Март\01\18 ЧТ

Я открываю опухшие глаза, и сетчатку обжигает утреннее солнце. Моё тело лежит на кровати в позе солдата — руки по швам, будто я всё ещё пытаюсь держать строй, хотя мир вокруг давно развалился на куски. Прямо перед глазами — белый потолок, а над головой висит огромный флаг Америки, приколотый к синей стене. Он колышется от сквозняка, и полосы кажутся живыми — то ли насмехаются, то ли машут мне на прощание. Рядом — постеры с играми, вырезки из журналов, яркие картинки, которые Мэтт собирал годами. Всё это теперь выглядит как музей, посвящённый кому-то другому. Я поворачиваю голову влево. Небольшое окно, закрытое чёрными жалюзи, но солнце всё равно пробивается сквозь щели, рисуя на полу полосатые тени. Именно так оно будило его каждое утро. Он просыпался здесь, на этом месте, видел этот флаг, это окно, нежился в тёплом одеяле, потягивался и говорил: «Доброе утро, мир.». Теперь его голос — только эхо в моей голове. Я сворачиваюсь калачиком, натягивая одеяло до подбородка. Оно всё ещё пахнет им — сладковатым шоколадным гелем для душа, смешанным с табаком и чем-то неуловимо родным. Этот запах режет сердце, оставляя новую рану — глубокую и колючую, как осколок стекла, который нельзя вытащить. Я не плачу. Уже не получается рыдать навзрыд, как в первые дни. Слёзы просто катятся сами, тихие и беззвучные, оставляя на простыне мокрые пятна. Они обжигают кожу, но я даже не пытаюсь их стереть. Через несколько минут на меня «нападает» Сэмми. Маленький чёрный пудель, оставшийся от Мэтта, как живое напоминание. Он прыгает на кровать, тычется мокрым носом в мою щеку, виляет хвостом так, что весь зад дрожит от восторга. Но в его глазах — та же пустота, что и у меня. Он тоже ищет его. Каждое утро бежит к двери, услышав шаги на лестнице, и каждый раз разочарованно опускает уши, когда понимает: это не он. — Ладно, малыш, — мои слова звучат хрипло, я не пила воды несколько дней. Я пытаюсь встать. Тело тяжёлое, как будто налитое свинцом. Каждое движение даётся через силу, будто я заново учусь управлять своими конечностями. Ноги дрожат, когда ступают на холодный паркет. Плетусь по квартире, как зомби, цепляясь за стены для равновесия. Телефон. Где чёртов телефон? Нахожу его на полу, рядом с пустой бутылкой виски. Экран усеян уведомлениями: пропущенные звонки от отца, сообщения от ребят, новости, на которые мне плевать. Я включаю колонку. Big City Life — его любимая песня. Наша песня. Звук взрывается на максимум, заполняя квартиру. Барабаны бьют прямо в грудь, бас гудит, как сердцебиение города. Я закрываю глаза и на секунду представляю, что он здесь. Что он подхватит меня за руку, закружит в безумном танце, как делал это раньше, смеясь над моей неуклюжестью. Но когда открываю глаза — только пустота. Я падаю на диван, ярко-оранжевый, потрёпанный, но такой родной. Руки сами тянутся к столику. Сначала — револьвер. Smith & Wesson 38-го калибра. Матовый, холодный, с деревянной рукоятью, на которой выгравированы инициалы Мэтта. Я кручу его в пальцах, ощущая вес. Затвор, ствол, курок — каждую деталь я изучила до миллиметра. Он оставил его мне. «На всякий случай», — сказал. Но «всякий случай» уже наступил, а стрелять не в кого. Кладу оружие на папку с компроматом на саму себя. Затем беру бонг. Стеклянный, с синим узором, уже закопчённый от постоянного использования. Насыпаю щепотку фиолетовой травы — подарок Чипа. Пламя зажигалки лижет края, дым заполняет лёгкие, горький и сладкий одновременно. Выдыхаю. И