обнимала так крепко, будто боялась, что я исчезну. А теперь её не было. — Не смей! — я вскочила на кровать, теперь возвышаясь над ним. Гнев пылал в груди, слезы жгли глаза. — Не смей говорить о ней! Ты её не знаешь! Итан не моргнул. Его губы искривились в усмешке. — А ты знаешь? — голос его был тихим, но каждое слово резало, как лезвие. — Она поступила как идиотка. Суициднулась и скинула все проблемы на семью. Так поступают лишь слабаки. В голове трещало. — Заткнись! Я не помню, как моя рука взлетела. Звук пощечины прозвучал оглушительно громко в тишине номера. Тишина. Потом — взрыв. Его глаза вспыхнули яростью, лицо исказилось. Я даже не успела отпрянуть — его ладонь врезалась в мою щеку с такой силой, что я отлетела на кровать. Боль разлилась горячей волной, слезы брызнули сами собой. — Что ещё должно произойти, чтобы ты услышала меня?! — его голос гремел, как гром. — Эти люди тебе никто! Я сжалась в комок, сердце бешено колотилось. Он ударил меня. Не просто схватил за руку, не просто прижал к стене — ударил. По лицу. В голове пронеслось: Это уже не шутки. Это не «просто так». Это по-настоящему. Я всегда находила оправдания. «Он просто вспыльчивый», «Он не хотел», «Я сама виновата». Но сейчас… сейчас всё было иначе. — Мне нужно домой, — прошептала я, голос дрожал. — Нет! — он резко наклонился ко мне, и я инстинктивно отпрянула. — Ты никуда не поедешь без меня, поняла? Его рука снова взметнулась вверх, и я зажмурилась, готовясь к новому удару. Но он остановился в сантиметре от моего лица. — Ты сейчас успокоишься, накрасишься и наденешь своё лучшее платье. И мы поедем по делам. — Я хочу домой, Итан… — Заткнись! — он рявкнул так, что я вздрогнула. — И слушай, что я тебе говорю. Завтра утром мы поедем обратно в Чикаго. Ты, так и быть, сходишь на похороны к своей шлюхе. Но потом… — он наклонился ближе, его дыхание обожгло кожу. — Чтобы я не слышал ничего про эту твою компанию! Поняла меня? Я кивнула. Не потому что согласилась. А потому что боялась, что если скажу «нет», он не остановится. Он выпрямился, удовлетворённый, и ушёл в ванную, хлопнув дверью. Я осталась сидеть на кровати, щека горела, в горле стоял ком. В зеркале напротив отражалась девушка с красными глазами и синяком, который уже начинал проступать. «Как я дошла до этого?» Вероника умерла. Итан ударил меня. И мир больше не казался прежним. — Ты уверена, что хочешь идти? — отец выдернул меня из раздумий, — Может, останешься дома? Мы могли бы… — Нет. Это прозвучало резче, чем я планировала. Я видела, как отец напрягся — его пальцы сжали край кухонного стола, будто он пытался удержать равновесие. Но он ничего не добавил. Просто смотрел, как я ухожу, как захлопываю дверь своей комнаты, словно это крепостные ворота, а не тонкий кусок дерева между нами. Итан ждёт. Это сообщение горело на экране телефона, как уголь: «14:00, буду возле дома. Надень зелёное платье». Без «пожалуйста», без «если хочешь». Он знал, что я приду. Всегда знал. Я прижала ладони к вискам. Голова гудела — не от мыслей, а от их отсутствия. Пустота. Как после взрыва, когда сначала тишина, а потом — звон, пронизывающий всё. — Солнышко? — отец постучал. Голос мягкий, но в нём таилась трещина. Он боялся. Боялся меня. — Прости, пап… — я не открыла дверь. Говорила в щель между косяком и полом, будто могла спрятаться в этом промежутке. — Мне не хочется… — Милая, я понимаю, что ты чувствуешь, но нужно жить дальше. Хотя бы попробуй. Жить. Словно я не пыталась. Словно каждый вдох последних дней не был похож на глоток воды с песком. — Ты не понимаешь… — прошептала я и отступила от двери. Тишина. Потом — его шаги, удаляющиеся по коридору. Мне больно. Больно от того, как я с ним поступаю. Больно от того, что он прав. Но внутри — океан. Океан, который тянет меня на дно, где нет воздуха, только обломки: Ви. Её смех, который теперь только в записях. Её комната, застывшая во времени, как музейный экспонат. Её похороны, где я стояла, сжав кулаки, потому что если разожму — развалюсь на части. Я упала на кровать, вцепившись в подушку. Не плакала. Слёзы кончились. Теперь только сухие, надрывные спазмы, как будто тело пыталось вытолкнуть из себя что-то чужое. Телефон вибрировал. Итан.

«Уже собираешься?»

