Февраль\25\18 ВС

Телефон жужжит на столе, как назойливая муха. Я трижды перечитываю сообщение отца: «Как сборы? Позвони, когда будет время». Палец зависает над кнопкой вызова. Если не отвечу — начнёт волноваться. Если совру — голос дрогнет.  Я набираю номер.  — Привет, пап.  — Ари! Наконец-то. — его голос тёплый, будто он улыбается. Я представляю, как он сидит в кабинете, откинувшись на спинку кресла, и крутит в руках ручку. — Как там в Харви? Тренировки жёсткие?  — Да, — отвечаю слишком быстро. — Всё по расписанию. Устаю, конечно.  Губы сами растягиваются в плоскую улыбку — рефлекс, встроенный годами лжи. Я сжимаю кружку Мэтта, ту самую, с трещиной на ручке. Чёрный кофе давно остыл, но я пью только из неё. Как будто если перестану — он окончательно исчезнет.  — Слушай, у нас тут новый контракт с японцами, — продолжает отец, и я мысленно благодарю его за то, что он не требует подробностей. — Если всё сложится, в следующем месяце поеду в Токио. — Здорово, пап! Мой голос звучит как запись — ровно, безжизненно. Я смотрю на диван, где Мэтт вечно раскидывал свои вещи. Теперь там только смятое одеяло, в котором я сплю, обхватив его подушку. Она всё ещё пахнет им — сладковатым ароматом табака и его тупым дорогим гелем для душа.  — Деньги скинул, — говорит отец. — Купи себе что-нибудь вкусное, ладно?  — Спасибо.  Сэмми тычется носом мне в колено, скулит. Он всё ещё ищет его. Каждое утро бежит к двери, когда слышит шаги на лестнице. Каждый вечер забирается ко мне в кровать и сворачивается калачиком на месте Мэтта.  — Пап, мне пора, — вдруг говорю я, потому что голос вот-вот сломается. — За мной пришли, сборы начинаются.  — Хорошо, береги себя.  Я вешаю трубку и застываю, прислушиваясь к тишине. И тут — стук в дверь. Резкий, чёткий, не оставляющий вариантов. Сэмми лает, шерсть на загривке встаёт дыбом. Я медленно поднимаюсь, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.  — Кто?  — Открой, Ария.  Голос грубый, знакомый.  Чип.  Квартира замерла вокруг меня, как свидетель. На столе — револьвер, который Мэтт оставил мне в последнюю ночь. Рядом — папка с бумагами от Бриттани, которую я до сих пор не открыла. Пепельница переполнена окурками — я курю одну за другой, будто дым может заполнить пустоту внутри.  Я иду к двери, и каждый шаг отдаётся болью. Чип стоит на пороге, его лицо — маска из шрамов и усталости. В руках он держит два пакета: один набит едой, другой — бутылками. Взгляд у него тяжёлый, но в глубине — что-то мягкое, почти отцовское.  — Я тут привёз тебе всякого, — говорит он, и его голос, обычно грубый, сейчас звучит тише, будто он боится разбудить боль, которая уже и так витает в воздухе.  Я киваю и отступаю, пропуская его внутрь. Чип проходит в зал, ставит пакеты на стол и оглядывается. Его взгляд скользит по беспорядку, но он не комментирует. Просто садится на диван, скрипя кожанкой, и достаёт бутылку виски.  — Садись, — бросает он, откручивая крышку.  Я опускаюсь рядом, но между нами — пропасть. Тишина давит, густая и неловкая. Я сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.  Чип наливает два стакана, один протягивает мне.  — Пей.  Я беру, но не пью. Просто смотрю на золотистую жидкость, в которой отражается моё искажённое лицо.  — Мне тоже его не хватает, — наконец говорит Чип. Его голос хриплый, будто пропущенный через сигаретный дым. — Он был мне другом. Близким. Лучшим работником. Единственным, кому я доверял свою жизнь.  Я поднимаю на него глаза. В его взгляде нет лжи.  — Ария, пойми, — он делает глоток, морщится. — Я не твой враг. У нас всё устроено иначе. Мэттью доверил нам тебя. И мы не можем подвести его.  Моё сердце сжимается. "Доверил". Как будто я — вещь. Как будто он знал, что не вернётся.  — Теперь и ты наша семья, — продолжает Чип, и его рука тяжело ложится мне на плечо. — Помни об этом. Не убивайся так. Жизнь не закончилась.  — Чип... — моё горло сжимается, голос дрожит. Слёзы подступают, горячие и неудержимые. — Он был дорог мне.  — Я знаю, малышка. — его рука сжимает моё плечо крепче, почти по-отцовски. — Он был мне как сын.  И тогда я срываюсь. Слёзы текут ручьём, я задыхаюсь, хватаю ртом воздух, но его не хватает. Чип не говорит больше ничего. Просто берёт меня за голову и прижимает к своему плечу. От него пахнет табаком, кожей и чем-то ещё — чем-то тёплым, человеческим.  — Мне жаль, — шепчу я в его куртку.  — Знаю, — он гладит меня по спине, грубо, но бережно. — Знаю.  Мы сидим так, пока мои рыдания не стихают. Потом он отстраняется, вытирает мои слёзы своим большим пальцем, как когда-то делал Мэтт, и говорит:  — Ешь. Хотя бы немного.  Я киваю, но знаю — не смогу. Однако беру кусок пиццы из коробки, просто чтобы сделать ему приятное.  Чип наблюдает, как я ковыряю еду, потом вдруг говорит:  — Он бы тебя убил за такое.  Я замираю.  — За что?  — За то, что страдаешь. За то, что не ешь. За то, что сдаёшься. — он наливает ещё виски. — Он же всегда говорил: "Моя принцесса — боец".  И впервые за эти дни я чувствую что-то, кроме пустоты. Гнев.  — Он не должен был умирать! — вырывается у меня.  Чип не моргает.  — Нет. Но он умер. И теперь ты должна жить за двоих.  Я смотрю на него, и вдруг понимаю: он прав. Мэтт ненавидел, когда я плакала. Ненавидел, когда я слабела.  — Кто это сделал? — спрашиваю я, и мой голос больше не дрожит.  Чип затягивается сигаретой, выпускает дым.  — Не твоё дело.  — МОЁ! — я вскакиваю, стакан падает на пол, виски растекается по полу, как кровь. — Он был МОИМ!  Чип смотрит на меня долго. Потом кивает.  — Ладно. Но не сейчас. И в его глазах я вижу то же, что кипит во мне: ярость. Я поднимаю стакан, чокаюсь с ним.  — За Мэтта.  — За семью, — поправляет он.  Мы пьём. И впервые за эти дни я чувствую — я не одна.       Чип пробыл у меня около получаса. Мы сидели в гостиной, и тишина между нами была густой, как дым после только что потушенной сигареты. Неожиданно он протянул мне пакет размером 25х35 — знакомый формат, в таких Мэтт обычно раздавал товар своим ребятам. Внутри лежали шишки фиолетовой травы, плотные, с липким налётом, пахнущие сладковатой гнилью.  — Подарок, — буркнул он, толкая пакет ко мне по столу. — Только не скури всё за неделю. Я нервно фыркнула:  — За месяц столько не выкуривала бы.  Мои пальцы сжали пакет, полиэтилен затрещал. Чип тем временем наклонился к Сэмми, который тыкался носом в его сапоги. Пёс всё это время обнюхивал незнакомца, и вот наконец лизнул ему ладонь — знак одобрения.  — Предатель, — пробормотала я, но без злости.  Чип почесал Сэмми за ухом, потом взгляд его скользнул по комнате и зацепился за стол.  —  А это что? — он ткнул пальцем в сторону папки, валявшейся среди пустых банок из-под энергетиков.  — Револьвер, — ответила я сухо.  — Нет, папка. Я вздохнула, потянулась за сигаретой. Зажигалка чиркнула с треском, пламя осветило мои пальцы — они слегка дрожали.  —  Моё досье. Всякая грязь на меня.  