снова падаю на диван, уставившись в потолок. Дым медленно растворяется в воздухе, а вместе с ним — реальность. Мысли путаются, но одна прорывается сквозь туман: Он не вернётся. Никогда не обнимет меня, не назовёт «принцессой», не засмеётся так громко, что услышат соседи. Сэмми запрыгивает ко мне на грудь, тычется носом в подбородок. Его шерсть пахнет шампунем, которым мы мыли его вместе. — Всё нормально, малыш, — шепчу я, но голос срывается. Потому что ничего не нормально. И, возможно, уже никогда не будет.       Раздаётся звонок в дверь и Сэмми срывается с места, лает, подпрыгивает, как будто пытается прогнать незваного гостя. Его когти цокают по паркету, а я зажмуриваюсь от резкого звука. — Тц… — вздыхаю я и поднимаюсь, чувствуя, как голова кружится от резкого движения. Дверь открывается, и в квартиру вваливается Бри. Но сегодня она выглядит… иначе. Никаких шуб, никаких пафосных украшений — только синие джинсы, розовая толстовка и короткие угги. Даже макияж почти незаметный. — Что с тобой? — мои губы сами собой растягиваются в саркастичную ухмылку. — Ударилась головой? — О чём ты? — она улыбается, но в её глазах мелькает что-то неуверенное. — Ты выглядишь… не похожа на шлюху, — бросаю я, цепляясь за привычную колкость, как за щит. Её улыбка замирает. Я вижу, как её пальцы сжимают пакет с продуктами, как губы слегка подрагивают. Но она не огрызается. — И тебе привет, — отвечает она слишком мягко, и от этого мне ещё противнее. Я молча забираю пакет и иду на кухню, чувствуя, как она нерешительно следует за мной. Внутри — куча всего: хлеб, молоко, яйца, даже какие-то фрукты. Будто она решила устроить мне благотворительную акцию. — Как ты? — её голос звучит осторожно, будто она боится разбудить что-то опасное. — Паршиво, — бросаю я, разрывая упаковку хлеба. — Будто ты ослепла и не видишь. — Ари! — она фыркает, но в её взгляде нет злости. Только какая-то дурацкая жалость. — Я хочу помочь. — Себе помоги, — цыкаю я, чувствуя, как внутри закипает ярость. Она игнорирует мои слова, подходит ближе, её глаза скользят по моим всклокоченным волосам, по синякам под глазами, по дрожащим рукам. — Ты ела хоть что-то? — спрашивает она, и в её голосе звучит та самая забота, которая когда-то заставляла меня доверять ей. — Сегодня нет, — отвечаю, отворачиваясь. — А вчера? — Нет. Её лицо искажается. — Но так нельзя, Ария! — в её голосе прорывается что-то почти материнское, и от этого меня передёргивает. — А что можно? — резко поворачиваюсь к ней, чувствуя, как гнев раскаляется внутри. — Что вообще можно после всего этого? Она замирает, её глаза широко раскрыты. Я вижу, как она сжимает и разжимает кулаки, будто пытается собраться. — Давай я приготовлю тебе что-то простое… — предлагает она, уже направляясь к плите. — Делай что хочешь, — фыркаю я и ухожу в гостиную, плюхаюсь на диван, чувствуя, как мир снова расплывается. Сэмми тут же запрыгивает ко мне, тычется носом в ладонь. Я глажу его, но пальцы дрожат. Из кухни доносятся звуки: холодильник открывается, вода течёт из-под крана, сковорода шипит. Бри что-то бормочет себе под нос, будто пытается успокоиться. Я закрываю глаза. Почему она здесь? Почему сейчас? Но ответа нет. Только пустота. Только тихий вой ветра за окном и запах еды, который почему-то заставляет желудок сжиматься от голода. И где-то глубоко внутри — крошечная, едва уловимая надежда, что, может быть, не всё потеряно. Но я тут же гоню её прочь. Надежда — для слабаков. А я больше не могу позволить себе быть слабой.       