Январь\08\18 ПН

Выходя из школы, я вдохнула морозный воздух полной грудью. Восьмой день 2018 года, а я впервые переступила порог школы сегодня утром. Восемь дней я пряталась от этих стен, от парт, от взглядов — от всего, что напоминало о ней. О Ви. Раньше мы врывались сюда, как ураган: смеялись, шептались на уроках, корчили рожи учителям за их спинами. Теперь коридоры казались безжизненными, будто вымершими. Каждый шаг отзывался эхом, и это эхо было слишком громким в тишине, которую я несла в себе.       Тренировка по чирлидингу сегодня была адом. Не физически — моё тело помнило каждое движение, каждый бросок, — но внутри всё сжималось в комок. Перед началом Стелла подошла ко мне, её голос звучал аккуратно, будто она боялась разбить меня ещё сильнее: — Ария, прости, но с такими частыми пропусками нам будет сложно уместить тебя в программе флаером. Ты же понимаешь, да? Я лишь отмахнулась: — Да, конечно… Прости, просто… был трудный момент. Честно? Все эти дни я даже не задумывалась о чирлидинге. Было не до него. Было не до чего, кроме пустоты, которая разверзлась внутри, как чёрная дыра, после того как Ви не стало. Я начала тусить. Гулять до рассвета, пропускать школу, пить всё, что горит, курить всё, что дымится. Впервые за эти дни я чиста, как стёклышко. Всё это время я была с Мэтти — следовала за ним по пятам, растворялась в его хаосе, а под утро, когда город засыпал, возвращалась домой, притворяясь, что не замечаю взгляда отца. Он не спрашивал. И я не объясняла. Мэтти, конечно, тоже ворчал, но не останавливал — он понимал, что иногда боль нужно топить, даже если знаешь, что это временно. Но сегодня я вернулась. Вернулась и сразу получила удар под дых: моё место в команде уже не моё. Я больше не та девчонка, которая взлетала выше всех, ловила восхищённые взгляды и чувствовала, как адреналин жжёт кровь. Теперь я просто стою на земле. Твёрдо. Грустно.       Я закурила у школьных ворот, глядя, как пар от сигареты смешивается с морозным воздухом. Где-то в кармане жужжал телефон — наверное, отец. Или Мэтти. Или Итан. Но я не отвечала. Потому что единственный человек, которому я хотела бы ответить, больше не сможет прочитать моих сообщений. Ви, чёрт возьми, как же мне тебя не хватает. Я бросила окурок под ноги, раздавила его носом ботинка и пошла прочь. Не домой. Не к друзьям. Просто — вперёд, в холод, в темноту, в этот проклятый город, который продолжает жить, даже когда твой мир остановился. — Ария! Голос Мэри прозвучал как выстрел. Я обернулась и увидела её — сияющую, будто ей только что сообщили, что школа объявляется зоной вечного праздника. — Тебя вызывают к директору, — объявила она, и её улыбка не дрогнула. — Тц… Этого ещё мне не хватало, — прошипела я, сжимая ремень рюкзака так, что пальцы онемели. Мэри что-то говорила дальше, но я уже не слушала. Развернулась и пошла обратно, в самое ненавистное место этой школы — кабинет директрисы.       Каждый шаг по лестнице отдавался в висках. Что ей от меня нужно? Проверить, не свалилась ли я в пропасть снова? Или, может, кто-то настучал, что я пропускала уроки? А может… Может, она знает про Мэтти? Дверь в кабинет была приоткрыта. Я замерла на пороге, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки. Внутри пахло кофе и дорогими духами — как всегда. Но сегодня этот запах казался удушающим. — Войдите, — раздался голос миссис Кэмбл. Я вошла, стиснув зубы. Готовая к бою. Готовая ко всему. — Садитесь, мисс Лэвис, — сказала она, и в её голосе не было ни капли тепла. — Нам есть что обсудить. В воздухе повисло напряжение, густое, как смог. Я медленно опустилась на стул, чувствуя, как под ногами расступается земля. Кабинет директрисы был таким же, каким я его запомнила: тяжелые шторы, запах лакированного дерева и портреты бывших выпускников, смотрящие на меня с немым укором. Миссис Кэмбл копошилась в бумагах, нарочито игнорируя моё присутствие. Её пальцы постукивали по столу, будто отсчитывали секунды до моего краха. — Вызывали? — бросила я. Голос звучал ровно, но внутри все сжалось в комок. Она подняла голову. Ее глаза — холодные, как лезвие. — Да, Лэвис. Это касается твоих пропусков. Она встала, и тень от её фигуры накрыла меня целиком. Каблуки цокнули по полу, будто гильотина перед казнью. — Ты не просто достигла лимита пропусков. Ты превзошла его в несколько раз! Я притворно удивилась, разведя руками: — Да? Ну, понимаете, у меня умерла бабушка в начале октября. А потом… — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить. — Потом умерла лучшая подруга. — Мы понимаем, но… — Но? — я впилась в неё взглядом. — Я потеряла двух самых близких людей. Мое дыхание участилось. Сердце колотилось так громко, что, казалось, она слышит его. — И поэтому ты начала употреблять? — её голос прозвучал как удар. Мир на секунду остановился. — Что? — я застыла, не веря своим ушам. — Вы сейчас шутите? — У меня есть все основания предполагать! — она швырнула на стол листок. Я схватила его. Бумага дрожала в руках. Заключение о смерти Ви. Строчки расплывались перед глазами, но одно я разобрала сразу:

«В крови Вероники Миллер обнаружены следы наркотических веществ.»

