Март\11\18 ВС

Ну вот и наступил тот день Х — день, когда мне всё же придётся вернуться в свой родной дом, к отцу. Двадцать один день. Почти месяц. Целая вечность, если считать каждый час, каждую минуту, которую я провела в квартире Мэтта, среди его вещей, в попытке убежать от реальности. Но убежать не получилось. Я стою перед дверью, ключ зажат в потных пальцах так крепко, что металл впивается в кожу. Сердце колотится где-то в горле, а в груди — камень. Что я скажу ему? Как объясню, почему пропадала? Как скрою то, что творится у меня внутри? Дверь открывается с тихим скрипом, и меня сразу накрывает волна запахов — кофе, старых книг, цветочного освежителя воздуха. Запах дома. Запах отца. От этого ком в горле становится ещё больше, и я резко задерживаю дыхание, будто боюсь вдохнуть слишком глубоко и расплакаться тут же, на пороге. Тишины нет. Из гостиной доносятся голоса — низкий, деловой тон отца и чей-то ещё, знакомый, но не сразу узнаваемый. Разговор о цифрах, активах, стратегиях. Бизнес. Значит, он не один. Значит, у меня есть ещё несколько минут, чтобы прийти в себя. Я быстро скидываю рюкзак на пол в прихожей, ботинки — следом, даже не развязывая шнурков. Пальцы дрожат, когда я стягиваю с себя толстовку, пропитанную запахом сигарет и алкоголя. Всё это надо спрятать, уничтожить, стереть с себя, как улики. Комната. Моя комната. Она всё та же — застывшая во времени, будто я ушла вчера. Кровать аккуратно застелена, книги на полке выровнены, даже плюшевый мишка, подаренный отцом на пятнадцатилетие, всё так же сидит на подушке, глупо ухмыляясь. Как будто ничего не случилось. Как будто я не сбежала. Я набрасываю чистый свитшот, торопливо поправляю волосы перед зеркалом. Отражение пугает — бледная кожа, синяки под глазами, губы, обкусанные до крови. Я выгляжу как призрак. Как тень той Арии, которая когда-то жила здесь. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Пора выходить. Пора снова стать той, кем он меня знает. Но когда я кладу руку на ручку двери, сердце снова замирает. Смогу ли я врать ему снова?       Я вхожу на кухню, и первое, что бросается в глаза — это отец, сидящий за столом напротив Тома Бернада. Они что-то оживлённо обсуждают, жестикулируя, и смех отца такой громкий, что на мгновение мне кажется, будто я попала в прошлое — в те дни, когда всё ещё было просто. Отец поворачивает голову, и его лицо озаряется улыбкой, от которой в груди становится тепло и больно одновременно. — Милая! Ты уже вернулась? — он вскакивает со стула, и в его глазах столько радости, что мне хочется провалиться сквозь землю. — Я даже не услышал, как ты вошла! — Это мы виноваты! — Том смеётся, разводя руками. — Слишком уж громко разговаривали. — Это точно! — отец подхватывает его смех, и они оба выглядят как два старых друга, которые забыли, что вокруг есть ещё кто-то. Я стою в дверях, чувствуя, как подступает ком к горлу. — Здравствуйте, — тихо говорю я Тому, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Затем поворачиваюсь к отцу: — Привет, папуль… И тут же за спиной — тепло. Присутствие. Кто-то стоит так близко, что мурашки пробегают по коже. Я резко оборачиваюсь. Стив. Он смотрит на меня, и в уголках его губ играет та самая ухмылка, от которой сердце делает кувырок. — Привет, — говорит он тихо, так, чтобы слышала только я. — Привет… — я отступаю на шаг, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Простите, я не знала, что отец дома не один… — Всё хорошо, солнышко! — отец подходит ко мне, обнимает за плечи, и я замираю, будто пойманная на чём-то запретном. А Стив… Стив просто смотрит. Его глаза — тёмные, внимательные — задерживаются на мне, и в них вспыхивает искорка, когда отец называет меня солнышко. — Как самочувствие? Как сборы? — спрашивает отец, и мир вокруг на секунду замирает. Сборы. Чирлидинг. Ложь. — Какие такие сборы? — переспрашивает