Через пятнадцать минут Бри возвращается, осторожно ступая по разбросанным вещам. Когда я открываю глаза, её лицо искажает ужас — губы подрагивают, брови ползут на лоб. Я игнорирую это, закуриваю сигарету, вдыхаю дым и выпускаю его к потолку. Бри осматривает комнату так пристально, что аж бесит. Её взгляд скользит по горам мусора, пустым бутылкам, пепельницам, переполненным окурками. Она подходит к гитарам Мэтта и тянет руку. — Не трогай, — шиплю я, и она вздрагивает, отпрыгивает, как обожжённая. — Прости, — бормочет Бри, аккуратно опускаясь в кресло, напротив. — Тебе бы убраться тут… — замечает она тихо, будто боится, что я взорвусь. — Отвали, — бросаю я, даже не глядя на неё, уставившись в потолок. Бри вздыхает, включает телевизор. Голос диктора заполняет комнату, но я не слушаю. — Сегодня в 14:00 у меня визит к врачу, — напоминает она. — Ты обещала сходить со мной. — Я помню, Бриттани, — вздыхаю я, перекатывая сигарету между пальцев. — Чего ты приперлась сюда и сидишь, как будто тебе всё можно? — Ария! — её голос дрожит, в глазах вспыхивает что-то между обидой и отчаянием. — Я понимаю, что тебе плохо, но пойми — я пытаюсь помочь! — Мне не нужна твоя помощь, дрянь! — кричу я, и Сэмми взвизгивает, прячась у моих ног. — Нужна, — она говорит так тихо, что я едва слышу. — Я же вижу… Она смотрит на меня, и в её глазах столько жалости, что мне хочется швырнуть в неё чем-нибудь тяжёлым. Я тянусь к бонгу, забиваю его травой, поджигаю. Дым заполняет лёгкие, горький и сладкий одновременно. Бриттани замирает, её глаза расширяются. — Что? — смотрю на неё я, выпуская дым ей в лицо. — Побежишь рассказывать Логану, что он прав? — Что? — она моргает, будто не понимает. — При чём тут он? — Ты же любишь сливать информацию, — усмехаюсь я и закашливаюсь, горло сжимается от спазма. Бриттани вскакивает, её лицо краснеет. — Всё, это нужно прекратить, Ария! — её голос дрожит от возмущения. — Ты убиваешь себя! Я даже не смотрю на неё, просто лежу, уставившись в стену. Бри начинает убираться, резко хватает пустые бутылки, сминает пакеты. — А что? В твоём мире сливок общества такое не допускается? — хохочу я, но смех звучит пусто, как звон разбитого стекла. Бриттани стискивает зубы, продолжает уборку, игнорируя мои колкости. И вдруг её рука тянется к кружке Мэтта. — Не трогай! — я вскакиваю так резко, что голова кружится. — Что? — она замирает. — Я просто отнесу посуду в мойку… — Не трогай эту кружку! — мой голос звучит хрипло, почти животно. — Ладно, ладно… — Бри осторожно ставит её на место. — Я понимаю, что ты скучаешь по нему, но Ария… ты ведь так погубишь себя. — Какое тебе дело до этого? — я смотрю на неё пустыми глазами. — Разве ты и твои придурки не будут наконец счастливы от этого? Бриттани замирает, её губы дрожат. — Ты действительно так думаешь? — её голос почти шёпот. Я не отвечаю. Просто опускаюсь на диван, снова закрываю глаза. Пусть думает, что хочет. Мне всё равно. Но где-то глубоко, очень глубоко, я знаю — это неправда. И от этого ещё больнее.       