Я закрыла глаза. Он уверен, что я снова буду его игрушкой. Его собачкой на поводке. Потому что так было всегда: он дёргает — я подбегаю. Он говорит «сидеть» — я замираю. Но сегодня у меня другой план. Я встала, подошла к зеркалу. Отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами — уставилось на меня с немым вопросом. — Ладно, Ви, — прошептала я. — Пора заканчивать. Но закончить не получалось. Ничего не получалось. Я рухнула на кровать и включила музыку — плей-листы Вероники. Знакомые мелодии заполнили комнату, будто призраки, и каждый аккорд впивался в кожу, как иголка. Мои пальцы сжали розовый конверт, её последнее письмо. Он был лёгким, почти невесомым, но в моих руках казался тяжёлым, как камень. Я переворачивала его, гладила шершавую бумагу, вдыхала слабый запах её духов — ваниль и что-то ещё, что всегда напоминало мне о лете. Но открыть его я не могла. Страх. Страх, что, прочитав эти строки, я окончательно пойму: её больше нет. Что это не шутка, не ошибка, не дурной сон. Что я больше не услышу её смех, не увижу, как она корчит рожицы, когда я рассказываю что-то глупое. Что её корявые буковки, которые она так старательно выводила, — это всё, что осталось. Глаза снова наполнились слезами. Я сжала конверт так сильно, что бумага смялась. — Чёрт… — вырвалось у меня шёпотом. Комната вдруг стала чужой. Стены, которые раньше казались уютными, теперь давили. Постеры, книги, гитара — всё это было не моим. Будто кто-то выключил свет, и мир потерял краски. Даже воздух стал густым, тяжёлым, как сироп. Я закрыла глаза, но её лицо всё равно стояло передо мной. Вероника. Моя Ви. Та, которая всегда знала, что сказать. Та, которая тянула меня за собой даже тогда, когда я сама не верила, что могу идти. А теперь её не было. И я осталась одна. Музыка играла, но звуки стали глухими, будто доносились из-за толстой стены. Я уткнулась лицом в подушку, сжав конверт в кулаке. — Прости… — прошептала я в пустоту. Но ответа не было. Только тишина. И через несколько минут я уснула — не от усталости, а от боли, которая, наконец, пересилила меня.       Меня разбудил резкий звук будильника — 12:24. Цифры светились на экране назойливо, будто напоминая, что время не остановилось, даже если мне хотелось, чтобы всё замерло. Я медленно поднялась с кровати, тело будто налилось свинцом, каждое движение давалось через силу. Вода из-под крана была ледяной, но я даже не вздрогнула — просто смотрела в зеркало на своё отражение: бледное, с пустым взглядом. Маска. Я наносила тональный крем, румяна, тушь — слой за слоем, стараясь скрыть следы бессонницы. Но глаза выдали бы меня сразу, если бы кто-то пригляделся. Одежда — чёрное худи, огромное, как доспехи, и джинсы. Капюшон натянула так, чтобы прятаться в его тени.       Гостиная встретила меня приглушённым голосом диктора из телевизора. Отец сидел на диване, обхватив голову руками — редкая картина. Он редко смотрел телевизор, ещё реже — с таким выражением лица, будто пытался разобрать что-то в шумах экрана. — Пап, я пошла. Он резко обернулся, глаза — голубые, как всегда, но сегодня в них читалась тревога. — С тобой всё хорошо? Голос дрогнул. Он знал. Не всё, но чувствовал — что-то не так. Я пожала плечами, стараясь, чтобы жест выглядел небрежным. — Если можно так сказать. — Ария… — И да… — перебила я, не глядя на него. — Я сегодня не вернусь. Тишина. Потом — резкий скрип дивана, когда он вскочил. — Что? А где ты будешь ночевать? — Неважно, пап… — я уже повернулась к двери, сжимая ключи в кармане так, что металл впивался в ладонь. — Ария! Его голос прозвучал резко, почти отчаянно. Я остановилась, но не обернулась. — Я буду в безопасности. Дверь захлопнулась за мной, оставив его вопросы в четырёх стенах.       Я шагала по улице, подставляя лицо ледяному ветру. Он выл в ушах, выдувая последние мысли, но не мог заглушить голос в голове: Ты снова сбегаешь. Как тогда. Как всегда. Бетон под ногами казался чужим, хотя я знала каждый трещинку на этом тротуаре. Всё было знакомым — фонарный столб с граффити, разбитая скамейка, запах хот-догов из ларька за уклом. Но сегодня мир выглядел плоской декорацией, как будто кто-то выключил объем и оставил только контуры. Ты сбежала от матери. От Дэвида. От Логана. А теперь — от него. От единственного человека, который… Я резко дернула головой, будто могла стряхнуть эти мысли. Капюшон соскользнул, и ветер тут же запутал пальцы в моих волосах. Не поправляла. Пусть боль от вырывающихся прядей будет наказанием. Может, дело действительно во мне? — шепотом спросила я у темнеющего неба. Капли снега, только начавшие падать, не ответили. Они просто растворялись на щеках, смешиваясь с тем, что я не хотела признавать, слезами. Я ускорила шаг, но мысли настигали быстрее: Ты не умеешь жить спокойно. Тебе нужен этот хаос, эти драмы, этот обман. Иначе ты не чувствуешь себя живой. Рука сама потянулась к карману, где всегда лежала заветная таблетка. Пусто. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Черт! — вырвалось громче, чем я планировала. Прохожий в костюме бросил настороженный взгляд и ускорился. Он волновался. Ты видела его глаза. Ты просто… ушла. Я закрыла лицо руками, вдыхая запах мокрой клеёнки от рукавов куртки. Где-то вдали гудел город, но здесь, в этом переулке, было тихо. Как в гробу. — Я не хочу так, — прошептала я. Но правда ли это? Или это просто ещё одна ложь, которую я говорю себе? Телефон в кармане снова завибрировал. Отец. Я не стала смотреть, просто выключила звук. Через минуту — снова. Потом ещё раз.       