Том, поднимая бровь. — О, Томми! Совсем забыл рассказать, — отец сияет, будто я его маленькое личное достижение. — Моя дочурка была на сборах чирлидеров! Представляешь, она у меня уже флаер! Мне хочется исчезнуть. Я чувствую, как Стив слегка наклоняет голову, изучая моё лицо. Он знает. Знает, что никаких сборов не было. Знает, что я даже не уверена, осталась ли в команде. — Да ты что! И как всё прошло? — Том улыбается мне, его взгляд скользит по моей фигуре. — Ты, кажется, даже похудела с нашей последней встречи. — Всё в порядке, — я выдавливаю улыбку, но она кажется мне фальшивой, как маска. Мои глаза снова находят Стива, и я молюсь, чтобы он не выдал меня. — Не знаю… вам кажется. — Вовсе не кажется! — вдруг вступает Стив, и его голос звучит так естественно, будто он и правда верит в эту ложь. — Действительно похудела. — Да нет же! — я качаю головой, но отец уже сжимает меня в объятиях. — Солнышко, я так соскучился! Ты кажешься такой взрослой, а не виделись всего ничего! — он тискает меня, и мне становится неловко — не только из-за его эмоций, но и потому, что Стив видит это. — Паап… — я скулю, пытаясь высвободиться, но отец только смеётся. — Ну точно! — Том присоединяется к его смеху. — Совсем взрослая стала! Вот Стив уже в 11 лет противился, когда его обнимали родители. — Не было такого! — Стив усмехается, но его взгляд всё ещё прикован ко мне. — Пап, — я снова обращаюсь к отцу, чувствуя, как подступает паника. — Я, наверное, пойду, вы тут были заняты, а я так перебила… — Да всё в порядке! Ты не голодна? Устала, наверное, совсем с дороги? — он трогает мою щёку, и мне хочется отпрянуть — не потому, что мне неприятно, а потому, что я не заслуживаю этой заботы. — Нет, не хочу, правда. Мне как-то неудобно отвлекать вас… — я отступаю к двери, ища путь к отступлению. — Ария! — вдруг говорит Том, и его голос звучит так, будто он только что придумал гениальный план. — А сходите со Стивом погулять! — Да, отличная идея, — мгновенно соглашается Стив, и в его глазах читается что-то вроде «Спасаю тебя». — Пойдём, пройдёмся, — он берёт меня под руку, и его пальцы слегка сжимают моё запястье — тёплое, уверенное прикосновение. — Но мне бы куртку хотя бы… — я бормочу, но он уже тянет меня за собой. — Она в коридоре, я видел. Я накидываю его — уже мою — красную куртку, надеваю кеды, и мы выходим. Дверь закрывается за нами, и я делаю первый свободный вдох за последние десять минут. Стив смотрит на меня, и в его глазах — смесь заботы и вопроса. — Ну что, флаер? — он слегка поднимает бровь, и в его голосе звучит лёгкая насмешка. Я закрываю глаза и чувствую, как по щекам катятся первые за долгое время настоящие слёзы. — Заткнись, — шепчу я, но в голосе нет злости. Только усталость. И он понимает. Потому что он — Стив. И поэтому просто берёт мою руку в свою, и мы идём вперёд — туда, где нет лжи.       Солнце пригревает по-весеннему, оставляя на асфальте золотистые блики. Воздух пахнет талым снегом, сырой землёй и чем-то новым, свежим — будто город только что переродился. Мы идём по Восточной Монро-стрит, и я краем глаза замечаю, как Стив смотрит на меня — не изучающе, не с жалостью, а просто… наблюдает. Будто проверяет, цела ли я. — Не хочешь кофе? — предлагает он, кивая в сторону маленькой кофейни с вывеской «The Daily Grind». — Было бы неплохо, — застенчиво улыбаюсь я, и тут же ловлю себя на мысли, что это первая искренняя улыбка за последние недели. Он открывает дверь, пропуская меня вперёд, и тёплый аромат свежесмолотых зёрен окутывает меня, как одеяло. Я вдыхаю глубже, стараясь запомнить этот момент — запах, его плечо, случайно задевающее моё, тихий звук его дыхания рядом. — Два американо, с собой, — говорит он бариста, даже не спрашивая. Потому что знает. Я смотрю на его профиль — резкие линии скул, тёмные ресницы, чуть тронутые солнцем, лёгкую тень щетины. Он кажется таким… настоящим. Не учителем, не тем парнем с гонок, а просто человеком. Тем, кто сейчас стоит рядом и ждёт кофе, слегка постукивая пальцами по стойке в такт песне из динамиков. — Ты как? — спрашивает он наконец, протягивая мне стакан. Я пожимаю плечами, обхватывая ладонями горячий картон. — Живая. Он не давит. Не лезет с вопросами, не заставляет говорить. Просто кивает, и мы выходим на улицу, направляясь к парку Миллениум.       