Бри заканчивает свою уборку — ту, о которой я не просила. Она двигается по комнате, как ураган: поднимает с пола мусор, сминает в кулак фантики, сдувает пыль с полок. Я наблюдаю за ней сквозь полуприкрытые веки, как тень. Мои пальцы вцепляются в подушку, будто боятся, что она вот-вот возьмётся за вещи Мэтта — его книги, его зажигалку, его свитер, брошенный на спинку кресла. — Не трогай его вещи, — говорю я, голос хриплый, будто проржавевший. Бриттани вздрагивает, отдергивает пальцы, будто обожглась. Она аккуратно поправляет стопку журналов на столе, не смещая их. — Ладно, ладно… — бормочет она, но не злится. В её глазах — что-то странное, почти материнское. Я ненавижу это. Она продолжает уборку, а я просто лежу, уставившись в потолок. Сэмми прижимается ко мне, его тёплый бок дрожит. — Ария, — Бри вдруг останавливается передо мной, скрестив руки. — Ты воняешь. Я фыркаю. — Спасибо, что заметила. — Серьёзно. Ты не мылась сколько? Я пожимаю плечами. Не помню. Дни сливаются в одно серое пятно. Бриттани хватает меня за руку и тянет в ванную. Я сопротивляюсь, но слабо — тело ватное, не слушается. — Сама справлюсь, — бормочу я, но она уже включает воду. — Заткнись и разденься. Пар заполняет комнату, горячий и густой. Я залезаю в ванну, и вода кажется слишком жгучей, даже когда Бри выкручивает кран похолоднее. Мои пальцы скользят по коже, будто чужие. Мыло пенится в ладонях, но я не чувствую его запаха. Всё как в тумане. — Ты хотя бы шампунь используешь? — Бри суёт голову за занавеску. Я молчу. Она вздыхает, хватает флакон и выдавливает мне прямо на голову кучу липкой массы. Её пальцы впиваются в мои волосы, массируют кожу, и от этого неожиданно щемит в груди. Последний раз, кто-то мыл мне голову… — Не плачь, — говорит Бри, но её голос тоже дрожит. — Я не плачу, — вру я, а горячая вода стекает по лицу, смешиваясь со слезами. — Так! — её голос звучит слишком жизнерадостно, — Ты пока тут мойся, а я пойду выгуливать собаку. Кстати, откуда она взялась? — Это собака Мэтта, — отвечаю я, пытаясь сдержать новый прилив истерики. — Понятно… — прошептала Бри и, промыв руки от шампуня, уходит, оставляя меня наедине с мыслями.       Дверь закрывается с тихим щелчком, и я остаюсь одна под шум воды, которая бьёт по спине, будто пытается смыть не только грязь, но и всю боль. Мои пальцы скользят по коже, как будто я пытаюсь стереть с себя что-то липкое, но оно не сходит. Гель пенится в ладонях, запах цитрусов режет нос. Я мою тело мочалкой медленно, будто каждое движение требует невероятных усилий. Вода уносит пену в слив, а вместе с ней — куски чего-то невидимого, что сидело во мне. Я закрываю глаза и вижу его. Мэтта. Его ухмылку, его смех, его руки, которые больше никогда не обнимут меня. Грудь сжимается так сильно, что я хватаю ртом воздух, но его не хватает. Я опускаюсь на дно ванны, подтягиваю колени к груди и зарываю лицо в них. Вода продолжает литься, горячая, почти обжигающая, но я её не чувствую. Раздаётся голос Бриттани за дверью. Она же только что ушла… или это я слишком долго тут сижу? — Ты там не утонула? — Нет, — отвечаю я, но голос тонет в шуме воды. Дверь приоткрывается, и Бри заглядывает внутрь. Её лицо меняется, когда она видит меня — сгорбленную, мокрую, дрожащую. — Боже… — шепчет она и, не спрашивая, заходит, выключает воду и заворачивает меня в полотенце, как ребёнка. — Вставай, — говорит она мягко, но твёрдо, и ведёт меня к зеркалу. Отражение пугает: бледная кожа, впалые щёки, синяки под глазами. Волосы, когда-то блестящие, теперь тусклые и спутанные. Я выгляжу, как призрак. Как тень той Арии, которой была раньше. Бри берёт расчёску и начинает распутывать мои волосы. Каждое движение осторожное, будто она боится навредить. — Ты же красивая, — бормочет она. — Просто надо немного… — Привести в человеческий вид? — заканчиваю я фразу и хрипло смеюсь. — Да, — отвечает она, не улыбаясь. Она