Я специально вышла через лестничный вход дома, чтобы убедиться — да, он здесь. Итан. Стоял, прислонившись к своей черной audi, руки в карманах дорогого пальто, дыхание превращалось в белый пар на морозном воздухе. Рождественский день, а он уже здесь, как сторож, как тень, от которой мне не скрыться. Я сглотнула ком, медленно пошла в его сторону. Он заметил меня сразу. Глаза — холодные, как лед, скользнули по моему огромному худи, по растрепанным волосам, по лицу без макияжа. Его губы сжались в тонкую линию. — Ты меня разочаровываешь, — сказал он тихо, но так, будто эти слова должны были меня сломать. О, я так мечтала увидеть его недовольное лицо. Я подошла ближе, но остановилась в шаге от него, держа дистанцию. — Куда ты собралась в таком виде? — его голос был резким, как удар хлыста. — Я же говорил надеть платье! — Я никуда не поеду с тобой, — ответила я четко, глядя ему прямо в глаза. Он замер на секунду, будто не поверил своим ушам. Потом рассмеялся — коротко, без тепла. — Не неси ерунду, Ария! — рявкнул он, шагнув ко мне. Я тут же отпрянула назад. — Нет. Мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. Я уже знала, что будет, если он подойдет ближе. Если я позволю ему коснуться меня, сказать те слова, посмотреть тем взглядом. Я не дрогнула. Итан нахмурился. Его пальцы сжались, будто он представлял, как сжимает мою руку, тащит меня в машину силой. — У меня нет времени вновь нянчиться с тобой, — сквозь зубы произнес он, открывая дверцу. — Садись в машину. Переоденешься по пути. — Нет! — я почти крикнула. Ветер подхватил мой голос, разнес его по пустой улице. Нас окружали огни рождественских гирлянд, смех где-то вдалеке, но здесь, между нами, была только зима. — Я не сяду в машину и не поеду с тобой на эти грёбаные аристократические мероприятия! Его лицо исказилось. Глаза вспыхнули — не гневом, нет. Раздражением. Как будто я была непослушной собакой, которая вдруг осмелилась зарычать. — И что ты предлагаешь? — он смотрел на меня так, словно я должна ему миллионы. Я выпрямилась. — Я предлагаю тебе уехать. Без меня. Тишина. Потом он медленно улыбнулся. Нехорошо. — Ты действительно так думаешь, что можешь просто отказаться? — его голос стал мягким, почти ласковым. Опасным. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но не от мороза. — Да, — прошептала я. Он шагнул ближе. На этот раз я не отступила. — Ошибаешься, — тихо сказал он. И протянул руку, чтобы взять меня за подбородок. Я уклонилась. — Не трогай меня. Его рука замерла в воздухе. Глаза потемнели. — Ты пожалеешь об этом, — произнес он так спокойно, что стало страшно. — Итан, я никуда не поеду с тобой. — Ария! — его голос грянул, как выстрел. — Итан, я… — голос дрогнул, но я собрала волю в кулак. Холодный рождественский воздух обжигал легкие. — Я думаю, нам не стоит быть вместе. Его брови резко поднялись, будто кто-то дернул за невидимые ниточки. — Что? — голос стал выше, резче. Он сделал шаг ко мне, и я почувствовала запах его дорогого парфюма — тот самый, который раньше заставлял мое сердце биться чаще. Теперь он вызывал только тошноту. — Расстаться? — он произнес это слово с такой интонацией, будто я предложила прыгнуть с моста. Его пальцы сжались в кулаки, ноздри раздулись. Я видела, как трещина прошла по его идеальному фасаду. Это был крах нарциссического эго в реальном времени. — Да, Итан. — мой голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Я не хочу больше быть твоей девушкой. Не хочу строить с тобой отношения. Я не хочу больше видеть тебя, Итан! — каждое слово падало между нами, как ледяная глыба. Его лицо исказилось. Сначала недоумение, потом презрение. — Ты несерьезно. Ты даже не понимаешь, что теряешь. — он засмеялся, но в глазах не было веселья — только холодный расчет. — Без меня ты ничто. Я почувствовала, как знакомый страх сжимает горло. Но в этот раз я не проглотила его. — Итан, я не люблю тебя. Его реакция была предсказуема, как по учебнику психологии. Сначала отрицание — он покачал головой, улыбнулся снисходительно: — Ты просто устала, малышка. Давай сядем в машину, обсудим… Когда я сделала шаг назад, его лицо изменилось. Глаза сузились, губы подрагивали. — Как ты смеешь?! После всего, что я для тебя сделал! — он бросился ко мне, схватил за руку. Его пальцы впились в мое запястье больно, но я не вскрикнула. Я вырвалась, отпрыгнула на шаг. — Не трогай меня! Внезапно его выражение снова переменилось. Глаза стали влажными, голос дрогнул: — Ты разрушаешь нашу любовь! Я изменюсь, дай мне еще шанс… — он протянул руку, будто умоляя. Этот внезапный поворот заставил мое сердце сжаться. Старая часть меня хотела поверить, простить, вернуться. Но я видела подмену — за его «искренностью» скрывался все тот же расчет. — Нет, Итан. — я отступила ещё дальше, чувствуя, как снег хрустит под ботинками. — Это конец. Его лицо исказилось от ярости. — Ты пожалеешь об этом! Ты думаешь, кто-то еще захочет такую дрянь? Ты никому не нужна! Слюна брызнула из его рта. В этот момент я почувствовала странное облегчение. Впервые за все время он показал свое истинное лицо — без масок, без манипуляций. Просто злой, маленький человек, потерявший контроль. Я шла по снегу, чувствуя, как холодный ветер бьет в лицо, но внутри меня горело. Горело от злости, от страха, от той дрожи, что не отпускала уже несколько минут. — Ария! Его голос прозвучал сзади, но я не обернулась. — Ты слышишь меня?! Я сжала кулаки, ускорила шаг. — Я изменюсь! Дай мне шанс! Его голос дрогнул, стал мягче, почти умоляющим. Я знала этот прием. Он уже использовал его раньше — после того, как впервые ударил меня. Тогда я поверила. Тогда я осталась. Но не сейчас. — Нет, Итан. Я не остановилась, не замедлилась. — Ты пожалеешь! — его тон снова изменился, стал жестким, злым. — Ты никому не нужна! Слова вонзились в спину, как нож. Но я не остановилась. Я боялась обернуться. Боялась увидеть его лицо — то самое, которое еще минуту назад было «уязвимым», а теперь снова искажено злобой. Боялась, что он догонит меня, схватит за руку, заставит вернуться. Может, я ошиблась? Мысль проскользнула, как змея. Может, мне не стоило бросать его? Но тут же всплыли другие воспоминания. Его рука, врезающаяся мне в щеку. Его смех, когда я плакала. Его слова: «Ты сама виновата». Нет. Я больше не хочу терпеть это. Я дошла до станции, сердце колотилось так сильно, что казалось, вырвется из груди. Поезд уже подходил. Я шагнула внутрь, двери закрылись за мной. Только тогда я осмелилась взглянуть в окно. Он стоял на платформе. Смотрел на меня. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. В глазах — не любовь, не боль. Ярость. Чистая, неконтролируемая ярость. Поезд тронулся. Его фигура стала меньше, потом исчезла из виду. Я опустилась на сиденье, дрожащими руками достала телефон. Одно новое сообщение.