Трава уже зеленеет, кое-где пробиваются первые робкие цветы. Людей мало — пара мам с колясками, старик, кормящий голубей, да пара офисных работников, спешащих на обед. Мы находим скамейку в укромном уголке, откуда видно фонтан и небоскрёбы, но где нас самих почти не заметно. Стив откидывается на спинку, закидывает руку за мои плечи, не обнимая — просто чтобы я знала, что он здесь. Его пальцы едва касаются ткани моей куртки, но это тепло, это присутствие, это «я рядом». — Как ты, Ария? — его голос тихий, будто он боится разбудить что-то хрупкое во мне. Я сжимаю бумажный стаканчик с кофе — он слишком горячий, но я всё равно делаю глоток. Горло обжигает, и это хоть как-то отвлекает. — Не знаю, если честно, — отвечаю, глядя на пар, медленно развевающийся в воздухе. Тишина. Только крики чаек где-то вдалеке и плеск воды в фонтане. — Я скучал, — говорит он вдруг, глядя куда-то вдаль, на горизонт, где стекло небоскрёбов сливается с серым небом. Я замираю. Сердце бьётся так громко, что, кажется, он слышит. — Я тоже, — признаюсь тише шёпота, уставившись вниз, будто там написаны все ответы. Он поворачивается ко мне, и его глаза — тёплые, карие, с золотистыми искорками — смотрят прямо в душу. — Как там дела в школе? — спрашиваю я, и в голосе чувствуется усталость. — Неплохо… но тебя не хватает, — он улыбается, и в уголках его глаз собираются мелкие морщинки. — Ты снова прогуливаешь. — Да, прости… — вздыхаю я, сжимая стаканчик так, что картон слегка прогибается. — Что-то случилось, ведь так? — он наклоняется чуть ближе, и я чувствую запах его одеколона — древесный, с нотками чего-то горького. — От тебя ничего не скрыть, — усмехаюсь я, но звучит это грустно. — Да, к сожалению, что-то случилось. Я поднимаю голову, смотрю вверх, на низкие мартовские облака, чтобы сдержать слёзы. Они всё равно подступают, горячие, предательские. — Как бы я хотела, чтобы ничего не происходило… Стив замирает. Его рука на спинке скамейки слегка напрягается, пальцы сжимают металл. — Ария… — он произносит моё имя так, будто оно хрупкое. Я закрываю глаза. — Мэтт умер. Тишина. А потом — резкий вдох. Его рука опускается на моё плечо, сжимает его, будто пытаясь удержать меня здесь, в этом моменте, чтобы я не разлетелась на куски. — Когда? — его голос хриплый. — 17 февраля. Перестрелка. Пуля в сердце. Я говорю это ровно, как будто читаю сводку новостей, но внутри всё дрожит. Стив откидывается назад, проводит рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль. Его глаза стали темнее, глубже. — Чёрт… — он выдыхает, и в этом слове — вся боль, всё непонимание. — Ария, я… я не знаю, что сказать. — Ничего и не надо, — шепчу я. — Он стал мне другом, — говорит Стив, глядя куда-то мимо меня. — Я даже не могу представить, каково тебе… Его голос дрожит. Я рассказываю ему всё, что могу — не про наркотики, не про тёмные дела, не про то, как Мэтт ушёл той ночью с пистолетом за поясом. Только то, что можно сказать вслух: что он погиб, что я жила в его квартире всё это время, что там остался его пёс, один, и мне нужно вернуться. — Я пришла к отцу только чтобы собрать вещи, — добавляю я. — Хочу переехать туда… на какое-то время. Стив кивает, его пальцы слегка сжимают мои. — Школа… — начинает он осторожно. — Тебя ищут. Не могут связаться с отцом. — Я знаю. — Я не скажу ему о прогулах, — быстро добавляет он. — Но, Ария… тебя могут отчислить. Я закрываю глаза. — Я