— Это чушь! — вырвалось у меня. — Простите? — её брови взлетели к волосам. — Это ложь! — я швырнула бумагу обратно. — Ви никогда не принимала эту дрянь! — Это официальное заключение врача, — холодно парировала Кэмбл. — Откуда оно у вас?! — голос сорвался на крик. — Мать Вероники прислала его нам. Мы должны были выяснить причину её смерти. — Ложь! — я вскочила, стукнув кулаком по столу. — Её мать никогда бы не отправила этого! — А кто же тогда? — она склонила голову, будто играла со мной. — Не знаю! Но это подделка! Отправьте на экспертизу, если не верите! — Ты не в праве повышать на меня голос! — ее голос взвизгнул. — А вы не в праве обвинять меня! — я была на грани. Грудь горела, в висках стучало. — Я видела настоящее заключение! Ви была чиста! — И почему мы должны верить тебе? — она медленно обошла стол, останавливаясь у окна. Свет за её спиной делал её силуэт зловещим. — Если я докажу, что это фальшивка, вы извинитесь? — прошипела я. Она замерла. Потом, не поворачиваясь, кивнула: — Допустим. Если докажешь — мы разберемся. — Хорошо, — я оскалилась. — Я сделаю всё, что угодно. — О, нет, Ария, — она наконец обернулась. Губы растянулись в тонкой улыбке. — Это ещё не всё. Меня будто ударило током. — За пропуски ты получишь штраф. — Какой штраф? — я сжала кулаки. — Две недели. После уроков. По два часа. Каждый день. — Это всё? — я фальшиво рассмеялась. — Это последнее предупреждение, — она взяла очки и демонстративно отвернулась. — Можешь идти. Я встала. Ноги подкашивались, но я не дала себе дрогнуть. — Всего доброго, — бросила я, хлопнув дверью. Я вышла из кабинета директрисы, и дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что эхо прокатилось по всему коридору. В ушах звенело. В груди — пылающий ком ярости. Фальшивка. Это слово билось в висках, как набат. Кто-то подменил заключение. Кто-то специально вписал туда наркотики, чтобы выставить Ви… что? Наркоманкой? Самоубийцей под кайфом? И, видимо, заодно и меня — ведь мы были неразлучны. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Всё нормально? Голос Мэри прозвучал прямо над ухом. Я вздрогнула и резко обернулась. Она стояла в двух шагах, глаза округлились от любопытства. — Отвали, — прошипела я, даже не пытаясь скрыть ненависть. — Ого, — она отступила, но не уходила. — Тебя вообще рвёт на части. Что там было? Я посмотрела на неё, и вдруг мне захотелось схватить её за плечи, трясти и орать: «Ты знаешь, кто это сделал? Ты в курсе, что кто-то плюнул на память мёртвой девчонки?!» Но я лишь резко выдохнула. — Ничего. Штраф за прогулы. — Оу… — она скривилась. — Ладно, хоть не выгнали. Я фальшиво улыбнулась и рванула прочь, к выходу. Каждый шаг отдавался в голове, как удар молота. «В крови Вероники Миллер обнаружены следы наркотических веществ». Чушь. Полная чушь. И теперь директриса смотрела на меня, как на соучастницу. Как на очередную «проблемную ученицу», которая тянет за собой других на дно.       Я резко остановилась, достала телефон и набрала номер. — Мэтт, — голос сорвался на хрип. — Встречай меня у себя, скоро буду. Я уже почти выбежала в холл, когда резкий поворот за угол закончился столкновением. Твердое, теплое — чья-то грудь. — Ой, простите, пожалуйста! — вырвалось у меня автоматически, пока рюкзак соскальзывал с плеча и с глухим стуком падал на пол. Кто-то стремительно наклонился — темные волосы, знакомый запах древесного парфюма. — Ничего страшного, — раздался мягкий баритон, и я подняла взгляд. Стив. Он уже держал мой рюкзак, протягивая его. Наши пальцы случайно соприкоснулись, и почему-то в животе предательски ёкнуло. — Извини еще раз, — пробормотала я, задерживая взгляд на его карих глазах. Они казались такими… тёплыми. Не как у всех остальных в этой проклятой школе. — Всё в порядке, Ария. Ты как? Вопрос повис в воздухе. Я вдруг осознала, что стою перед ним вся взъерошенная — красные глаза, дрожащие руки. — Да… не знаю, как и сказать… — голос предательски дрогнул. — Трудный день? — уголки его губ дрогнули в полуулыбке. — Типа того. Он замялся, вдруг серьезнея. — Мне жаль, что произошло с… — Да, мне тоже, — резко перебила я. Не надо было договаривать. Тишина. Неловкая, тягучая. — Я как раз направляюсь к ней, — вдруг выпалила я. Стив нахмурился. — М? — На могилу, конечно, — я фальшиво усмехнулась. — Она бы не одобрила мою затею убить себя. Его лицо исказилось. — Я бы тоже не одобрил такую идею… — Мило, — улыбнулась я чисто автоматически. Он вдруг сделал шаг вперед. — Может, тебя проводить? — Да нет… наверное, не стоит… — я потупила взгляд. — Я на машине. — Просто скажи, что хочешь со мной. — фраза вылетела неожиданно — даже для меня самой. Стив замер. — Я хочу с тобой, Ария, — он сказал это так тихо, что я еле расслышала. — Она всё-таки была моей ученицей. В горле встал ком. — Тогда… придется заскочить в магазин по пути. — Без проблем. Когда он улыбнулся, что-то внутри дрогнуло. Мы пошли к выходу, и странное чувство — будто этот человек единственный во всей школе, кто не смотрит на меня как на проблему, — сжало грудь. Но я не была готова признать, почему его присутствие вдруг стало таким… важным. Не сейчас. Не после всего.       