Итан:

"Ты вернешься."

Я удалила его. И впервые за долгое время вдохнула полной грудью.       Я не помнила, как бежала по улицам, как снег хрустел под ногами, как ветер вырывал из груди рыдания. Не помнила, как поднялась по лестнице, как дрожащими руками вставила ключ в замок — тот самый, который Мэтти дал мне со словами: «Мой дом — твой дом». Дверь распахнулась. Тепло, запах кофе и чего-то домашнего — печенья или свечей. — Мэтти… Голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он сидел на диване, в растянутом свитере, с гитарой в руках. Увидев меня, мгновенно отставил её в сторону. — Ари? — Я хочу забыться… — я бросилась к нему, слёзы текли ручьями, оставляя солёные дорожки на щеках. — Хочу потеряться… Его руки крепко обхватили меня, прижали к груди. Я чувствовала его дыхание, ровное и спокойное, его пальцы, осторожно гладившие мою спину. — Что случилось? — голос тихий, без осуждения. — Я… я… — слова путались, горло сжималось. — Я бросила Итана. Мэтт не сказал: «Наконец-то» или «Я же предупреждал». Он просто держал меня, пока я дрожала, как лист на ветру. — Принцесса… — он аккуратно отстранился, большие ладони легли мне на щёки, стирая слёзы. — Почему же ты тогда плачешь? — Я не знаю… — всхлипнула я. — Мне обидно… обидно… Обидно на себя. На него. На всю эту ложь, в которую я так долго верила. — Ну всё, всё… — он снова притянул меня к себе, губы коснулись макушки. — Всё хорошо. Я рядом. Я закрыла глаза, вдыхая его запах — табак, вафли, что-то тёплое и родное. — Спасибо, Мэтти… Он откинулся на спинку дивана, всё ещё держа меня за руку. — Что хочешь? Голос был мягким, но в глазах читалось понимание. Он знал. Знает меня лучше, чем я сама. Я опустила взгляд. — Что-то, что поможет мне приглушить все эти ебаные мысли… эту боль на душе… Тишина. Потом лёгкий вздох. — Тогда у меня точно есть лекарство. Он потянулся к тумбочке, достал небольшую коробочку. Внутри — аккуратно скрученный косячок. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри борются два желания: забыться и… наконец, остаться. — Ты уверена? — спросил он, задерживая взгляд на мне. Я медленно кивнула. — Да. Он поджёг, сделал затяжку, потом протянул мне. — Тогда давай по-тихому. Без передозов, ладно? Я взяла, пальцы слегка дрожали. Первая затяжка обожгла лёгкие, вторая — разлилась теплом по телу. Мэтт наблюдал за мной, потом осторожно забрал косяк. — Хватит. — Но я ещё не… — Хватит, — повторил он твёрдо. — Я не хочу, чтобы ты убегала в это снова. Я хотела возразить, но вдруг поняла — он прав. Я не хотела забыться. Я хотела жить. И тогда я просто прижалась к нему, слушая, как бьётся его сердце. А он гладил мои волосы и молчал. И этого было достаточно.       Травка делала своё дело — тело стало мягким, как вата, мысли перестали метаться, будто кто-то наконец выключил шум в моей голове. Мы лежали с Мэттом на диване в тишине, его рука медленно гладила мои волосы, а я слушала, как его сердце стучит ровно и спокойно. Потом заурчал живот. — Опа, — Мэтт хмыкнул, — сигнал получен. — Хот-доги? — спросила я, приподнимаясь. — Остренькие, с халапеньо, — он уже вставал, потягиваясь. — Как ты любишь. Мы двинулись на кухню, будто отработанная команда. Мэтт достал сосиски, я — булки. Он включил плиту, я — нарезала овощи. Без слов, без суеты, просто два человека, которые знают движения друг друга наизусть. Из радио лилась рождественская песня — «Last Christmas». Тёплый голос Джорджа Майкла заполнял кухню, смешиваясь с ароматом жареных сосисок и сладковатым дымком, витающим в воздухе. — Last Christmas, I gave you my heart… — затянул Мэтт, нарочито фальшивя и размахивая вилкой, как микрофоном. Его голос, обычно глубокий и приятный, сейчас намеренно скрипел, будто старый патефон. Я фыркнула, но не удержалась и подхватила, вскинув соусницу с горчицей вместо воображаемого микрофона: — But the very next day, you gave it away! Мы орали хором, смеясь так, что у меня свело живот. Мэтт, не переставая петь, ловко перевернул сосиски на сковороде — они зашипели, выпуская ароматный пар. Я тем временем размазывала горчицу по булкам с таким энтузиазмом, что желтая полоса растянулась от края до края. — Ты решила хот-доги или картину маслом создать? — скривился он, тыкая вилкой в моё «произведение». — Это же не фреска в Сикстинской капелле, Ари. — Зато вкусно! — я торжествующе откусила кусок, горчица тут же полезла к носу. — Ой. Мэтт рассмеялся, доставая салфетку: — Ну хоть лицо теперь веселее. Мы снова запели, на этот раз уже без клоунады — голоса сливались, чистые и звонкие. Мэтт басил, подчеркивая низкие ноты, а