вернусь. Просто… дай мне ещё немного времени. Он не отвечает, только тянется ко мне, обнимает — крепко, но аккуратно, будто боится, что я рассыплюсь. — Если что-то понадобится… — он говорит это прямо в мои волосы, и его дыхание тёплое. — Я здесь. Я киваю, прижимаюсь к его плечу, и вдруг — как прорвало. Слёзы катятся сами, горячие, предательские, а я даже не пытаюсь их остановить. Я позволяю себе заплакать, и Стив просто держит меня, пока чайки кричат над фонтаном, а мир вокруг продолжает жить, будто ничего не случилось. — Всё, хватит, — я резко отстраняюсь, вытираю лицо рукавом. — Чёрт, я ненавижу это. Стив молча достаёт пачку сигарет, протягивает мне одну. Зажигалка чиркает, пламя на секунду освещает его лицо — жёсткие скулы, тени под глазами. Мы закуриваем одновременно, и дым смешивается в холодном воздухе. Как в старые времена. Когда Мэтт ещё смеялся где-то рядом, когда Вероника дразнила меня за привычку курить. — Я так скучаю по ним, — вырывается у меня неожиданно. Стив замирает, сигарета застывает на полпути ко рту. Его глаза — тёмные, нечитаемые — впиваются в меня. — И по тебе, — дополняю я, но тут же отворачиваюсь. — С тобой как-то… легче. Он делает медленную затяжку, выпускает дым колечками. — Это комплимент? — в его голосе лёгкая насмешка, но в уголках губ — что-то мягкое. — Констатация факта. Мы молчим. Фонтан позади нас шумит, вода падает с плеском, но звук кажется далёким, как будто нас отделяет от мира толстое стекло. — Мне страшно, — признаюсь я тихо. — Я не знаю, что делать дальше. Стив смотрит куда-то вдаль, его пальцы сжимают сигарету так, что бумага слегка мнётся. — Когда погиб Дэйв, я тоже не знал, — начинает он неожиданно. Голос ровный, но в нём — какая-то хрупкость, будто слова даются с трудом. Я поднимаю на него взгляд. Дэйв? Тот о ком он упомянал однажды? — Мы познакомились в универе, — продолжает Стив. — Он, я, Остин — трио идиотов. Гоняли на байках, валяли дурака… Дэйв был как Мэтт — вечный двигатель, всегда в центре всего. Его губы дрожат на секунду, прежде чем сомкнуться. Я вижу, как он собирается с силами, как глотает ком в горле. — Ему было 22. Погиб на гонке. — Как? — спрашиваю я, хотя, может, не надо. Стив резко затягивается, дым выдыхает резко, будто выталкивает воспоминания. — Его подрезали. Влетел в ограждение, шлем слетел… — он замолкает, и в его глазах мелькает что-то тёмное. Злость? Вина? — Десять часов врачи боролись за него. Мы с Остином ждали… Голос срывается. Он отводит взгляд, но я успеваю заметить, как его веко подрагивает. — В ту ночь я был с бывшей, она была против гонок, — вдруг добавляет он, и тон меняется — становится холодным, острым. — В тот день мы поссорились. Если бы я был с ним… Он не договаривает. Не надо. Я понимаю. — Ты не виноват, — говорю я. — Знаю. Но это не помогает. Мы снова молчим. Сигареты догорают, пепел осыпается на бетон. — После этого я… — он ищет слова. — Долго не мог прийти в себя. Казалось, мир перевернулся. Но потом… — Потом? — Потом я понял, что Дэйв бы прибил меня за такое. За то, что сдаюсь. — Стив поворачивается ко мне, и в его глазах — не привычная учительская строгость, а что-то другое. Глубже. — Жизнь не заканчивается, Ари. Она просто становится другой. Я смотрю на него — на его сжатые кулаки, на след татуировки, выглядывающий из-под рукава, на шрам над бровью, о котором он никогда не рассказывал. И вдруг понимаю: он не учит меня. Он делится. Делится болью, которую до сих пор носит в себе. — Ты всё ещё злишься на неё, — замечаю я. — На кого? — На ту девушку. Его губы сжимаются в тонкую полоску. — Да. Но не потому, что она была против гонок. А потому, что… — он резко встряхивает головой. — Неважно. Это прошлое. Но по тому, как он говорит, я понимаю — не прошлое. Не совсем. И почему-то это щемит мне сердце. — Спасибо, — говорю я вдруг. — За что? — За то, что рассказал. Он смотрит на меня, и в его взгляде — что-то тёплое, почти нежное. — Ты не одна, Лэвис. И в этот момент я верю ему. Мы тушим окурки, и Стив вдруг берёт мою руку — крепко, как тогда, на гонках. — Пошли, — говорит он. — Погуляем немного. И я иду за ним. Потому что пока он рядом — боль отступает. Хотя бы ненадолго. Мы просто шли по парку Миллениума. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки янтаря и розового золота. Воздух был прохладным, но не морозным — весна уже заявляла о своих правах, пробиваясь сквозь остатки зимы. Под ногами хрустел гравий дорожек, а вокруг нас раскинулись широкие лужайки, где люди сидели на пледах, смеялись, запускали воздушных змеев. Вода в озере поблескивала, отражая последние лучи солнца, а вдали высились силуэты небоскребов, будто вырезанные из темного картона. Я вроде и смотрела по сторонам, но не обращала внимания. Мысли крутились вокруг одного и того же — вокруг того, что пришлось пережить Стиву. Вокруг того, что пришлось пережить мне. Вокруг того, что боль не выбирает, не спрашивает разрешения. Она просто приходит и остается, как незваный гость, который слишком удобно устроился в твоей душе. Горечь. Груз вины. Они не спасают. Они только оставляют раны.       Мы продолжали идти, и Стив говорил. Голос его был спокойным, но в нем чувствовалась глубина — как будто за каждым словом стояло что-то большее. Он рассказывал о своих студенческих годах, о том, как они с Остином и Дэйвом издевались над преподавателем, который вечно придирался к их троице. — Он ненавидел, когда мы смеялись на парах, — ухмыльнулся Стив, — а мы специально дурачились ещё сильнее. Однажды Дэйв принес на лекцию резинового паука и подсунул ему в портфель. Я представила эту сцену — молодого Стива, такого же дерзкого, как сейчас. — Ты скучаешь по нему? — спросила я тихо. Стив замолчал на секунду, потом кивнул. — Каждый день. Память — это единственное, что остается. Я посмотрела на озеро, на воду, которая колыхалась от легкого ветра. — Мэтти был мне ближе всех, — начала я, и голос дрогнул. — Мы могли гулять ночами напролет, смеяться до боли в животе. Он всегда знал, как вытащить меня из любой ямы. Стив слушал, не перебивая. — Он умел готовить, — продолжала я, и в голове всплывали образы: Мэтт у плиты, в своем дурацком фартуке с надписью «Kiss the Cook», его фирменные вафли, от которых весь дом пах ванилью. — В пятнадцать он перебрался в Чикаго один. Его родители и сестра погибли, когда ему было шесть. Я замолчала, глотая ком в горле. — Но ты бы никогда не догадался, глядя на него. Он был… светлым. Любил этот город, любил музыку. Мог часами рассказывать о группах, которых я даже не слышала. Мы дошли до моста, остановились. Внизу журчала вода, а вокруг нас мерцали первые огни фонарей. — Он нравился всем, — сказала я. Стив улыбнулся — не той своей обычной ухмылкой, а чем-то более мягким. — Уверен, что да.       Мы стояли так еще какое-то время, молча. Боль не уходит. Но, может быть, если делить её с кем-то, она становится чуть легче. Я глубоко вдохнула, почувствовала запах воды, деревьев, города. И в этот момент зазвонил телефон. Неизвестный номер. Сердце ёкнуло — вдруг это снова Чип? Или Логан? Вдруг что-то случилось? Я замерла, сжав аппарат в ладони, но игнорировать звонок не смогла. — Алло? — голос прозвучал тише, чем я планировала, почти шёпотом. — Ари, это 13! — раздался весёлый голос, и сразу же на фоне — дикий хохот, чьи-то крики, звон бутылок. Я выдохнула, расслабив плечи. — Привет. Что-то случилось? — Да нет! — 13 заливисто рассмеялся, и тут же кто-то, явно Зик, рявкнул прямо в трубку: — Это он врун! Это его идея звонить! — Да заткнись ты! — огрызнулся 13, и снова послышалась возня, будто они боролись за телефон. Я невольно улыбнулась. — Ну так вот, — продолжил 13, слегка запыхавшись. — Мы тут на набережке тусим, выпиваем и всё