Чип приподнял бровь:  — Решила сдать себя полиции? — Нет. — я выпустила дым в потолок, наблюдая, как он растворяется в воздухе. — Кое-кто собрал это давно. Отправил это в мою школу. А потом... кое-кто другой отдал мне.  Чип фыркнул:  — Ты всегда говоришь загадками? — Нет. Просто это уже не важно. Он потянулся к папке, вопросительно глянул на меня. Я кивнула. Листы зашуршали под его грубыми пальцами. Он пролистал пару страниц, потом внезапно хрипло рассмеялся:  — Да ты у нас прямо преступница! Я сделала пальцами пистолет, приставила к виску, "выстрелила".  — Ага. Особо опасная. Чип захлопнул папку, откинулся на спинку дивана. Сэмми тут же прыгнул к нему на колени, требуя внимания.  — И что будешь делать с этим? — спросил Чип. Я пожала плечами:  — Пока не знаю. Может, сожгу. Может, оставлю как напоминание.  Голос звучал ровно, но где-то глубоко внутри клокотало что-то горячее и колючее. Чип наблюдал за мной, его тёмные глаза скользили по моему лицу, будто пытались прочитать то, что я не договаривала. — Позвони Зику или 13-му. Они помогут разобраться. Я приподняла бровь: — Как? Убьют его? Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Чип замер на секунду, потом медленно усмехнулся: — Так это он? Я отвела взгляд, потянулась за очередной сигаретой. Зажигалка дрогнула в руке, пламя прыгнуло, осветив на мгновение мои пальцы — бледные, с разодранными костяшками. — Неважно... Чип вздохнул, почесал щетину на подбородке. Когда он заговорил снова, в его голосе появилась необычная для него мягкость: — Ну, если ты знаешь отправителя, это облегчит им дело. Он сделал паузу, словно взвешивая слова. Потом добавил тише: — Да и не обязательно убивать. Но если ты хочешь... Я резко подняла голову. В его глазах не было ни осуждения, ни одобрения — только твёрдая уверенность. Они сделают это, если ты попросишь. Сэмми заскулил, прижался сильнее. Я провела рукой по его шерсти, ощущая под пальцами тёплые, живые завитки. — Я подумаю, — коротко ответила я. Он задержал на мне взгляд — тёмный, тяжёлый, будто проверяя, не треснула ли я окончательно. Потом встал, отряхнулся. Сэмми недовольно заворчал, лишившись ласк.  Перед тем как уйти, он задержался в дверях, обернулся: — Ты не одна. Если что-то стряслось — звони. Любому из нас. Мы разберёмся. Его голос был твёрдым, как бетон, но в нём слышалась та же нота, что и тогда, когда он говорил о Мэтте. Они прикроют. Как братья.       Я проводила Чипа до входной двери, чувствуя, как холодный воздух с подъезда врывается в квартиру. Сэмми крутился у ног, не решаясь выйти за порог — он такой, трусоватый пёс.  Перед тем как переступить порог, Чип вдруг обернулся, его грубоватое лицо исказила лёгкая усмешка:  — Там тебя ждёт какая-то рыжая девка. Была тут ещё когда я только пришёл.  Я закатила глаза, резко выдохнув через нос:  — Тц... Спасибо, разберусь. Чип задержался на секунду, его тёмные глаза снова пробежались по моему лицу — проверяя, не разваливаюсь ли я по швам. Потом хлопнул меня по плечу, так, что я чуть не споткнулась:  — Береги себя, Ария.  Его ладонь была тяжёлой и тёплой, как у Мэтта.  — Ты тоже, — пробормотала я, уже закрывая дверь.  Замок щёлкнул.  Я прислонилась лбом к холодной поверхности двери, на секунду закрыв глаза. Рыжая девка. Конечно. Кто же ещё мог торчать у моей двери в такой день?  Сэмми ткнулся носом мне в лодыжку, требуя объяснений.  — Ну что, малыш, — я наклонилась, почесала его за ухом. — Хочешь гулять? Сэмми фыркнул и забегал вокруг моих ног, но всё же последовал за мной к окну. Я резко дёрнула штору в сторону — ткань со скрипом съехала по карнизу, и в комнату ворвался тусклый свет уличного фонаря.  — Вот чёрт... — вырвалось у меня шёпотом, и сердце тут же колыхнулось в груди, будто пытаясь вырваться наружу.  Сэм заскулил, прижался к моей ноге. Его тёплый бок дрожал. Я отшатнулась от окна, сжала кулаки. Не сейчас. Мне нужно было хоть что-то, чтобы притупить это внезапное нахлынувшее ощущение — будто кто-то вывернул мне желудок наизнанку.  Я рванула к столу, схватила пакет. Он шуршал в руках, а запах — сладковатый, с оттенком земли и химии — ударил в нос. Гриндер. Где чёртов гриндер? Я рылась в ящиках, пока не наткнулась на маленькую металлическую коробочку. Засыпала туда шишку, закрыла крышку и начала крутить — резко, яростно, пока пальцы не заболели. Звук напоминал скрежет костей. Когда открыла — внутри лежала мелкая, почти пудровая зелень.  Бонг. Я схватила его со стола, затрясшимися руками насыпала траву в колбу. Зажигалка. Где моя зажигалка?  Щёлк. Пламя дрогнуло, я вдохнула — глубоко, резко, пока лёгкие не наполнились едким дымом. И тут же закашлялась. Горло обожгло, глаза тут же наполнились слезами. Я схватилась за стол, судорожно ища бутылку с водой — нашла, открутила крышку и хлебнула, но горечь не уходила.  Вторая затяжка. На этот раз я втянула дым медленнее, чувствуя, как он обволакивает лёгкие, как голова становится тяжелее. Третья. Четвёртая. К пятому разу мир начал слегка плыть. Я стояла посреди комнаты, обдумывая, что делать дальше.  Одежда. Первая попавшаяся кофта — чёрная, с вытянутыми рукавами. Куртка — та самая, что валялась на спинке стула. Тапочки — потому что искать ботинки было лень. Сэмми крутился рядом, тыкался носом в мои ноги и ждал.  — Идём, малыш. — пробормотала я, голос звучал глухо, будто из-под воды.  Я наклонилась, нацепила на него поводок. Пёс завилял хвостом, но в его глазах читалось беспокойство.  Что ещё? Сигареты. Зажигалка. Пакетики — на всякий случай. Я сунула всё это в карманы, потрогала револьвер перед выходом — холодный, тяжёлый. Готова. Мир слегка качался, но я уже почти не чувствовала того жгучего комка в груди.        Февральский воздух обжег легкие от неожиданности, когда я вышла во двор. Сэмми рванул вперед, радостно шаркая лапами по подтаявшему снегу, оставляя мокрые следы. Бриттани стояла у подъезда, кутаясь в дорогую норковую шубу. Ее рыжие волосы казались неестественно яркими под желтым светом фонаря. Она нервно теребила сигарету в тонких пальцах, но не закуривала.  — Чего тебе? — я бросила вопрос, даже не глядя в её сторону, и направилась к скамейке у детской площадки.  Бри зашагала следом, её каблуки проваливались в рыхлый снег.  — Можно поговорить? — её голос дрожал.  Я плюхнулась на лавочку, достала сигарету. Зажигалка чиркнула с резким звуком. Первая затяжка — дым вырвался клубами в воздух. Бриттани села рядом и тут же закашлялась.  — Ты чего? Бросила уже? — я усмехнулась, наблюдая, как она морщит нос.  — Давно, — она потупила взгляд. — Логан... заставил.  