я выводила высокие, слегка покачиваясь в такт. Дымок от травки вился вокруг, делая всё мягче, теплее, будто мир наконец-то сжалился и дал нам передышку. — Помнишь, как Бри ненавидела эту песню? — вдруг сказал он, аккуратно выкладывая сосиски на хлеб. — Потому что её бывший посвятил её ей. Идиот, — я закатила глаза, но улыбка не сошла с лица. — Зато она потом месяц слушала «All I Want for Christmas» на повторе, чтобы «заместить негатив». Мэтт фыркнул: — Она бы и сейчас нас придушила за такой репертуар. Тень промелькнула в его глазах — быстрая, но я заметила. Мы оба замолчали, но ненадолго. Потому что Бри оставила отпечаток на наших жизнях. — Ладно, — Мэтт встряхнул головой, словно отгоняя мысли, и протянул мне тарелку. — Держи, Пикассо. Только не убей горчицей нас обоих. Я приняла тарелку с преувеличенным благоговением: — Шеф, это шедевр. — Шедевр — это моя способность терпеть твою готовку, — он зевнул, потягиваясь. — Эх, надо было ещё сыра купить… — Зато есть чипсы! — я швырнула в него упаковкой. Он поймал её одной рукой, не проронив ни крошки. — Ловко, — оценила я. — Профессионал, — он щёлкнул пальцами и надкусил чипс с важным видом. — Таак-с-с… — я быстро достала перчик халапеньё и обсыпала им два хот-догга. — Ты серьёзно? Это же оружие массового поражения. — фыркнул Мэтт. — Трус, — я сунула ему готовый хот-дог. — Ешь и не ной. Он укусил, глаза тут же полезли на лоб, но проглотил с гордым видом. — Всё для принцессы. Мы вылезли на пожарную лестницу, закутанные в один плед, с тарелками дымящихся хот-догов и бутылкой колы, которая уже начала замерзать на вечернем морозе. Чикаго встретил нас мягким светом рождественских огней — в окнах напротив мерцали разноцветные гирлянды, на улице смеялись дети, кидаясь снежками, а из приоткрытых дверей кафе доносился смех и запах глинтвейна. Я прижалась к Мэтту плечом, стараясь не уронить еду. Откусила — и острота горчицы тут же разлилась по рту, заставив меня фыркнуть. — Ви любила Рождество, — неожиданно вырвалось у меня. — Я помню, — Мэтт кивнул, пережевывая. В его голосе было тихое понимание. Я смотрела на улицу, где парочка подростков пыталась слепить снеговика, а их собака радостно крушила все старания. Где-то вдалеке горела огромная ёлка, украшенная золотыми шарами. — А ведь мы хотели собраться втроём, — прошептала я. — Смотреть фильмы всю ночь напролёт, пить твои коктейли и веселиться… Голос дрогнул. Я не могла поверить, что всё вышло вот так. Что теперь вместо трёх смеющихся голосов — только два, и один из них звучит слишком тихо. — Ари… — Мэтт накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были холодными, но крепко сжимали мои, будто пытаясь передать то, что не скажешь словами. — Она бы нас прибила за такую тоску, — я фальшиво хмыкнула, вытирая щёку тыльной стороной руки. — Зато похвалила бы за хот-доги, — он ткнул вилкой в свою тарелку. — Ну, ладно, не похвалила бы. Но хотя бы съела. Я рассмеялась, и вдруг стало легче. Потому что Вероника — никогда не терпела нытья. Она бы уже заставила нас танцевать на этом узком балконе, рискуя свалиться в сугроб. — Она была… особенной, — сказал Мэтт, глядя куда-то вдаль, где огни города сливались с тёмным небом. — Таких, как она, больше нет. Я кивнула, сжимая бутылку колы так, что лёд внутри заскрипел: Мы замолчали, но это молчание было уже другим — тёплым, как плед вокруг плеч. Где-то внизу зазвонили колокольчики, и пара прохожих запела «Jingle Bells», сбиваясь на ходу. — Она навсегда останется с нами, — тихо сказал Мэтт. — В таких огоньках. В таких дурацких моментах. Я прислонилась к нему, чувствуя, как холодный металл лестницы пробирает даже через плед. Но внутри было тепло. — Значит, в следующем году ставим ёлку до потолка? — спросила я. — И запасаемся огнетушителем, — он звякнул своей бутылкой о мою. Над Делавэр-Плейс взлетели снежинки — лёгкие, как воспоминания. А где-то там, между звёзд и гирлянд, мне почудился знакомый смех. — Ты прочитал письмо? — спросила я, затягиваясь сигаретой. Дым вырывался из губ клубами, растворяясь в морозном воздухе. — Нет. Не решился, — Мэтт резко вдохнул, и кончик его сигареты вспыхнул ярче. В оранжевом свете его лицо казалось резче — скулы, тень от ресниц. — Я тоже… — мой голос дрогнул. Я зажмурилась, чувствуя, как пальцы холодеют не только от мороза. — Боюсь. — Может, позже, — он кивнул, но в его тоне не было уверенности. Мы курили молча, слушая, как где-то внизу дети визжат от восторга, катаясь с горки. Так нормально. Так по-рождественски. А у нас в руках — последнее письмо от Вероники, которое мы оба боимся