наносит мне крем на лицо, потом лёгкий слой тональника, тушь. Я моргаю — ресницы кажутся тяжёлыми, будто даже это простое действие требует усилий. — Одевайся, — Бри кивает на стопку вещей, которые она, видимо, принесла с собой. Я натягиваю джинсы и чёрный свитер. Всё пахнет чужим стиральным порошком, чем-то цветочным и безликим. — Ты не была дома? — спрашивает Бри. Я качаю головой. Зачем? Там нет его. Теперь мой дом тут, в пустой квартире Мэтта, куда он больше не вернётся. — А отец? — спрашивает она. — Он думает, я на сборах чирлидеров. — Чудесно, — фыркает она. — Ричард даже не знает, что его дочь буквально решила угробить свою жизнь в тухлой квартире. — Не говори ему. — Я и не собиралась, — цокает Бри. — Мне просто его жалко. Ария, пойми, он твой отец, он должен знать, что творится с тобой и твоей жизнью… Он же волнуется за тебя. Ари, он любит тебя. — Прекрати, — я сжимаю челюсть от обиды. Она права. Я снова лгу, снова сбегаю из дома, снова предаю отца. Но я не хочу тревожить его, не хочу, чтобы он видел меня такой… такой разбитой. Не хочу, чтобы он знал правду о своей любимой идеальной дочери. Через десять минут Бриттани посадила меня за кухонный стол и передо мной оказалась тарелка с яичницей и тостом. Я ковыряю вилкой, но во рту пересохло. — Хотя бы попробуй, — умоляет она. Я заставляю себя проглотить кусок. Потом ещё один. Желудок сводит от непривычной пищи, будто протестует против чего-то живого, настоящего. — Хорошая девочка, — бормочет Бри, и мне хочется швырнуть в неё тарелкой. Но я просто отодвигаю еду. — Хватит. Она не спорит. — Ну, нам уже пора выходить, — Бри встаёт из-за стола, отправляет посуду в раковину. Мы наконец выходим на улицу, и солнечный свет режет глаза. Я щурюсь, как вампир, вытащенный из склепа. Воздух кажется слишком резким, слишком живым. — Выкинь мусор, — говорит Бри, суя мне в руки пакет. Я бросаю его в контейнер. Пакет падает с глухим стуком — внутри бутылки. Пустые, как я. — Теперь в больницу, — объявляет Бри, хватает меня за руку и тащит к остановке. Я не сопротивляюсь. Может, потому что устала. Может, потому что где-то в глубине души понимаю: если бы не она, я бы так и осталась лежать на полу, пока не превратилась бы в пыль. Бри крепко держит меня за руку, будто боится, что я исчезну. Её пальцы тёплые, настоящие. И впервые за долгое время я чувствую что-то, кроме пустоты.       Больница встретила нас холодным светом флуоресцентных ламп и запахом антисептика, въевшегося в стены. Узкие коридоры, выкрашенные в бледно-зеленый цвет, казались бесконечными, а под ногами скрипел линолеум, потертый до матовости тысячами шагов. Бриттани шла рядом, сжав мою руку так крепко, что пальцы онемели, но я не отдергивала ладонь. Её дыхание было частым, поверхностным, будто она боялась, что если вдохнет глубже, то разрыдается. И я могу понять её, оказаться в столь юном возрасте беременной от этого ублюдка. Кабинет УЗИ оказался маленьким, заставленным аппаратурой. На стене висел плакат с изображением развития плода по неделям — розовый эмбрион, похожий на запятую превращавшийся в человека. Бри легла на кушетку, задрала кофту, а врач нанес на её живот холодный гель. Датчик скользнул по коже, и на экране появилось размытое серое пятно с крошечной пульсирующей точкой. Я не хотела смотреть, но не смогла отвести глаз. Это было странно — видеть что-то живое внутри человека, который сидел рядом со мной за партой всего несколько лет назад. Бриттани не плакала. Она сжала