Это было смешно. Настолько смешно, что я фыркнула, и дым вырвался у меня из носа тонкой струйкой, смешавшись с паром дыхания. — Так и зачем ты пришла? — я потянула поводок, подзывая Сэмми. Он подбежал, оставляя цепочку следов на подтаявшем снегу, и улегся у моих ног, тяжело дыша, высунув розовый язык. Бри нервно перебирала прядь рыжих волос, накручивая её на палец. Её маникюр был безупречным — бледно-розовые ногти с жемчужным блеском. Такие же, как в средней школе. — Я... Я всё это время думала о том, что ты сказала тогда, — начала она осторожно. — О Логане. О том, что он... — голос её дрогнул, — что он делал с тобой. Я замерла с сигаретой на полпути ко рту. Пепел осыпался на колени. — Я не могла в это поверить, хотя... — она сделала паузу, глотая воздух, — хотя всегда видела, как ты его боишься. Как дрожишь, когда он рядом. Как стараешься не оставаться с ним наедине. Сэмми заворчал, почувствовав, как мои пальцы сжали поводок. Я машинально потрепала его по загривку. — А теперь ты... ты совсем другая, — продолжила Бри, её голос стал тише. — Как будто внутри тебя ничего не осталось. И это... это страшно. Я резко рассмеялась — коротко, сухо, без радости. — О, Боже, — прошептала она. — Ты даже смеёшься по-другому. — Ну и? — я сделала глубокую затяжку, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. — Ты пришла, чтобы пожалеть бедную Арию? Поздно, малышка. Бриттани покачала головой, её глаза блестели в свете фонаря. — Нет. Я пришла, потому что... потому что теперь я понимаю. Хотя бы немного. — она обхватила себя руками, будто замерзла. — И мне жаль. Жаль, что я не заметила тогда. Жаль, что не помогла. Я швырнула окурок в снег, где он с шипением погас. — Милая исповедь. Теперь можешь идти с чистой совестью. — Ария... — Что? — я резко повернулась к ней, и Сэмми насторожился. — Ты ждёшь, что я скажу "всё в порядке"? Что прощу тебя? Забудем прошлое и будем лучшими подружками? Бриттани замолчала. Её пальцы сжали край шубы так, что костяшки побелели, а дорогая ткань смялась. — Я не знала, к кому обратиться, — наконец выдохнула она. — Ты... ты единственная, кто не осудит. Я подняла бровь, медленно, преувеличенно. — О-о-о, драма. Ну давай, выкладывай. Что такого ужасного ты натворила, что приползла ко мне? Она глубоко вдохнула, её дыхание дрожало. — Я беременна. От Логана. Тишина. Сэмми зевнул, развалившись у моих ног. Я медленно выдохнула дым, наблюдая, как он растворяется в воздухе, превращаясь в ничто. Как всё в этом мире. — И что же ты думаешь? — мой голос звучал ровно, без эмоций. — Аборт или родишь этого выродка дьявола?  Бри вздрогнула, но не стала спорить.  — Я... я боюсь идти в клинику одна. И не знаю, как сказать родителям...  Я фыркнула.  — Наверняка они поймут тебя.  Её родители — эталон благополучия. Дом в престижном районе, благотворительные вечера, улыбки на семейных фото. Идиллия, от которой тошнит.  Бриттани внезапно схватила меня за руку. Её пальцы были ледяными.  — Пожалуйста, Ари... Сходи со мной. Просто... побудь рядом.  Я посмотрела на неё. На её широко раскрытые глаза, на дрожащую нижнюю губу. На ту самую Бриттани, которая когда-то смеялась надо мной в школьном коридоре.  — Ладно, — я резко встала, сбрасывая ее руку. — Но это не значит, что мы снова подруги.  Она кивнула, слишком быстро, слишком благодарно.  — Спасибо.  — Заткнись.  Поводок дёрнулся в моей руке, и Сэмми поднялся, готовый идти за мной хоть на край света. Хоть в ад.         Дверь захлопнулась. Я щёлкнула замками — один, два, три — будто это могло запереть боль с той стороны. Куртка соскользнула на пол, а я рухнула следом, прислонившись спиной к холодному дереву. Оно лезло сквозь тонкую ткань кофты, цеплялось за кожу, но я даже не шевельнулась.  Кроссовки отлетели к порогу с глухим шлепком. Поводок — на крючок. Тот самый, который Мэтт прибил прошлой весной, ворча, что я вечно теряю свои вещи.  "Ты без меня пропадёшь, Ари". Голос в голове. Я зажмурилась.  