Кладбище Грейсленд было достаточно близко от Лейк-Вью. Мы зашли в магазин напротив школы — тот самый, куда мы с Ви часто забегали на ланчах, чтобы купить еду и есть её на парковке, смеясь над чем-то глупым. Сейчас же я впервые зашла сюда без неё. Я быстро взяла привычный набор — колу и конфеты Nerds, — и попросила Стива купить её любимые сигареты. Он не спрашивал глупых вопросов, не смотрел на меня как на сумасшедшую. Словно понимал, как сильно я скучаю по ней. Словно чувствовал то же самое. Мы доехали до кладбища, и я повела его к могиле. Она стояла вдалеке от всех, у самого края, где земля спускалась к озеру. Зимой вода становилась свинцовой, тяжёлой, а островок посередине казался одиноким, как и я. Снег лежал неровными пятнами, припорошив траву и плиты. Холодный ветер шевелил голые ветви деревьев, но сегодня было тихо. Почти тепло.       Мы подошли к могиле, и я осторожно поставила баночку колы рядом с уже стоявшей. Положила конфеты, те самые, кислые, от которых Ви всегда кривилась, но всё равно ела. Стив молча достал пачку и положил свою сигарету рядом. — Она любила тонкие, — усмехнулась я. — Прости. — Думаю, она не обидится. Мы сели на лавочку. Тишина вокруг была густой, как вата. Ни птиц, ни машин, только редкие порывы ветра, далёкие и ненужные. Я закрыла глаза. — Знаешь, я до сих пор иногда забываю, — сказала я. — Просыпаюсь утром и думаю: «Надо написать Ви, рассказать ей этот дурацкий сон». А потом… Голос дрогнул. Стив не стал ничего говорить. Просто сидел рядом, и его молчание было лучше любых слов. — Я не знаю, как это — жить дальше, — прошептала я. — Все делают вид, что ничего не случилось. Школа, тренировки, уроки… Как будто мир не рухнул. Он наклонился вперёд, локти на коленях, пальцы сплетены. — Он не рухнул, — сказал он тихо. — Он просто стал другим. Я посмотрела на него. Солнце, пробиваясь сквозь облака, золотило его ресницы, и в этот момент я поняла, что он красив. Не просто симпатичный — а по-настоящему красивый. И это было несправедливо. Потому что мне захотелось, чтобы он обнял меня. Потому что мне было стыдно даже думать об этом, когда Ви… Тишина кладбища давила, но с ним рядом она казалась мягче, как старый плед, в который можно завернуться. Мы сидели у могилы, и ветер шевелил его тёмные волосы, а я ловила себя на мысли, что даже в этом месте, где время будто остановилось, его присутствие заставляло мир двигаться вперёд. — Мне тяжело без неё, — наконец прорвалось у меня, слова упали в тишину, как капли дождя на камень. Стив не ответил сразу. Он просто сидел рядом, его плечо почти касалось моего, и этого было достаточно. — Боюсь даже представить… — наконец сказал он, и его голос, такой тёплый и низкий, словно обволакивал меня. — Как будто мне вырвали крылья, которые она же и создала… — я поникла, в сотый раз вчитываясь в даты на надгробии. «20.12.1999 — 20.12.2017». Всего восемнадцать лет. Всего ничего. Стив осторожно взял мою руку в свою, его пальцы слегка сжали мои, нежно, но твёрдо. — Она знала, что ты сильная, — прошептал он. — Иначе не оставила бы тебя просто так. Я зажмурилась, чувствуя, как предательские слёзы подступают к глазам. — Она планировала это, — выдохнула я. — Мы с Мэтти… мы ничего не заметили. Он повернулся ко мне, его карие глаза стали глубже, серьёзнее. — Ты уверена? — спросил он, но не с недоверием, а так, будто хотел, чтобы я сама убедилась в своих словах. Я кивнула, сжимая конверт в кармане. — Она написала нам письма. Заранее. Стив задумался, его взгляд скользнул по мраморной плите, потом вернулся ко мне. — Не могу поверить, — прошептал он. — Она ведь была такой… — Яркой? Эмоциональной? Уверенной? — я закончила за него, и мои губы дрогнули в подобии улыбки. — Да, — он вздохнул. — Самые яркие люди уходят рано. — Как бы прискорбно это ни звучало, — я потянула воздух носом, — ты прав. Тишина снова накрыла нас, но теперь она была не такой тяжёлой. Словно он взял часть груза на себя, просто стоя рядом. Стив достал пачку сигарет, покрутил её в пальцах. — Как ты думаешь, тут можно курить? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая шалость, словно он пытался разрядить обстановку. Я огляделась. Пустые аллеи, безлюдные дорожки, только вороны на деревьях наблюдали за нами. — Не знаю, — ответила я, и вдруг мне захотелось улыбнуться. — Мы тут одни. Разве что мертвые вылезут и попросят закурить. Он рассмеялся, и этот звук, такой живой и тёплый, разорвал тишину кладбища. В этот момент я поняла: даже здесь, среди холодных камней и воспоминаний, с ним мне не страшно. Стив зажёг сигарету, сделал затяжку и протянул её мне. — На, — сказал он просто. Я взяла, наши пальцы едва коснулись, и от этого прикосновения по спине пробежали мурашки. Мы сидели так, выдыхая клубы дыма, и в этой тишине, в этом простом ритуале, было что-то настолько наше, что даже боль от потери Вероники на мгновение отступила. Я наблюдала, как он изгибается в лучах низкого зимнего солнца. — Ты не телепат, Ария. — Но я была её лучшей подругой! — голос сорвался. — Я должна была… — Что? — он бросил сигарету, раздавил её ботинком и вдруг взял меня за плечи. — Прочитать её мысли? Угадать? Люди, которые решаются на такое… они мастера масок. Особенно такие, как Ви. Его пальцы были тёплыми даже через куртку. Я не отстранилась. — Она писала мне, что устала, — прошептала я. — Что всё кажется ей… ненастоящим. Но я думала, это просто очередной её философский кризис. Стив медленно выдохнул и отпустил меня. — Самые светлые люди часто горят быстрее всех, — сказал он тихо. — Это не твоя вина. Мы снова замолчали. Где-то вдали каркала ворона. Ветер шевелил мёртвую траву у могилы. — Ты знаешь, что самое странное? — я нарисовала носком ботинка круг на земле. — Иногда я ловлю себя на мысли, что злюсь на неё. Он не осудил. Не округлил глаза. Просто кивнул: — Это нормально. — А потом мне становится стыдно, и… — И ты снова злишься. Замкнутый круг. Я уставилась на него. — Откуда ты всё это знаешь? Стив усмехнулся, но в его глазах не было веселья: — Мой близкий друг… Два года назад. Мотоцикл. Он не стал говорить «несчастный случай», и я поняла. Поняла, почему он так спокойно стоял у могилы. Почему купил сигареты, которые любила Ви. Я неловко потянулась к его руке. Не взяла — просто коснулась. — Прости. — Не надо. — он накрыл мою ладонь своей. На секунду. — Просто… не повторяй моих ошибок. Не зацикливайся на «если бы». — Спасибо, — наконец сказала я. — За что? — За то, что не врёшь. Что не говоришь, что «всё будет хорошо». Стив улыбнулся — впервые по-настоящему за весь день. — Всё будет по-другому. Это максимум, что я могу пообещать. И в этот момент я поняла, что хочу, чтобы он снова взял меня за руку. Но Ви лежала под нами. И я отвернулась. — Стив… — мои пальцы нервно теребили край куртки, — почему ты тут? Он не стал придумывать сложных объяснений: — Мне хотелось поддержать тебя. Просто. Искренне. Как будто это было самым естественным делом в мире — проводить ученицу на кладбище к могиле её подруги. — Я не понимаю… прости… — я затянулась сигаретой, чтобы скрыть дрожь в голосе. — О чём ты? — Ты мой учитель… — слова повисли в воздухе. — Ты же понимаешь, как это выглядит со стороны? Он рассмеялся — не резко, а тепло, как будто я сказала что-то забавное: — Ох, Ария. Мне абсолютно всё равно на других. Да и наши отцы партнёры — мы так или иначе будем видеться. Почему бы не наладить контакт? — То есть наше общение просто из-за отцов? Стив замолчал, изучая моё лицо. Потом мягко спросил: — А что хочешь ты? Его вопрос повис между нами, тяжёлый и неудобный. Чего я хочу? Не знаю. Я не знаю ничего, кроме этой боли под рёбрами, кроме вины, что гложет по ночам, кроме пустоты, которая осталась вместо Ви. — Я не хочу быть твоим врагом, Ария, — его ладонь накрыла мою, тёплая и твёрдая. — Я вижу, что тебе плохо. Вижу, как ты страдаешь, и… — он запнулся, подбирая слова, — меня это трогает. Мне становится не по себе видеть тебя такой. — Можем ли мы быть друзьями? — спросила я осторожно. — Я думал, мы уже друзья. — его пальцы слегка сжали мои. — Я доверил тебе свои секреты. Ты — мне свои. — И что? Думаешь, именно это делает людей друзьями? Общие секреты и информация о прошлом? — Возможно… — я пожала плечами. Потом вдруг выпалила: — Я рассталась с Итаном. — Жаль… — Знаешь, мне стало легче, когда это произошло. — Тогда, может, оно и к лучшему. Я сжала его ладонь сильнее, ощущая, как тепло от его кожи проникает в мои холодные пальцы. — Может. Между нами повисло молчание — не неловкое, а какое-то… заряженное. Я чувствовала, как его большой палец слегка проводит по моему запястью, и сердце бешено застучало. Это неправильно. Сейчас. Здесь. После всего. Но когда он смотрел на меня так — без жалости, без осуждения, а просто… видя меня, — я забывала, почему это плохая идея. — Я устала притворяться, — прошептала я, глядя на наши соединённые руки. — Устала быть марионеткой. Итан… он заставлял меня дружить с Логаном и Бри, будто ничего не случилось. Будто они не… Голос сорвался. Стив не стал спрашивать. Просто ждал. — Я думала, если буду делать вид, что всё в порядке, то так оно и будет. Но это ложь. — Ты имеешь право не прощать, — тихо сказал он. Я подняла глаза — и увидела в его взгляде что-то, от чего дыхание перехватило. Он понимает. И это было страшнее, чем любое сочувствие. — Пойдём, — наконец сказал Стив, отпуская мою руку. — Уже темнеет. Я кивнула, пряча лицо в шарфе. Мы шли по дорожкам кладбища, и снег хрустел под ногами. Наши плечи иногда соприкасались и ни один из нас не отстранился. Где-то вдали каркала