мою руку, и я вдруг осознала, что мне страшно за неё. Не злость, не раздражение — а именно страх. Что-то сжалось в груди, будто я сама оказалась на её месте. Врач что-то говорила о сроке, о трех неделях, о том, что все проходит быстро и без осложнений. Бри кивала, ее лицо было бледным, но решительным. Когда она сказала, что хочет прервать беременность, голос не дрогнул. Но я видела, как дрожат ее ресницы. Меня оставили в коридоре. Дверь закрылась, и я осталась одна на жесткой пластиковой скамье, в окружении чужих вздохов, шепота и звуков больничного радио. Руки сами собой сжались в кулаки, ноги подрагивали. Я ловила каждый шум из-за двери, каждое движение медсестры, проходящей мимо. Почему я волновалась? Казалось, после всего, что случилось, мне уже нечего бояться. Но сердце билось так, словно пыталось вырваться из груди. Я представляла, как Бри там, за этой дверью, одна, как она, возможно, плачет, как ей страшно. И впервые за долгое время я почувствовала что-то, кроме собственной боли. Я сжала колени, стиснула зубы. В голове крутилась только одна мысль: «Пусть всё будет хорошо». Но мир давно научил меня — хорошо не бывает.        Через полчаса дверь наконец открылась. Бриттани вышла — бледная, с тенью в глазах, словно кто-то выключил в ней свет. Она держалась за стену, будто боялась, что ноги подкосятся. — Ну как ты? — я подскочила с места, неожиданно резко, даже для себя. Она медленно подняла на меня взгляд. — Пока ничего… — голос её был тихим, почти беззвучным. — Сказали, боли начнутся через несколько часов. Её пальцы дрожали, когда она взяла меня за руки. — Ари… мне страшно. И в её глазах действительно был страх. Настоящий, детский, будто она снова стала той маленькой девочкой, которая боялась темноты. Я сжала её ладони, почувствовав, как холодны её кончики пальцев. — Если хочешь, можешь остаться у меня. Она удивлённо моргнула. — Правда? — Ага… — я кивнула, стараясь говорить ровно. — Думаю, твоим родителям не нужно видеть тебя в таком состоянии. Бриттани вдруг бросилась ко мне, обняла так крепко, что у меня перехватило дыхание. Я замерла на секунду — не ожидала такого порыва. Но потом медленно, почти неуверенно, обняла её в ответ. — Спасибо, — прошептала она мне в плечо. — Да ладно… — я отстранилась, стараясь не смотреть ей в глаза. — Знаешь, ты не такая уж и плохая, — Бри усмехнулась, но улыбка получилась хрупкой, как тонкий лёд. Я лишь слегка ответила тем же, но внутри что-то ёкнуло. Мы пошли по коридору, и больница внезапно показалась лабиринтом — бесконечные повороты, одинаковые двери, таблички с номерами кабинетов. Бри шла медленно, будто каждый шаг давался с трудом. — Бри, — я осторожно взяла её под руку, поддерживая. — А Логан знает? — Нет, конечно, — она резко засмеялась, но в смехе не было веселья. — Боюсь представить, что бы он сделал, если бы узнал… — А вы всё ещё вместе? — Нет. — Нет или «не знаешь»? Она замялась, потупила взгляд. — Мы не расставались официально… Он сейчас сдаёт экзамены. Не пишет, не звонит… — Ясно, — я шикнула, чувствуя, как внутри закипает что-то колючее. — Видимо, ты ему наскучила. Бриттани ничего не ответила. Мы вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо. Бри вздрогнула, прижалась ко мне. — Тебе холодно? — Немного… Больше страшно. Я сняла куртку, накинула ей на плечи. Она укуталась, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, благодарное. — Поедем ко мне, — сказала я твёрже, чем планировала.       