Февраль 18\18 ВС

Холод. Февральский ветер пробирался под плащ, цеплялся за кожу ледяными пальцами, но я его не чувствовала. Всё внутри было пусто. Пусто и тяжело, как будто кто-то выскреб сердце и набил грудную клетку кучей гвоздей, ржавых и острых. Кладбище для «безродных» — так называли это место. Здесь хоронили тех, у кого не было официальной семьи, но была другая. Та, что собиралась сейчас вокруг маленькой часовни, черной от времени и влаги. Серое небо давило на плечи, низкое, как потолок в подвале. Ни солнца, ни птиц — только редкие голоса, глухие, будто приглушенные толстым слоем ваты. Я стояла у входа, сжимая в руках помятый платок. Сэмми сидел у моих ног, притихший, уткнувшись мордой мне в щиколотки. Он не скулил, не рвался вперед — просто ждал, будто понимал, что сейчас что-то важное. Что-то окончательное. Прощание началось. Первым подошёл Чип. Высокий, грузный, с лицом, изрезанным шрамами и морщинами. Его пальцы сжимали кепку, которую он беспрестанно мял в руках. — Он был мне, как сын, — хрипло сказал он, даже не глядя на меня. Глаза его были красными, но сухими. Люди вроде него не плачут. Они просто сжимают зубы и несут это дальше. — Для всех нас. Я кивнула. Слова застряли где-то в горле, комом, который нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть.       Потом подошли они — Харлей, 13-й, Кролик, Зик. Те, кто знал меня не просто как «девчонку Мэтта», а как свою. Потому что Мэтт впихнул меня в их жизни с той же настойчивостью, с какой заставлял меня учить уроки или есть по утрам. — Он много о тебе говорил, — Харлей положил тяжелую руку мне на плечо. Его голос, обычно грубый, сейчас звучал почти мягко. — Всегда гордился. Говорил, что ты крепче всех нас, вместе взятых. — Вранье, — прошептала я, но губы дрогнули. — Нет, — 13-й качнул головой. Он редко говорил, но, когда это делал — все слушали. — Он не врал. Никогда. Кролик, обычно ершистый и вечно ухмыляющийся, сейчас выглядел потерянным. Его пальцы нервно перебирали край рукава. — Он… он всегда знал, что делать. Даже когда всё летело в бездонную яму. — Потому что он был Мэттом, — Зик усмехнулся, но в глазах стояла та же пустота, что и у меня. — Ублюдок с золотым сердцем. Мне было страшно подходить. Ноги стали ватными, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все вокруг, но они понесли меня вперед сами, будто кто-то невидимый толкал в спину. Сама часовня была маленькой, темной. Словно кто-то вырезал кусок ночи и поместил его между стенами, заставив светиться тусклыми лампами под потолком. Вокруг витал запах ладана и гари — как будто смерть пытались замаскировать, но она пропитала всё насквозь. По середине металлический поддон. Пьедестал. Он лежал там. Рана была замазанная гримом, но всё равно видимая. Кто-то старался скрыть её, но зачем? Чтобы не представляла, как пуля вошла в его сердце, и он упал, ударившись лицом, как мозг разорвало на куски, как он упал, может быть, даже не поняв, что уже мертв? Я протянула руку. Коснулась его пальцев. Лёд. Не просто холод. Лёд. Тот, что прожигает кожу до кости, оставляет следы, которые не смыть. — Идиот, — прошептала я. Голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Ты не должен был умирать. Тишина. За моей спиной кто-то тяжело вздохнул. Кто-то прошептал: — Прощай, брат. Голос дрогнул. Это был Харлей — здоровяк с татуировками, который всегда смеялся громче всех. Сейчас он стоял, сгорбившись, будто кто-то вырвал у него позвоночник. Зик положил руку мне на плечо. Его пальцы сжались — нежно, но крепко. Как будто боялся, что я рассыплюсь, если он отпустит. — Он не хотел, чтобы ты была одна. Никогда. Я знала, что он прав. Мэтт ненавидел, когда я плакала. Ненавидел, когда мне было больно. Он бы закричал на меня сейчас, потряс за плечи, заставил бы улыбнуться через силу. «Ты что, ревешь из-за меня? Да ладно, принцесса, я же живучий, меня даже пуля не берет!» Но его не было. И больше не будет. Никогда. Никогда он не завалится на кухню с утра, не стащит последний блин. Никогда не засмеётся так, что у него появятся ямочки на щеках. Никогда не обнимет так крепко, что у меня перехватит дыхание. — Спасибо, — сказала я тихо. Не знаю, кому. Им. Ему. Миру. Богу, в которого не верила. — За него. За всё. Харлей кивнул. Его глаза были красными, но слёз не было. — Мы тут. Всегда. И в этом была правда. Они были его семьёй. Теперь — моей. Я повернулась к Мэтту в последний раз. — Прости, — прошептала. — Я не спасла тебя. И тогда, наконец, заплакала.