ворона. — Спасибо, — сказала я. — За что? — За всё, что и прежде. Он улыбнулся. И снова — это странное тепло в груди. — Куда ты сейчас? — спросил Стив, открывая дверь своего Impala с характерным скрипом. Машина была старой, но ухоженной — видно, что хозяин души в ней не чает. — Эм… — я замялась, не ожидая, что он предложит подвезти. — Я собиралась к Мэтти… — Адрес? — его пальцы уже барабанили по рулю в ожидании. — Тебе не обязательно… — начала я, но он перебил: — Мне не сложно. — он распахнул дверь шире, и я, сдавшись, устроилась на потертом кожаном сиденье. В салоне пахло кожей, свежестью и чем-то ещё — чем-то, что было чистым Стивом. — Разве тебе никуда не нужно? — спросила я, пока он заводил двигатель. Машина ожила с низким урчанием, будто довольная кошка. — Нет, — он улыбнулся, глядя на дорогу. — Сегодня мой день свободен. — Ого! — я искренне удивилась. — Думала, у тебя график забит под завязку. — Да, — он неловко рассмеялся, переключая передачу. — Такое бывает чаще. Так куда едем? — 119 Делавэр Плейс.       Мы тронулись, и Impala мягко покатила по улицам Чикаго. Стив водил аккуратно, но уверенно — чувствовалось, что он знает каждый поворот. — Почему ты так поздно задержалась в школе? — вдруг спросил он, бросая взгляд в мою сторону. Я сначала не поняла, но потом вспомнила — ведь когда я выходила от директрисы, в школе уже почти никого не было. — Меня вызывали к директору. — Ого, — он приподнял бровь, не отрывая глаз от дороги. — И что там было? Дай угадаю… — сделал театральную паузу, — из-за пропусков, да? — Ага, — я ухмыльнулась, кивая. — Выписали штраф. — О! Так вот оно что. Ну тогда поздравляю, буду рад тебя видеть в своём кабинете. — Чего? — я нахмурилась. — Хочешь сказать, ты отвечаешь за эти отработки? — Да-да, в точку! — он рассмеялся. — А ты думала, почему я на два часа дольше всех задерживаюсь в школе? — Вот оно что! — мы рассмеялись вместе. — Тогда жди, я буду самой мерзкой школьницей, которая крушит всё в кабинете! — пригрозила я, показывая когти. — О нет! Только не это! — он притворно ужаснулся. — Мне придётся выгнать тебя, если тронешь хоть один мой цветок! Мы снова засмеялись. В этот момент я заметила, как солнечный свет играет в его карих глазах, делая их почти янтарными. А ещё — как его пальцы ловко перебирают рычаг переключения передач, с какой-то особой нежностью.       Машина мягко покачивалась на поворотах, а я украдкой наблюдала за его профилем — за тем, как он прикусывает губу, когда сосредоточен, за едва заметной ямочкой на щеке, когда улыбается. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь стекло, играл на его черных волосах, собранных в небрежный пучок, и я поймала себя на мысли, что хочу запомнить этот момент до мельчайших деталей. — Ты знаешь, — вдруг сказал он, и его голос, такой привычный и в то же время заставляющий меня вздрагивать, вывел меня из оцепенения, — я вчера перечитал твоё последнее эссе. О «Алой букве». — И? — я насторожилась, пальцы непроизвольно сжимая край куртки. — Оно гениально. Особенно часть про то, как Хестер превращает свой позор в силу. Ты увидела в этом больше, чем просто моральный урок. Я почувствовала, как теплеют щёки. Не от оценки, а от того, что он запомнил, прочитал, обратил внимание… Будто мои слова для него — не просто строчки в тетради, а что-то важное. — Спасибо, — прошептала я, опуская глаза на свои потрёпанные ботинки. Он кивнул, и в этот момент наша машина остановилась у знакомого дома. — Приехали, — объявил Стив, но не спешил выключать двигатель. Его пальцы постукивали по рулю в такт песне, звучавшей из динамиков. — Слушай, насчёт этих отработок… Если тебе будет сложно, можешь брать свои записи. Я помогу разобраться с материалом. Я замерла, чувствуя, как сердце бешено колотится. — Это… как учитель ученице? — осторожно спросила я, поднимая взгляд. Он повернулся ко мне, и его карие глаза, почти черные в полумраке салона, были такими тёплыми, что мне захотелось раствориться в них. Его рука лежала на рычаге коробки передач, и я заметила, как узор татуировки на запястье — те самые «волны» — слегка шевельнулся, когда он сжал пальцы. — Как друг другу, — тихо ответил он. Мы сидели так несколько секунд — слишком долго для обычного прощания, слишком мало для того, что витало в воздухе между нами. Я ловила каждое его движение: как он провёл рукой по волосам, как напряглись костяшки на его ладони, когда он слегка сжал кулак. — Мне нужно идти, — наконец сказала я, открывая дверь. Холодный воздух ударил в лицо, но внутри всё горело. — Ария. Я обернулась. Он дотронулся до моей руки, и его прикосновение было лёгким, но от него по спине пробежали мурашки. — До завтра в школе? Я кивнула, не доверяя своему голосу. А потом, уже выходя, украдкой бросила последний взгляд. Он сидел, освещённый приборной панелью, с той же чуть смущённой улыбкой, которая оставляла ямочку на щеке. И в тот момент я поняла, что больше не могу врать себе: я смотрю на него так. Как на что-то большее, чем просто учителя. Как на человека, который видит меня. И это пугало больше, чем любые последствия. Только когда машина скрылась за поворотом, я осознала — я улыбаюсь. Впервые за долгое время.       