Гостиная встретила меня темнотой и тишиной. И его сумкой. Она всё ещё лежала у дивана, чёрная, потрёпанная, с выцветшей нашивкой. Как будто он вот-вот вернётся, схватит её и крикнет: "Поехали!" Но он не вернётся. Я опустилась на колени. Молния расстегнулась с противным звуком, и запах — его запах — ударил в нос. Табак. Холс. Редбул. И что-то ещё, от чего сердце сжалось так, что я задохнулась. Боковой карман. Пакетики. Аккуратные, как он всегда складывал. Белый порошок. Розовые таблетки. Всё, что не успел продать. Всё, что убило его. Я насыпаю на тыльную сторону ладони, вдыхаю резко. Горечь. Химический привкус. Затем — холод, расползающийся по венам, и мир сразу становится чуть мягче, края — размытее.  — Теперь пойдём кушать, — говорю вслух Сэмми.  Голос мой хрипит, будто я не пила три дня. Хотя пила. Каждый день. Девять дней.  Кухня. Водка на полу у стола. Полбутылки. Или уже меньше? Я откручиваю крышку со скрипом и делаю три больших глотка. Огонь в горле, но я почти не морщусь. Уже привыкла. Только теперь руки перестают дрожать. Только теперь я могу наклониться, схватить пакет с кормом, насыпать в миску. Сэмми тычется мордой мне в колени, виляет хвостом. Мэтт любил этого пса. Я смотрю, как он ест, и жду, когда холод внутри станет теплее. Когда краски станут ещё туманнее. Когда наконец-то перестанет болеть. Но боль никуда не уходит. Она просто ждёт.       Я шоркаю ногами по паркету, добираюсь до зала, до своего вот уже привычного места, валюсь на диван, лицом в подушку. Она всё ещё пахнет им. Иногда мне кажется, если я вдохну достаточно глубоко, то услышу его смех где-то очень близко.  Девять дней. Девять дней, как его нет.  Телефон вибрирует. Отец.  — Привет, пап. —  голос мой ровный, пустой. — Да, всё нормально. Нет, не болею. Да, делаю уроки. Ложь течёт так легко, будто я говорю правду. Я бросаю телефон на ковёр. Сэмми подбирает его, тычется носом в экран, но я не реагирую и лишь смотрю на трещину над диваном. Она похожа на молнию. На оскал. На разрыв в самом центре мира.  Сначала бабушка. Потом Ви. Теперь Мэтт. Я закрываю глаза. Вторая дорога. Порошок на зеркале. Пластиковая карта. Резкий вдох. Третья. В какой-то момент я начинаю плакать, но слёзы тихие, беззвучные. Они просто текут, смешиваясь с потом на висках. Сэмми забирается ко мне на грудь, тычется мокрым носом в щёку.  — Прости, малыш, — шепчу я, но не встаю.  Тьма. Она накатывает волнами. То отпускает, то снова накрывает с головой. Иногда я просыпаюсь от собственного крика. Иногда — от того, что Сэмми лижет мне лицо, потому что я не двигалась слишком долго. Я больше не чувствую времени. Девять дней? Или один? Каждое утро — одно и то же: сухость во рту, словно я глотала песок. Голова раскалывается, будто по ней проехался грузовик. Я пью воду, но она не помогает. Тогда я пью водку. Потом ещё что-то. Потом снова водку. Иногда я засыпаю днём, проваливаюсь в тяжёлый, липкий сон, где нет снов. Только пустота. Только тихий вой ветра за окном и гул холодильника на кухне. Я не открываю шторы. Не отвечаю на сообщения. Мир может гореть — мне плевать. Телевизор включён, но я не слышу, что там говорят. Картинки мелькают: новости, реклама, чьи-то улыбки. Я смотрю сквозь них. Мысли путаются, накладываются друг на друга: Мэтт не вернётся. Мэтт мёртв. Мэтт больше никогда не обнимет меня. Мэтт. Мэтт. Мэтт.  Я закидываю голову назад, чувствуя, как веки тяжелеют.  Сэмми сворачивается калачиком у моих ног.  Темнота.