***

Дверь крематория закрылась с глухим стуком. Я осталась снаружи, прислонившись к холодной кирпичной стене часовни. Внутри горел он. Мой Мэтти. «Нахер, я не хочу, чтобы моё чудесное тело гнило в земле. Лучше сожгите и пепел развейте над озером Мичиган!» Его голос звучал так четко в голове, будто он стоял рядом и хихикал в моё ухо. Тогда, год назад, это казалось шуткой. Теперь — последней волей. 13 курил, затягиваясь так глубоко, что щёки вваливались. Зик крутил в пальцах цепочку с кулоном — подарок от Мэтта. Харлей сидел на ступеньках, сжимая в кулаке пустую банку пива. — Помнишь, как он в тот раз умудрился проехать на тачке через витрину магазина? — хрипло засмеялся Харлей. — И орал продавцу: «Не волнуйся, братан, я подчиню!» — добавил Зик. Я закрыла глаза. Видела его — с окровавленной бровью, но с той самой ухмылкой до ушей. — Он… — мой голос сломался. — Он научил меня драться. Говорил, что девушка должна уметь защищаться. Первый раз я промахнулась и чуть не сломала руку. Тишина. Потом Харлей фыркнул: — А нам рассказывал, что ты, когда ты учила его стрелять он пробил дверцу. — Это правда! — усмехнулась я. Мы засмеялись. Все. Потом смех превратился в что-то горькое и колючее, застрявшее в горле. 13 бросил окурок, растёр его ботинком. — Он был таким добрым… — его голос был тихим, но каждое слово било по рёбрам. — Представляете, не смотря на работу он оставался человеком. Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но эта боль была ничем по сравнению с той, что разрывала грудь. Дверь открылась. Человек в белом халате вышел, держа в руках металлическую урну. — Готово. Он посмотрел на нас, потом протянул урну мне. — По документам вы указаны как ближайшая родственница. Я взяла её. Она была тёплой. Слишком лёгкой для того, чтобы вмещать всего Мэтта — его смех, его шрамы, его бесконечные «Принцесса, давай по-хорошему». — Спасибо, — прошептала. Харлей встал, положил руку мне на плечо. — Он выбрал тебя. Даже после смерти. Я прижала урну к груди. Сегодня я повезу его домой. Но не как обычно — не со смехом, не с его дурацкими шутками.