У Мэтта я просидела недолго. Мы просто лежали на его уютном оранжевом диване, уткнувшись в мерцающий экран телевизора, где шла какая-то старая комедия, но смеялись мы не над шутками с экрана, а над своими собственными глупостями. Воздух в комнате был густым от дыма, сладковатого и терпкого, а на столе валялись остатки наших сэндвичей и пустые банки из-под энергетиков и «маунтин дью». Мэтт растянулся, закинув ноги на журнальный столик, а я свернулась калачиком рядом, подперев голову рукой. Мы болтали — ни о чём и обо всём сразу. О том, как сегодня с самого утра не задался мой день — на улице какой-то парень чуть не сбил меня на переходе. О том, что в магазине у дома снова подняли цены на чипсы, о том, как Мэтти вчера чуть не подрался с каким-то придурком в баре. Сейчас Мэтти — моё спасение. Мой якорь в этом безумном мире, который продолжает крутиться, даже когда мой остановился. Он всегда был на моей стороне, даже когда я была не права. Даже когда я вела себя как последняя дура, он просто качал головой, усмехался и говорил: «Ну и ладно, зато весело». И я старалась отвечать ему тем же. Поддержкой. Заботой. Потому что он тоже потерял её. Потому что его боль была такой же острой, как моя, просто он умел прятать её глубже. Я рассказала ему о том, что случилось на тренировке. О том, как Стелла мягко, но твёрдо сказала, что я больше не флаер. Как я упала с этого поста, как бы комично это ни звучало. — Ты же так мечтала об этом… — он потянулся за зажигалкой, его лицо на секунду осветилось оранжевым пламенем. В глазах — искреннее расстройство. Я прикрыла глаза. Да, мечтала. Когда-то чирлидинг был моим побегом, моим способом забыть обо всём. А теперь… — Ничего страшного, — я махнула рукой, стараясь говорить легче, чем чувствовала. — Возможно, Стелла была права. Мне нужно было отдохнуть от всего этого. Успеется ещё. Я усмехнулась, но он не купился. — И всё же, жаль… — Мэтти затянулся, выпуская кольца дыма в потолок. — Тебе очень шло быть флаером. Я рассмеялась, пнув его ногой. — Спасибо, Мэтт. Ты самый лучший. Он ухмыльнулся, протягивая мне косяк. Я взяла, затянулась глубоко, чувствуя, как дым обжигает лёгкие, а потом медленно выдохнула, наблюдая, как он растворяется в воздухе. — Знаешь, что самое дурацкое? — я прикрыла глаза, откинувшись на подушку. — Я даже не злюсь. Просто… пусто. Как будто мне всё равно. А раньше я бы рвала и метала. Мэтти молча кивнул, его пальцы лениво перебирали край диванного покрывала. — Может, это и к лучшему, — пробормотал он. — Значит, ты потихоньку отпускаешь. — Или просто устала, — я протянула косяк обратно. Он взял, наши пальцы на секунду соприкоснулись, и я почувствовала шершавость его кожи — следы постоянной работы. — Ты же не бросишь чирлидинг совсем? — спросил он, прищурившись. — Не знаю. Пока не хочу даже думать об этом. — Понятно. Тишина. Но не неловкая. Та, в которой можно просто быть. Без слов. Без притворства. — Ви бы заставила тебя вернуться, — вдруг сказал он, и в его голосе прозвучала та самая нота, которая всегда появлялась, когда мы говорили о ней. Я закрыла глаза. — Да. С криками, угрозами и парой подзатыльников. Мы оба усмехнулись. Потому что это было правдой. Потому что мы помнили её — такую живую, такую яростную. — Чёрт, как же её не хватает…— прошептал Мэтти, откидывая голову назад. Я ничего не ответила. Просто взяла его руку и сжала. Он ответил тем же. — Кстати…— я резко приподнялась с дивана, выдергивая косяк из пальцев Мэтти, который тут же фыркнул, но не стал сопротивляться. — Я ещё не рассказала тебе про разговор с директриссой! Мэтт лениво поднял бровь, затягиваясь и выпуская дым колечком. — Ну и? Что за старая ведьма на этот раз придумала? — Штрафы за прогулы, — я закатила глаза, размахивая руками так, что пепел с косяка посыпался на пол. — Две недели, по два часа после уроков! Сиди, мол, и думай о своём поведении! Мэтт вдруг фыркнул, указывая на зажигалку в моей руке, а потом на дымящийся косяк. — Забавно, что в твоей руке сейчас зажигалка, и мы собираемся раскуриться, — он рассмеялся, кашлянув от дыма. — Да! — я громко хохотнула, плюхаясь обратно на диван так, что пружины жалобно заскрипели. — Обожаю, как жизнь подъёбывает меня во всём! Но смех быстро стих, когда я вспомнила остальное. Лицо напряглось, пальцы сжали косяк так, что он чуть не сломался. — Она… она обвинила меня, Мэтт. В том, что я «употребляю». Он перестал улыбаться. — Что? — Да! — я вскочила снова, не в силах усидеть на месте. Ноги сами несли меня по комнате, из стороны в сторону, а слова вылетали резко, срываясь на хрип. — Она даже не спросила, не попыталась понять! Просто взяла и решила, что раз я срываюсь, пропускаю школу, значит, я под кайфом! А всё потому, что… Голос дрогнул. Я резко остановилась, сжав кулаки. — Потому что у неё была бумага. Заключение о смерти Ви. И там… там было написано, что в её крови нашли вещества. И алкоголь. Мэтт замер. Его глаза, обычно такие расслабленные, стали острыми. — Это полный бред. — ДА! — я почти крикнула, в отчаянии разводя руками. — Мы же видели оригинал! Там было чёрным по белому — ничего не обнаружено! 