открыть. — Ари, — Мэтт вдруг повернулся ко мне, и его голос стал твёрже. — Только не пугайся, хорошо? После таких слов во рту сразу пересохло. Я насторожилась, сжимая сигарету так, что пепел осыпался на колени. — Что? О чём ты, Мэтт? — мой взгляд забегал по его лицу, ища подвох. Он потянулся за новой сигаретой, хотя предыдущая ещё не допилась. — Я просто хочу, чтобы ты знала кое-что. На всякий случай. — На всякий… — я резко выпрямилась. — Ты меня пугаешь. Мэтт провёл рукой по лицу, будто стирая усталость. Потом начал говорить быстро, чётко, как будто репетировал это в голове: — В моей тумбочке, под стопкой футболок, лежит конверт с документами. Там всё — от паспорта до медицинской страховки. Ключи от сейфа в банке — под третьей доской слева у порога. Пин-код — твоя дата рождения. Я почувствовала, как лёд заползает под кожу. — Мэтт, стоп, — я схватила его за рукав. — Ты говоришь так, будто… — Оружие в коробке из-под обуви под кроватью. Заряжено. Сейф с деньгами — за зеркалом в ванной. Товар… — он замолчал, глядя куда-то за моё плечо. — Его лучше не трогать. Но если что — он в вентиляции. Я вскочила, и плед соскользнул на решетку. — Что за бред?! — голос сорвался на визг. — Ты что, собираешься… — Нет, — он резко встал, и его тень накрыла меня. — Я просто… — Просто что?! Мэтт вдруг схватил меня за плечи. Его пальцы впились в кожу почти болезненно. — Я не хочу, чтобы ты осталась без информации. Если вдруг… если меня не станет. В глазах потемнело. Я слышала, как где-то далеко смеётся ребёнок, как скрипит снег под ногами прохожих. Всё такое живое. А он… — Ты идиот! — я ударила его кулаком в грудь. — Ты грёбаный идиот, Мэттью Пирсон! Он даже не отшатнулся. Просто стоял, принимая каждый удар, пока я не расплакалась и не обмякла у него на груди. — Прости, — он обнял меня, и его голос наконец дал трещину. — Я не хотел пугать. Просто… после Ви… Я поняла. Поняла его страх, его вину. Мы оба думали одно и то же: «Мы не уберегли её. Кто следующий?» — Ладно, — я вытерла лицо рукавом. — Но если ты ещё раз заикнёшься о «на всякий случай», я сама пристрелю тебя. Твоим же стволом. Мэтт рассмеялся — хрипло, но искренне. — Договорились. Мы подняли плед, снова уселись на ступеньки. Сигареты давно потухли, но мы всё равно держали их в пальцах, как якоря. — Всё же прочитаем письмо? — спросил он через паузу. — Да. Но для этого мне нужно что-то крепче колы и сильнее травы. — Согласен, — согласился Мэтт. Над нами тихо падал снег, и огни Чикаго мерцали, как далёкие звёзды. Живые. Тёплые. Настоящие.       Гостиная встретила нас теплом и мерцанием экрана — Маколей Калкин снова орал в телевизоре, убегая от грабителей. «Один дома». В сотый раз. Я плюхнулась на диван, вытянув ноги на кофейный столик. — Опять этот сопляк, — буркнул Мэтт, падая рядом. Его пальцы уже лихорадочно копошились в пенале, доставая заветную таблетку. — Как будто других фильмов не существует. Я потянулась к бутылке «Хосе Куэрво», ловко перехватывая её пальцами ног. — Традиция же, — фыркнула я, зубами откручивая крышку. Пластик хрустнул, запах агавы ударил в нос. Мэтт тем временем превращал таблетку в мелкую пудру лезвием кредитной карты. Его движения были отточены до автоматизма — лёгкий нажим, чёткие линии, идеальные дорожки. Стеклянный поднос блестел под светом гирлянд. — Ну что? Леди вперёд… — он протянул мне свёрнутую купюру с ироничным поклоном. Я фыркнула, но наклонилась. Первый вдох — и мир взорвался льдом. Ноздри будто вывернуло наизнанку, мороз пронзил пазухи, дойдя до самых лобных долей. Я зажмурилась, чувствуя, как слёзы выталкиваются наружу. — Ух… — выдохнула я, шмыгая носом. — Как в первый раз. Мэтт только усмехнулся и повторил ритуал. Его лицо исказила гримаса, когда лёд добрался до мозга. — Вот дерьмо, — прохрипел он, тряся головой. — Надо было брать меньше. Я уже наливала текилу, обмакивая край стопки в соль. Лайм пах резко, кисло, обещая спасение от горечи. Мы чокнулись без тоста — просто стук стекла о стекло. — За… — начала я, но Мэтт перебил: — Просто пей. Горло обожгло, живот сжался в огненный комок. Я впилась зубами в лайм, и кислота смешалась с солью, создавая странную гармонию. Мир на секунду поплыл, затем резко вернулся в фокус — ярче, громче, острее. На экране Кевин мастерил ловушки. Я вдруг осознала абсурдность момента — двое рано повзрослевших людей, сидящих перед детским фильмом с кокаином в носу и текилой в крови. Вероника бы ржала до слёз. — Она бы назвала нас дураками, — сказала я вслух. Мэтт хмыкнул, наливая второй раунд: — А потом присоединилась бы. Мы снова выпили. На этот раз жжение