такое. Зик предложил позвать тебя… — Ложь! Это твоя идея, урод! — донёсся крик Зика. — …но он стесняется, — невозмутимо солгал 13. — Ну так что? Не хочешь к нам? У нас тут очень весело. Я украдкой глянула на Стива. Он отошёл на несколько шагов, делая вид, что рассматривает вид на озеро, но я знала — он слышит. — Я… — замялась я, чувствуя, как лицо нагревается. — Я прямо сейчас не могу… Мне нужно ещё вещи собрать. — Переезжаешь? — оживился 13. — Помочь? — Да нет, — я фыркнула. — С этим я сама справлюсь. Знаешь, я сейчас не совсем одна, неудобно долго разговаривать… — Ага, понял, — в его голосе внезапно появился намёк на хитрость. — Можем заехать за тобой. Через сколько? — Я не знаю… давай я напишу. — Оке-оке, — согласился он. — Будем ждать строчки. — Ари!!! Мы тебя ждёёёём! — проорал Зик, видимо, отобрав телефон. — Хорошо, — я едва выдавила смешок. — Пока.       Разговор закончился, но в ушах ещё стоял гул их голосов — громких, бесшабашных, живых. Такими они и были — шумные, как ураган, но свои. Стив вернулся ближе, его брови слегка приподнялись. — Всё в порядке? Выглядишь напряжённой. — Да всё нормально, — я быстро сунула телефон в карман. — Это… друзья Мэтти. — Что-то срочное? — Да нет, не особо. — я закусила губу. — Но думаю, что нам пора возвращаться. — Решила, что скажешь отцу? — спросил он, и в его глазах мелькнуло что-то понимающее. Я вздохнула. Даже не представляла, как заявить Ричарду Лэвису, что его дочь, только что «вернувшаяся со сборов», снова исчезает в неизвестном направлении. — На месте разберусь. Мы повернули назад, к выходу из парка. А я всё ещё слышала эхо того звонка — смех, крики, гул голосов.       Мы вернулись домой. Том всё так же сидел с отцом на кухне, бурно обсуждая что-то отвлечённое от работы. Они выглядели счастливыми и беззаботными — даже непривычно было видеть отца таким. Не тем строгим Ричардом Лэвисом, который сутками пропадал в офисе, а обычным человеком, смеющимся за чашкой кофе. Стив присоединился к ним, а я направилась в комнату. Рюкзак. Я запихивала в него всё необходимое — побольше одежды, зубную щётку, зарядку. Действовала на автомате, будто собиралась на пару дней к подруге. Только руки дрожали. Вынесла рюкзак к выходу, чтобы перед уходом просто схватить его. Теперь самое сложное. — Пап, можно тебя на минутку? — я зашла на кухню, прерывая их оживлённый разговор. Отец поднял на меня взгляд, улыбка ещё не успела сойти с его лица. — Конечно, солнышко. Мы вышли в гостиную. Я говорила тихо, спокойно — ложь лилась сама собой, будто я репетировала её годами. — Всё в порядке, пап. Я уже взрослая, самостоятельная. Всё под контролем. Я могу сама со всем справляться… Отец моргнул, его брови медленно поползли вверх. — Ария, к чему это? — Просто… я хочу, чтобы ты знал. Что я могу. Что мне можно доверять. Его лицо начало меняться. Сначала лёгкое недоумение, потом — тень тревоги. Глаза сузились, будто он пытался разглядеть между строк то, что я не договариваю. — Ты хочешь уйти? — спросил он резко, перебивая мой поток слов о самостоятельности. Я замерла. — Да… — голос сдавило, я опустила голову. — Пап… мне нужно. Понимаешь? — Нет, не понимаю! — он резко встал, и я увидела, как по его лицу пробежала волна гнева. — Тебе шестнадцать, Ария, не двадцать шесть! О какой самостоятельности ты вообще… — Пап… — я перебила его, и мой голос звучал виновато, почти по-детски скуляще. — Прости, что не могу рассказать всё… Пожалуйста, просто дай мне время. — О чём ты говоришь?! — он схватил меня за плечи, глаза расширились от беспокойства. — Что ты должна мне рассказать? Я не ответила. Вместо этого резко прижалась к нему, обхватив руками так крепко, как только могла. — Я люблю тебя, пап. Очень люблю. Его тело напряглось, но через секунду он обнял меня в ответ — сильно, почти болезненно. — И я тебя люблю, солнышко, но я… я совсем не понимаю