0%! Он резко выдохнул, проводя рукой по лицу. — Бля… — Я не понимаю, как это вообще возможно! — голос сорвался, я снова зашагала по комнате, нервически теребля прядь волос. — Кто мог это сделать? Зачем?! Мэтт наклонился вперёд, локти на коленях, лицо напряжённое. — Мать Ви… — он начал медленно. — Она могла догадываться, что Ви снова начала употреблять. Но зачем подделывать документ и слать его в школу? — Чтобы подставить кого-то? — я резко обернулась к нему. — Но кого? Меня? Тебя? Зачем?! Мозг отказывался соображать. Мысли путались, цепляясь за абсурдные версии. Может, это вообще не мать Ви. Может, кто-то другой. Может… — Может, она просто не хотела, чтобы все думали, что Ви… — Мэтт запнулся, но я поняла. Что Ви сама решила уйти. Я резко села на пол, спина прислонилась к дивану. Внезапно все силы покинули меня. — Это так… грязно, — прошептала я, глядя в пустоту. — Кто бы это ни сделал — они плюнули на её память. Выставили её наркоманкой. Самоубийцей под кайфом. Мэтт молча опустился рядом, его плечо тёплым грузом упёрлось в моё. — Мы найдём, кто это сделал, — сказал он тихо, но твёрдо. Я закрыла глаза. — А что, если… — голос дрогнул. — Что, если это правда? — Что? — Нет, я не о Ви, — я резко повернулась к нему. — Я о нас. Мы же тоже не святые. Что, если кто-то решил, что мы её на это подтолкнули? Мэтт сжал моё плечо, заставив меня вздрогнуть. — Слушай, Ари. Мы знаем правду. И Ви знала. Всё остальное — дерьмо. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются дымом и горечью. — Да. Ты прав. Мы сидели так, плечом к плечу, пока догорал косяк, а за окном медленно темнело. Пили лимонад и залипали в телевизор. И тогда, набравшись смелости, или просто потому, что дым сделал меня смелее, я сказала: — Я сегодня была на кладбище. Со Стивом. Мэтти слегка повернул голову, его брови поползли вверх. — Со Стивом? — он растянул имя, как будто пробуя его на вкус. — Ну да. Он… э-э… подвёз меня. — я потянулась за стаканом воды, стараясь казаться небрежной, но пальцы предательски дрогнули. — А ещё он позвал нас на гонки на следующей неделе. Мэтти молчал секунду, две… Потом его губы дрогнули в едва заметной ухмылке. — Ого. — Что «ого»? — я фыркнула, но щёки почему-то загорелись. — Ничего. — он поднял руки. — Просто интересно. Раньше ты бы скорее сдохла, чем согласилась куда-то с учителем. — Ну, он же не просто учитель, — я пожала плечами, слишком быстро, слишком нервно. Ведь я не рассказывала ему о нашей давней прогулке. — Он… ну… он друг. Ну или типа того. Он же с отцом… Голос предательски сбился. Чёрт, почему это так сложно объяснить? Мэтти наблюдал за мной с тем выражением, которое всегда появлялось, когда он знал что-то, чего я сама ещё не поняла. Как будто видел сквозь меня. — Ага, — он кивнул, слишком серьёзно. — Друг. Понятно. — Да брось, — я швырнула в него подушкой. — Не смотри на меня так, будто я что-то скрываю! — Я ничего не сказал! — он засмеялся, ловя подушку. Но в его глазах промелькнула та самая искорка — та, что бывала только когда он был доволен. Доволен за меня. И тут до меня дошло. Он рад. Рад, что я говорю о Стиве, а не об Итане. Рад, что в моём голосе нет той горечи, что была раньше. Рад, что я, сама того не замечая, улыбаюсь, когда произношу его имя. Я резко откинулась на диван, закрыв лицо руками. — Блин, Мэтт… — Что? — Ты же знаешь «что». Он рассмеялся, глубоко и искренне, и потянулся, чтобы потрепать меня по волосам, как всегда делал, когда я вела себя как упрямый ребёнок. — Да ладно тебе, Ари. Всё нормально. — Это не нормально! — я прошипела сквозь пальцы. — Он… он… Он учитель. Он старше. Он… Но слова застряли в горле. Потому что правда была в том, как тепло становилось у меня внутри, когда он смотрел на меня. Как его смех заставлял сердце биться чаще. Как даже сейчас, просто вспоминая его голос, я чувствовала себя… живой. Мэтти вздохнул и потянулся за бумажкой, закручивая новый блант. — Знаешь что? Давай просто забьём — …Что? — Забьём. — он ухмыльнулся, поджигая бумагу. — На всё. На Итана, на директрису, на эту хрень с документами. Сегодня — только подробнее про гонки. И про то, как ты обожаешь, когда Стив переключает передачи своей ретро тачке. Я застонала, но не смогла сдержать смех. — Я ненавижу тебя. — Врешь. Мы затянулись одновременно, и дым смешался между нами, как ещё одна тайна, которую не нужно объяснять. Потому что Мэтти всегда понимал меня лучше. Даже когда я сама — нет.