***

      Ребята довезли меня до его квартиры, 13 сказал, что они «поднапряглись» с документами, и поэтому мне выдали со словами: «Ближайшая родственница». Ближайшая. Я шла к дому, сжимая одной рукой урну, а другой малыша Сэмми. И тут — рыжая бестия. Бри. Стояла у подъезда, будто ждала. Губы подведены, волосы уложены, как для фотосессии. На похороны, что ли, собиралась? — Что тебе нужно? — мой голос прозвучал резко, как удар ножом. Она заёрзала, глаза бегали по сторонам. — Я узнала, что Мэтт… — начала она, и слова застряли у неё в горле. — И? Тебя это трогает? — я сделала шаг вперёд, опуская собаку на землю. — Да! — выкрикнула она, и вдруг её голос сорвался. — Ария, я любила его! Смех, который вырвался из меня, был больше похож на стон. — Да что ты знаешь о любви, сука? Ты — эгоистичная стерва! Ты бросала людей, крутила ими ради своих целей. Ты… — Прекрати, Ария! — она крикнула, и в её глазах блеснули слёзы. Фальшивые. Всегда фальшивые. — Нет, Бриттани, я не прекращу. Ты — последний человек, которого волновала судьба Мэтта. Её лицо исказилось. — А ты, что? Уберегла его? Удар. Точнее, чем любое физическое попадание. Боль разлилась по всему телу, сжала горло. — Иди пляши перед Логаном, — прошипела я, разворачиваясь. Но её рука вцепилась в мою, ногти впились в кожу. — Отпусти, — прошептала я. Она не отпускала. В её глазах было что-то дикое, отчаянное, будто я держала последнюю нить, связывающую её с реальностью. — Ты не понимаешь… — её голос дрожал, пальцы впивались в моё запястье, как когти. Я дёрнула руку, вырвалась. Кожа горела от её хватки. — Я поняла всё, что нужно. — мои слова прозвучали ледяно, будто отточенный нож. — Он умер. А ты осталась. Живи с этим. Бриттани замерла, её губы слегка приоткрылись, но звука не последовало. Глаза расширились, будто перед ней внезапно возник призрак. Я видела, как в них мелькает паника, затем — ярость. — Ты… — она начала, но я перебила. — Да, я. И мне кажется, ты уже достаточно сказала. Она резко вдохнула, словно собиралась крикнуть, но вместо этого протянула мне папку. Бумаги внутри шелестели, как змеи. — Что это? — спросила я, хотя уже догадывалась. — Твоё досье. И подделка результатов о смерти Вероники. Чёрт. В голове всё завертелось. Я схватила папку, листая страницы. Всё было там: мои больничные выписки, полицейские отчёты, даже фотографии. И среди них — фальшивое заключение, подписанное чужим именем. — Это ты… — голос сорвался. — Ты отправила это в школу? Бриттани кивнула. Не извиняясь. Не опуская глаз. — Да. И знаешь почему? — она шагнула ближе, её дыхание пахло мятной жвачкой и чем-то горьким. — Ради Логана. Меня будто ударило током. — Ты… что? — Я люблю его, — прошептала она, и в её голосе внезапно прозвучала детская наивность. — Всегда любила. И я хотела быть на твоём месте. Всё внутри меня взорвалось. — Он насиловал меня, Бриттани! — крик вырвался из горла, хриплый, полный ярости. — Он избивал меня до крови! Ты хочешь знать, каково это? Хочешь?! Она отпрянула, будто я плюнула ей в лицо. — Поверь мне, — продолжала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, — ты никогда не захотела бы оказаться на моём месте. Никогда. Бриттани замерла. Её губы дрожали, глаза стали мокрыми. — Прости, Ария… — она прошептала. — Мне не нужны твои извинения. — Я не знала, какой он… — её голос сорвался. — Отлично. Теперь знаешь. Я развернулась и пошла к двери. За спиной услышала её шёпот: — Прости… за Мэтти тоже. Я остановилась. Не обернулась. Просто сжала вазу с прахом в руках так, что пальцы онемели. — Рада была повидаться, — бросила через плечо и хлопнула подъездной дверью.       Квартира встретила нас тишиной. Сэмми зашёл первым, неуверенно озираясь, будто ждал, что из-за угла появится Мэтти с дурацкой улыбкой и крикнет: «Сюрприз!» Но ничего не произошло. Я опустилась на пол, чувствуя, как холод паркета проникает сквозь джинсы. Сэмми тут же прижался ко мне, его тёплый бок дрожал. Я обняла его одной рукой, а другой гладила метал урны. Прости, что не уберегла тебя. Мысли путались, но эта — ясная, как лезвие, — резала снова и снова. Прах был лёгким, почти невесомым, но груз вины давил так, что не хватало воздуха. Сэмми лизнул мне запястье, будто чувствуя, что вот-вот разорвусь. Его преданные глаза, такие же, как у Вероники, смотрели на меня, словно говоря: «Он бы не хотел, чтобы ты страдала». Но как не страдать, когда в руках — всё, что осталось от Мэтта? Когда его смех теперь только эхо в памяти, а шутки — пыль на ветру? Я прижала урну к груди, закрыв глаза. — Всё кончено, — прошептала в тишину. Сэмми вздохнул и положил голову мне на колени. И в этой пустоте, среди осколков его мира, мы остались вдвоём. Последняя связь. Последние живые частицы.