было мягче, теплее. Наркотик делал своё дело — тревога отступала, оставляя лёгкое онемение где-то за грудной клеткой. Я растянулась на диване, чувствуя, как подушка принимает форму головы. — Мы же прочитаем их, да? — спросила я, уставившись в потолок. Мои зрачки были огромными, чёрными. — Да, — он потянулся за сигаретами. — Надо… Он кивнул, доставая зажигалку. Пламя осветило его лицо — тени под глазами, лёгкую щетину, шрам над бровью. Таким я запомню этот вечер — живым, настоящим, неровно дышащим. Пламя дрогнуло, когда я поднесла его к сигарете. В этот момент мир будто замедлился — даже смех Кевина Маколея из телевизора растянулся в странную, тягучую ноту. — Ну что, готов? — спросила я, крутя в пальцах розовый конверт. Бумага была слегка помята по краям, я слишком часто брала его в руки, но так и не решалась вскрыть. Мэтт сидел напротив, сгорбившись, его конверт лежал на коленях. Он провел по нему ладонью, словно разглаживая невидимые морщины. — Кажется, да, — голос его был тихим, но твёрдым. Мы одновременно вскрыли конверты. Бумага шуршала неестественно громко. Я почувствовала, как под подушечками пальцев скользит гладкий лист А4, сложенный вчетверо. И тогда до меня донесся запах. Сладкий. Совсем слабый, но узнаваемый — карамель и что-то ещё, что я не могла определить. Ви всегда пахла конфетами. Даже в самые мрачные дни, даже когда мы сидели на крыше её дома, курили и смотрели на звёзды, от неё веяло чем-то тёплым, сахарным. Как будто она носила с собой кусочек детства, которое мы все давно потеряли. Я невольно улыбнулась. То ли от грусти, то ли от тоски. Рядом Мэтт замер. Его лицо, обычно такое оживлённое, сейчас было каменным. Глаза быстро бегали по строчкам, брови слегка сдвинулись. Он даже перестал дышать на секунду — я заметила, как его грудная клетка застыла. Я развернула своё письмо. И тут мои руки задрожали. Сначала едва заметно — просто лёгкая дрожь в кончиках пальцев. Но чем дольше я смотрела на знакомый почерк Ви, тем сильнее становился этот тремор. Буквы плясали перед глазами, строки расплывались. «Привет, Ри-ри.» — начиналось письмо. И всё. Этого было достаточно, чтобы в горле встал ком. Я услышала, как Мэтт резко выдохнул. Он откинулся на спинку дивана, зажмурился, сжал письмо так, что бумага смялась. — Чёрт… — прошептал он. Я не спрашивала, что там. Потому что в этот момент читала свои строки, и мир вокруг перестал существовать. Телевизор бубнил что-то про рождественское чудо. Где-то за окном кричали дети. А здесь, в этой комнате, было только двое людей и два письма от того, кто больше никогда не засмеётся, не обнимет, не скажет: «Эй, идиоты, хватит грустить!» Я прикусила губу. И начала читать. «Привет, Ри-ри. Если ты читаешь это, значит я всё-таки решилась на этот шаг. Не хочу, чтобы кто-то из вас чувствовал вину. Я давно знала, что не протяну долго. Знала, как уйду, как меня похоронят, и даже какой плей-лист поставят на моих похоронах. Последние полгода были для меня раем — но, как говорится, демоны обитают в аду, а ангелы… ну, ты поняла. Я благодарна судьбе за то, что эта сучка свела меня с тобой. Ты — мой самый яркий лучик света. Люблю тебя до мурашек, до боли в рёбрах от смеха, до слёз в три часа ночи. Я безумно сильно люблю тебя, сестра. Спасибо за то, что показала мне, какой бывает жизнь на вкус, за искреннюю дружбу. Спасибо за всё: за чирлидинг (кто бы мог подумать, что я полюблю прыгать в юбке перед толпой?), за наши авантюры, за то, что терпела мои выходки, как святая. Ты должна быть капитаном команды — не спорь! Ты умеешь лечить людей, понимать их, вести за собой — даже когда сама не веришь в это. Перестань сомневаться. И Мэтти… Спасибо, что познакомила меня с ним. Его я тоже люблю, хоть и не скажу этого ему в лицо — а то зазнается. Скажи ему, что я запрещаю ныть. Вы оба — моя семья. Вы стали для меня домом. Терпели мои выходки, глупые просьбы вроде «давай прыгнем с моста» и всегда соглашались на безумие. Так что, пожалуйста, не грустите. Не нойте, не ходите ко мне на могилу с соплями — я этого ненавижу. . Вместо слёз — танцуйте на моей могиле (шучу… или нет). Лучше съешьте по бургеру, выпейте за меня что-нибудь крепкое и вспомните, как я однажды заставила вас обоих петь караоке в три часа ночи. А теперь, Ри, слушай сюда. Ты думаешь, я не видела, как ты смотришь на него? Да брось, я же не слепая. Твоё сердце принадлежит совсем не тому идиоту, который позволяет себе поднимать на тебя руку (да, я знаю про Итана, и он — полное говно, раз не ценит тебя). Оно давно уже там, где ты боишься признаться даже себе. Хватит отшучиваться