***

      Я зашла в дом ровно в 23:24, стараясь двигаться максимально естественно. Холодный воздух Чикаго ещё висел на моей куртке, когда я столкнулась с отцом в прихожей. Он стоял, скрестив руки, и его взгляд — этот взгляд, смесь разочарования, усталости и страха — пронзил меня насквозь. — Где ты была? — его голос был твёрдым, как лёд на озере в декабре. — У друга, — ответила я, намеренно медленно снимая ботинки. Мои движения были точными, выверенными — никакой неуклюжести, ничего, что могло бы выдать моё состояние. Отец тяжело вздохнул, его пальцы сжали рукава свитера. — Ты опять связалась с прошлой компанией? — Нет, пап… — я повесила куртку, чувствуя, как в висках начинает стучать. — Это просто мой друг. Он был… другом Вероники тоже. Его лицо дрогнуло при упоминании Ви. На мгновение в его глазах появилось что-то мягкое, но почти сразу сменилось новой волной беспокойства. — Прости… — прошептал он. — Тебе не стоит извиняться, пап. — я отвернулась, чтобы он не увидел, как дрожат мои ресницы. — Ты ни в чём не виноват. — Милая, я волнуюсь за тебя. — он сделал шаг вперёд, и я почувствовала запах его одеколона — тот самый, с нотками сандала, который напоминал о детстве. — Я знаю, всё в порядке. — О каком порядке ты говоришь? — его голос внезапно стал громче, резче. — Ты возвращаешься домой заполночь, тебя почти не бывает дома! — Как и ты, — сорвалось у меня, и я сразу пожалела. Отец замер, словно я ударила его. — Пап, я… — я подняла глаза, увидела морщины у его висков — их стало больше с тех пор, как умерла бабушка. — Я не это имела в виду. — Я понял, что ты имела ввиду. — он не кричал, не злился. В его голосе была только усталость — глубокая, беспросветная. — Я понимаю, что ты пережила. Но это не значит, что ты можешь вести себя так безответственно! Мои пальцы непроизвольно сжались. В голове звенело, и я чувствовала, как реальность начинает немного плыть — спасибо Мэтти и его крепкому забиву. — Вспомни, сколько я сделал для тебя! — отец провёл рукой по лицу. — После мамы… после всего… — Прости, пап… — голос предательски дрогнул, и я почувствовала, как по щекам катятся слёзы. Чёрт, я не хотела плакать. — Просто я… — Просто что? — он смотрел на меня, и в его глазах было столько боли, что мне захотелось исчезнуть. — Я просто устала… Отец вдруг обмяк, его плечи опустились. — Солнышко, я не враг тебе. Я твой отец. Тот, кто должен тебя оберегать. — Но ты тоже пропал, пап. — теперь слёзы текли сами, горячие и солёные. —С октября… с тех пор как умерла бабушка… ты исчез. Ты был всегда на работе, а я… — Мне тоже тяжело! — его голос сорвался, и я вдруг увидела — по-настоящему увидела — как он постарел за эти месяцы. — Всем нам тяжело, — прошептала я, вытирая лицо рукавом. — Давай прекратим этот разговор. Я не хочу ругаться. Я так устала, пап. Он вдруг потянулся ко мне, и я не сопротивлялась, когда его руки обняли меня. Его объятия пахли сандалом, стрессом и чем-то бесконечно родным. — Прошу, не губи себя, — он говорил прямо мне в волосы, и его голос дрожал. — Ты всё, что у меня осталось. — Я стараюсь, пап… стараюсь… — я прижалась к нему, как в детстве, когда боялась грозы. Но сейчас гром гремел внутри меня, и я не знала, как его остановить. Он держал меня крепко, как будто боялся, что я исчезну, если он отпустит. И в этот момент я поняла — мы оба тонем. Он — в своей работе, в своём горе. Я — в дыме, в боли, в этой бесконечной зиме, которая началась 20 декабря. Но хотя бы сейчас, в этой прихожей, мы пытались удержать друг друга на плаву.