Померещилось

Ира вслушивается в успокаивающий звук капель дождя, гулко разбивающихся о ступеньки Склифа, и жалеет, что не накинула на себя халат. Тонкая хирургичка пропускает холодный воздух, заставляя неприятно ежиться, но возвращаться в здание не хочется. Кажется, сейчас к месту была бы сигарета, но Павлова не курит. Последние пару выпитых чашек кофе, к сожалению, оказались лишними и совсем не справились с поставленной задачей — придать женщине толику бодрости и выстроить немногие из оставшихся нервных клеток ровным строем. Ира знает способ, который мог бы с этим помочь почти безотказно, как знает и о его последствиях. Это с ней уже когда-то было, спасибо. Больше не нужно. Взглянув на часы, Ира коротко вздыхает. До того, как она разрежет уже третьего за сегодняшний день пациента, остаётся двадцать минут, а у неё просто нет сил, чтобы снова войти в операционную. Она сама загрузила себя работой, выстроив график таким образом, чтобы на мысли о чем-то другом просто не хватало времени, но они всё равно густой тягучей жижей вползают в истерзанный отсутствием полноценного сна мозг, будто распирая его изнутри. Мысли об Анатолии, который всё ещё винит её в смерти сына и отравляет каждый её день жестокими, полными злобой и ненависти словами. О должности, которую она потеряла из-за трагичного стечения обстоятельств. О том, что рано или поздно эту должность займёт кто-то из её коллег, и эта рокировка в иерархии экстренной хирургии её просто убьёт. И о мужчине, который сейчас спешит в сторону дверей Склифа, старательно обходя лужи и не замечая её. — Привет. Геннадий Ильич вздрагивает, закрывая мокрый зонтик, и озирается по сторонам, прячась под навесом. — Привет, Ир. Ты чего тут мокнешь? — Он отбрасывает со лба чуть влажные волосы, блокируя тем самым внезапное желание Павловой сделать это самой. — У тебя что, смена сегодня? Он не знает её расписания. Больше нет. Теперь им не нужно подстраиваться друг под друга, чтобы ехать домой вместе. Теперь он удивляется каждый раз, встречая её в коридорах Склифа, будто они не работали бок о бок столько времени, и это задевает её сильнее, чем должно. — Ага. Отточенная до автоматизма привычка включать саркастичные нотки в разговоре с ним сегодня даёт сбой. Слишком устала, слишком переутомлена. Только поэтому у неё вырываются слова, о которых она жалеет чуть ли не быстрее, чем произносит их. — У меня операция через двадцать минут, пойдёшь ассистентом? Растерянность в его глазах ясно даёт понять, что это была плохая идея. — У меня стоит плановая с Куликовым... Не могу, Ир. Этот дурацкий извиняющийся тон раздражает и вызывает лёгкую усмешку, которая должна выглядеть равнодушной. Она надеется, что выглядит. Надеется, что все ещё справляется с этим. — Ты бы не стояла здесь, простудишься. Дежурная фраза, обусловленная скорее правилами хорошего тона, чем искренним беспокойством. Ему больше нет нужды переживать о ней. Не больше, чем о любой другой коллеге или очередном пациенте. Теперь друг для друга они всего лишь одни из многих и кажется, что ему не составило труда принять это. Быстрее и проще, чем ей. Они молча смотрят друг на друга несколько долгих мгновений. Чуть дольше, чем стоило, от чего воздух между ними будто осязаемо наполняется неловкостью. Кривицкий нерешительно переступает с ноги на ногу, всё ещё сжимая в руках мокрый зонт, и Ира почти хочет послать его к черту. Но вместо этого натягивает на лицо кривую улыбку и кивает на дверь. — Иди, тебе ещё переодеваться. — А ты? — Сейчас пойду. Гена, пристально вглядывается в её лицо, и ей кажется, что она практически без сомнений может прочесть в его глазах немой вопрос. Но он лишь крепче сжимает губы, будто что-то решив сам для себя, согласно кивает и уходит. Она даже благодарна ему за это — скучать, находясь рядом, ещё больнее, чем на расстоянии. До почти физических спазмов где-то в области рёбер. Не желая смотреть ему вслед, Павлова разворачивается и концентрирует свое внимание на лужах, испещренных тонкой рябью. Определённо, сигарета сейчас была бы очень к месту...