и убеждать себя в обратном. Ты знаешь, о ком я. Просто перестань бояться. Дай ему шанс, ладно? И да, я в курсе, что ты отнекиваешься. Но, малышка, я каталась на таких качелях — не советую. Жизнь слишком коротка, чтобы прятать то, что действительно важно. Просто помни: я всегда с вами. В каждом вашем безумном плане, в каждой улыбке, в каждой победе. Так что живите громко, ярко и без оглядки. А если вдруг станет тяжело — посмотрите на небо. Я уже договорилась с вселенной, чтобы там всегда была для вас пара лишних звёзд. Я ухожу, но это не конец. Я буду в каждом вашем безумном поступке, в каждой глупой шутке, в каждом «А давай рискнём?». Живите так, чтобы мне было чем гордиться там, наверху. Живите громко, ярко и без оглядки. А если вдруг станет тяжело — посмотрите на небо. Я уже договорилась с вселенной, чтобы там всегда была для вас пара лишних звёзд. И да — если встретите мою мать, плюньте ей в лицо от меня. Целую крепко-крепко, Твоя Ви.» Я дочитала письмо. Сначала смех — потому что Ви даже в прощании оставила шутки. Громкий, резкий, как выстрел, смех, который разорвал образовавшуюся тишину комнаты. Он вырвался из меня неожиданно, будто кто-то щекотал мне горло изнутри. Губы растянулись в ухмылке, а в глазах мелькали искры — от кокаина или от безумия, я уже не понимала. Потом ком в горле. Тот самый, что душит, когда пытаешься проглотить слишком большой кусок правды. Упоминание Итана… Его имя на бумаге стало ножом, который кто-то медленно провернул в моей груди. Пальцы сжали листок так, что бумага затрещала по краям, готовая разорваться. Я чувствовала, как дрожь бежит по рукам, но не могла остановиться — будто если сожму сильнее, то смогу выдавить из этих строк хоть каплю лжи. «Танцуйте на моей могиле». — Идиотка… — фыркнула я сквозь слёзы. Голос сорвался, стал хриплым, как будто кто-то наступил мне на горло. Слёзы? Да какая разница. Они текли сами, горячие и солёные, смешиваясь с тушью, но мне было плевать. Я даже не пыталась их вытирать. А последние строки… Они добили. «Целую крепко-крепко, Твоя Ви.» Я прижала письмо к груди, будто пытаясь вдохнуть в него жизнь, втоптать обратно в бумагу всё, что она написала. — Я тебя ненавижу, — прошептала я. Но это значило «Я тебя люблю». Ви не прощалась — она брюзжала, шутила, бросала вызов. Даже сейчас, когда её уже не было, она заставляла меня смеяться сквозь боль.       Я наконец оторвалась от листка и подняла взгляд. Мэтт сидел напротив, его лицо было бледным в тусклом свете лампы, а в глазах — та же смесь ярости и опустошения. Мы переглянулись, оба с комками бумаги в руках, оба с одинаковыми ранами. — Это в её стиле, — хмыкнул Мэтт. Голос у него был глухой, будто он говорил сквозь пелену. — Даа, — согласилась я, и мой ответ прозвучал слишком громко. — Выпьем? — предложил он, уже протягиваясь к бутылке текилы. Я кивнула. Рука дрожала, когда взяла шот. — За Рождество? — За Рождество. Мы чокнулись. Стекло звенело, как колокольчик, будто Ви где-то смеялась над нами. Я опрокинула рюмку в себя. Огонь разлился по горлу, но это было ничто по сравнению с тем, что горело внутри. Мэтт смотрел на меня, и в его взгляде читалось то же самое — мы оба знали, что это не конец. Это было начало чего-то нового. И Ви, чертовка, знала это лучше всех. Тихий хруст снега за окном, смех детей, гирлянды, мерцающие в ночи — всё это должно было быть нашим первым рождеством втроём. Вероника наверняка закатила бы истерику из-за неправильно развешанных шаров, заставила бы нас петь колядки до хрипоты и украла бы все одеяла, если бы мы втроём завалились смотреть фильмы. Она бы придумала какую-нибудь дурацкую традицию — например, бросать снежки в окно соседа ровно в полночь. И мы бы послушно согласились, потому что с Ви невозможно было спорить. Но вместо этого — нас двое. Её носок для подарков всё ещё висит на двери у Мэтта. Пустой. Я прикрываю глаза, и на секунду мне кажется, что слышу её смех — звонкий, немножко хрипловатый, как будто она вот-вот зайдёт с кучей пакетов и крикнет: «Вы даже не представляете, что я нашла!» Но дверь не открывается. Мэтт ловит мой взгляд, понимает, о чём я думаю, и просто наливает мне ещё. Без слов. Потому что иногда слова не нужны. Ви нет. Но она здесь — в этой дурацкой песне по радио, в остром халапеньо, которое она терпеть не могла, в снежинках, что тают на стекле. И когда Мэтт неожиданно тыкает меня льдинкой за шиворот, я визжу и бросаю в него подушку — а потом мы оба замолкаем, потому что она бы точно хохотала громче всех. И вот оно — рождество. Не такое, каким должно было быть. Но всё равно — наше.