Мартовский воздух был влажным и прохладным, но уже не обжигал, как зимний. Мы шли по улицам Чикаго, и я впервые за две недели по-настоящему разглядывала город. Снега не было — только серые лужи, в которых отражалось бледное солнце, и грязные остатки сугробов, превратившиеся в мокрую кашу. Деревья стояли голые, но на некоторых уже набухали почки — крошечные, едва заметные. Бриттани шла рядом, закутавшись в мою куртку, её рыжие волосы казались ярче на фоне унылого мартовского пейзажа. Она говорила о Мэтте — о том, что скучает по нему, хотя они и не общались давно. — Он был хорошим человеком, — сказала она тихо. — Просто с ужасной историей. — Жизнь сделала его сильнее, — ответила я, глядя под ноги. — Мне так его не хватает… Голос дрогнул, но я быстро сжала зубы. Не сейчас. Потом разговор перешёл на Логана и Итана. Бри начала осторожно, будто боялась, что я взорвусь. — Ари… я знала. Знала о их споре. Я замедлила шаг, но не остановилась. — Знала, что Итан должен был тебя зацепить, соблазнить… На кону стояла компания его отца. Я стиснула кулаки в карманах, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Логан следил за тобой, — продолжала Бри, её голос стал тише. — Даже просил меня… последить за тобой. Я резко обернулась к ней, и она вздрогнула, будто ожидала удара. Но я лишь сглотнула ком в горле. — Итан докладывал ему. О том, как ты несколько месяцев не даёшься… как он злился. Логан подсказывал ему, что делать. Я засмеялась — сухо, без радости. — У него есть невеста, — прошептала Бри. — Всё это время была. — Вот почему он так оттягивал момент с родителями. Я остановилась. Сердце колотилось где-то в висках. — Какая-то Олейна. Фифа, дочка богатых родителей. Их семьи знают друг друга с детства. Брак… фиктивный, ради выгоды. Я закатила глаза. — Классика. — Но… Итан её любит. Меня будто ударило под дых. — Он жаловался Логану, — Бри говорила быстро, будто боялась, что не успеет. — Что ты противная, истеричка… что с тобой трудно. Но Логан лишь напоминал ему о споре. Я резко задышала, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Он советовал Итану… делать с тобой плохие вещи. О которых мне страшно говорить. Я закрыла глаза. В голове проносились обрывки воспоминаний: его руки, его губы, его слова… Всё это было ложью. Всё. — Я пыталась тебе намекнуть тогда… в том городе, когда мы ходили по магазинам. Но Логан… он потом меня отчитал. Я перестала мешать. Я открыла глаза. Бриттани смотрела на меня с таким стыдом, что мне вдруг стало её жаль. — Мне так стыдно, Ари… — её голос дрожал. — Особенно теперь… после того, как ты… Она не договорила, но я поняла. После того, как я не отвернулась от неё сегодня. Я вздохнула, потянулась за сигаретой. Зажигалка чиркнула резко, пламя дрогнуло на ветру. — Всё уже прошло, — сказала я, выпуская дым. — Тебе не надо извиняться. Но внутри что-то горело. Горело так, что хотелось кричать. Мы снова пошли. Бри молчала, а я курила, глядя на город, который за две недели моего затворничества будто стал чужим. — Спасибо, — вдруг сказала Бриттани. — За что? — За то, что ты… такая. Я фыркнула. — Не льсти. — Серьёзно. Даже врагу поможешь. Я посмотрела на неё, на её бледное лицо, на тени под глазами. И вдруг осознала, что не злюсь. Не на неё. — Ладно, хватит, — я бросила окурок в лужу. — Пойдём быстрее. Тебе надо отдохнуть. И мы зашагали вперёд — две девушки, одна в чужой куртке, другая с грузом правды, которая наконец перестала давить так сильно. Мартовский ветер дул в спину, гнал нас домой.