тебя сейчас. — Просто знай, что твоей вины нет ни в чём, — я говорила быстро, будто боялась, что он перебьёт. — Я обещаю, что не буду прогуливать, буду учиться. Просто мне нужно переехать на время. Побыть одной. Прости… Слёзы подступили, горячие и неудержимые. Я вырвалась из его объятий прежде, чем он успел что-то сказать ещё. — Ария! Но я уже хватала рюкзак и выбегала за дверь. Последнее, что я услышала перед тем, как дверь захлопнулась — его голос, полный боли и растерянности: — Вернись! Но я не вернулась. Я бежала по улице, сжимая ремни рюкзака так, что пальцы немели. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял звон. Но где-то глубоко внутри я знала — по-другому нельзя. Не сейчас. Не после всего, что случилось.        Я заранее написала 13-у, что они могут выдвигаться. Скинула адрес ближайшего перекрёстка и теперь бежала к условленному месту, чувствуя, как рюкзак бьётся по спине в такт шагам. На повороте уже стояла машина — чёрная, полностью тонированная, с потухшими фарами. Дверь резко открылась, и оттуда высунулся Зик, размахивающий рукой. — Залезай быстрее, принцесса! — крикнул он, и в его голосе слышалась та самая бесшабашность, которая всегда была у Мэтта. Я нырнула внутрь, и машина тут же рванула с места, шины взвизгнули по асфальту. В салоне пахло сигаретами, дешёвым одеколоном и чем-то ещё — чем-то тёплым и знакомым. 13 сидел за рулём, его татуированные пальцы легко перебирали руль, а Харлей на пассажирском кресле обернулся ко мне, ухмыляясь. — Ну что, сбежала из дворца, золушка? — он протянул мне банку пива, конденсат стекал по алюминию. Я фыркнула, открывая её. — Ты бы видел лицо моего отца. — О, уверен, оно было эпичным, — засмеялся Зик, наклоняясь вперёд между сиденьями. — Ричард Лэвис, король стратегий и финансов, и его дочь сбежала с уличными крысами. Газеты бы заплатили миллион за эту историю. — Заткнись, — я толкнула его плечом, но не могла сдержать улыбки. Сначала мы заехали к Мэтту — вернее, в его квартиру, которая теперь была… моей? Чужой? Я даже не знала, как это называть. Быстро скинула вещи, схватила пару других нужных мелочей. Ребята ждали в машине, 13 что-то напевал под нос, а Зик и Харлей спорили о футболе. Когда я вернулась, Харлей выпалил: — Ну что, поехали в ад? — А куда ещё? — ответила я, и мы рванули. Через два часа мы были уже далеко от центра Чикаго. Огни небоскрёбов сменились тусклыми фонарями, асфальт — разбитыми дорогами, а вокруг начали появляться граффити, криво нарисованные теги банд и предупреждения, которые лучше не читать. Литл-Виллидж. Дом 13-го. Машина остановилась перед трёхэтажным домом, который когда-то, наверное, был симпатичным, но теперь больше напоминал развалину. Окна на первом этаже были заколочены досками, на стенах — слои краски поверх краски. Но из-под двери струился свет, а сквозь стены пробивался грохот басов. — Добро пожаловать в наш скромный дворец, — развёл руками 13, открывая дверь. Внутри было… хаотично. Громкая музыка, смех, дым, который висел в воздухе, как туман. Несколько человек, которых я знала отдалённо, сидели на разваливающемся диване, кто-то курил у окна, кто-то играл в карты на полу. И запах — травы, алкоголя, пота, чего-то жареного. — Эй, смотрите кто к нам пожаловала! — крикнул кто-то из угла. Это был Кролик. Зик хлопнул меня по спине. — Теперь ты с нами, принцесса. Правила простые: не доверяй незнакомцам, не бери зелёные таблетки и не спори с Харлеем о музыке. — Последнее невозможно, — фыркнула я. 13 уже протягивал мне шот текилы. — За новую жизнь. Я взяла стопку, почувствовав холодное стекло в пальцах. Где-то там, в другом мире, мой отец, наверное, звонил бы в полицию. Где-то Стив, наверное, думал, что я сошла с ума. Но здесь, сейчас, среди этого хаоса, я впервые за долгое время чувствовала — я на своём месте. Я стукнулась своим шотом с его. — За новую жизнь.