Часть 4. Договор

      Палуба под ногами накренилась резко и под таким углом, что оказалась под боком. Промокший плащ скользил по не менее мокрым доскам, как масло по раскаленной сковороде, и ноги через секунду коснулись перил противоположного борта. Вокруг в спешке сновали неясные тени всякой двуногой морской живности.              — Рюсуй, твою мать! — вырывалось почти обыденно.              Не столько гневно, сколько раздраженно.              — Спокойно, — доносилось задорное с капитанского мостика, — горизонт закручивается! Держись крепче!              Действительно. Водная твердь ушла из-под корабля вбок, и дальше менялась местами с небесной, словно изворотливая змея. Постепенно наклон увеличился, так что теперь они плыли перпендикулярно предыдущей линии горизонта. Приходилось цепляться за перекладины руками и ногами, чтобы не свалиться в бушующую пучину. Угораздило же с таким капитаном плыть.              — Я тебя ненавижу! — одна только мысль о бесконечно-темных глубинах вгоняла в ужас.       — Не благодари!              Капитан смотрел вперед, будто видел дальше горизонта, и, что бы он там не разглядел, оно только разжигало в молодой душе пыл. Рюсуй был в своей стихии, в отличии от некоторых. Волосы, пропитанные соленой водой, неприятно липли к лицу, а промозглый холод забирался под одежду и неприятно касался кожи.              Когда она снова смогла встать на ноги, тут же метнулась к каютам, подальше от стены ливня и хлесткого ветра. Пусть сам мокнет эта… сельдь бесхребетная!              Внутри оказалось сухо и даже тепло, однако противный холод все никак не желал отступать и, как будто заползал глубже под мясо, к самым костям. От мерзкого чувства передернуло. После недолгих блужданий по коридорам и полупустым помещениям, удача наконец преподнесла, пожалуй, самое лучшее, что могло быть на этом убогом судне.              — Франсуа-а-а, — губы невольно растянулись в улыбке стоило только ступить в одну из кают, — мое солнце.              Была бы она уверена, что видит перед собой мужчину, давно позвала бы замуж. Увы, на этот вопрос даже сам Рюсуй не мог ответить. Иногда жизнь несправедливо давала не самым достойным людям самых лучших дворецких.              — И вам доброй ночи, — Франсуа отвлекся от вдумчивого созерцания вида бушующего моря за окном, — как себя чувствуете?       — Да, — она отмахнулась, игнорируя сильную дрожь в теле, — нормально.              Франсуа эти слова проигнорировал и молча усадил гостью на койку. Стоять становилось трудно, потому она позволила себе умоститься поудобнее. Несмотря на холод, по лицу и шее бежало множество, как поначалу казалось, капель пота или морской воды. Стоило утереть их рукавом, как на ткани остались маленькие огоньки, через секунду быстро исчезнувшие. Это выглядело странно даже во сне.              — Что происходит?       — Подождите немного, — Франсуа присел рядом, — господин Нанами скоро придет и все объяснит.              Прошло некоторое время, прежде чем к ним влетел до ниточки промокший и во всю улыбающийся Рюсуй. Вода стекала по рогам, волосам и лицу, исчезала за торчащим воротом и капала с подола рваной одежды на пол.              — Рад видеть тебя живой! И почти невредимой, ого, — весело и почти беззаботно заголосил старый друг, — Куда вас занесло? Пропали ни с того ни с сего — черт найдешь.       — Самой бы знать, — прозвучало невесело, — брата моего не видел?       — Видел, — кивнул Нанами, — но приблизиться не рискнул — он взбешен, рвет и мечет все вокруг.       — И пусть, — она пробурчала, — ему полезно иногда пар выпустить.       — А теперь поподробнее, — Рюсуй плюхнулся рядом, — что произошло? Колебания сферы даже до нас дошли.              В памяти, мешаясь во времени, беспорядочно всплывали мутные образы воспоминаний. Многие детали ускользали от внимания или в секунду забывались, стоило задуматься о них чуть больше. Когти, крылья, молнии, огни и люди, целые и растерзанные — в сумятице все слилось в одну хаотичную массу.              — Вообще не помню, — она призналась честно.       — Да уж, — невесело протянул Нанами, потянув руку к лицу подруги.              Легкое прикосновение пронзило щеку множеством острых игл.              — Ах ты, — в порыве боли и возмущения она попыталась отпихнуть друга ногой, но конечность прошла насквозь. По ощущениям, словно она по колено наступила в бочку с разбитым стеклом.              Лучшим решением показалось вскочить и отойти подальше от колючего Рюсуя, пока лицо того становилось непривычно хмурым и сосредоточенным. Недовольный взгляд был направлен на нее, нервно хлопающую и растирающую пострадавшую конечность. Из той, через штаны и кожаные сапоги, проступало то странное жидкое пламя. Франсуа на происходящее смотрел со сдержанны беспокойством.              — Я надеялся, у нас будет больше времени на разговор, — Нанами встал и подошел чуть ближе, — где сейчас находится твое тело?              Взгляд переместился на ее руки, где через пальцы перчаток уже проглядывался пол.              — В лесу, — она начала смело, думая, что хорошо это помнит, — или возле поляны, — продолжила неуверенно, — нет-нет, погоди, там стоял амбар… или замок? — она почесала пятерней затылок, — А может пещера. Слушай, я даже имени своего не помню, а ты такие вещи спрашиваешь.       — Плохо дело, — Рюсуй помрачнел.              От пальцев и ладоней не осталось даже очертаний, хотя она все еще могла их чувствовать и как будто двигать. Полупрозрачная дымка добралась до локтей, и вместе с ней усиливался холод.              — Саломе, — она узнала свое имя сразу же, — запомни нашу встречу, — Рюсуй подошел ближе, смотря прямо в глаза, — запомни, что происходит наяву, и обязательно расскажи потом все.              Он протянул руки с неясной целью, но остановился в паре сантиметров от места, где были предплечья, прежде чем себя одернуть.              — Как скажите, Ваше Высочество, — Саломе сказала это с легкой улыбкой, не разделяя чересчур серьезных взглядов друзей.              Исчезли плечи и, судя по ощущениям, часть туловища и ног. Тело растворялось в воздухе все быстрее, исчезая, как и этот сон.              Холодом накрыло с макушки до пят, и уже ничего нельзя было разглядеть: Рюсуй расплылся в мутные пятна, как и Франсуа, стены и потолок поплыли в разные стороны, утягивая за собой пол.              Противное чувство через время прошло, и мир вокруг собрался в более четкие образы, пусть и размытые. В нос ударил сильный травяной запах. Глаза постепенно привыкли к новой картинке и смогли различить человека: парень (возможно) в одежде. Он сидел рядом с койкой недостаточно близко, чтобы можно было рассмотреть лицо. Стоило попытаться произнести хоть одно слово, как из горла вырвалась жалкая хрипота. Вскоре телу помогли приподняться, а к губам поднесли горлышко, и наконец внутрь полилась живительная вода. Лучшее мгновение за последнюю неделю.              Когда жажда поутихла, Саломе наконец смогла собраться с мыслями.              — Ты кто? — попытка разглядеть напоившего ее человека через прищур результата не дала.       — Что? — вопросом на вопрос ответили на английском.              Другой язык вспомнился на удивление быстро — год с англичанами не прошел бесследно.              — Ты кто?       — А-а-а, меня Эван зовут, — новый знакомый отставил пустую флягу на пол, — а тебя?       — Саломе, — хотелось по привычке протянуть руку, но та даже не пошевелилась.       — Ну хоть имя твое узнали, — в словах слышалась улыбка, — а то как с неба свалилась.       — Прости, — прозвучало для вида, нежели искренне, —я не хотеть сжигать ваш дом.       — На тебя никто не злится, — в помещение зашел еще один человек, — из п͝рис͝у̀т͝с͑т͡в̕ӱю͜щих͠ здесь.              Он был стар по голосу и так же тяжело различим по виду.              Комната, где они находились, казалась просторной с одним окном, которое она видела краем глаза. У ног постель ощутимо просела под тяжестью чужого тела.              — Я Мануэль, твой лечащий врач, так сказать, — затем он обратился к Эвану, судя по изменившемуся направлению звука, — и давно п͗ац̆ӥе͡н͝тќ̕а͝ проснулась?       — Минут пять назад. Я увидел, что она шевелиться начала и вот, — парень на секунду прервался, — воды решил дать.       — Это ты правильно сделал.              Мануэль с кряхтением поднялся, взял со стола рядом какой-то небольшой предмет и вернулся. Когда чужая грубая ладонь коснулась лица, чуть оттягивая нижнее веко, Саломе немного напряглась, но потом поняла, что это просто осмотр. Сил было мало и говорить не тянуло, потому она лежала молча.              Яркий свет ударил в правый глаз, от чего тот заслезился и стал неприятно пощипывать.              — Видишь, — кажется врач вновь обратился в Эвану, — глаза-то голубые, а не черные. Зͅрачок все еще сильно расширен, на свет реагирует слабо. Видимо само пройдет.       — Угу.       — Саломе значит, — под светом оказался левый незрячий глаз, — ну рассказывай, кто такая, откуда будешь.       — Я из… — заученная некогда фраза все никак не вспоминалась, —… из страны… — с выдохом улетучилась последняя ниточка мысли.              Светить в глаза перестали.              — Информативно, — Эван звучал саркастично.              Потом наступила тишина, потому что Саломе не знала, что еще сказать.              Она опустила веки всего на секунду, да так и уснула. Пробудилась же снова, по ощущениями не позже, чем через несколько минут. В комнату проникал свет догорающего закатного солнца, а в просвете задернутой шторы, отделяющей койки от остального помещения, виднелась чья-то спина. Неопознанный что-то писал, судя по характерному звуку скрежещущего по бумаге карандаша.              Тело было таким же тяжелым и болевшим в каждой части, но в этот раз сил прибавилось и захотелось чуть перевернуться на бок. Идея оказалась плохой из-за резко стрельнувшей между ребер болью. Сдержать болезненный стон не получилось, так что проснувшуюся пациентку тут же заметили.              — Доброе утро. Хотя уже вечер, — сказал Мануэль.              Занавес чуть отдернули, так что теперь они могли видеть друг друга полностью. Зрение тоже улучшилось — она разглядела следы старости на чужом лице и различить седеющие редкие кудри.              — Как долго я сплю?       — Часов у нас нет, но проспала ты со вчерашнего обеда. И лучше не переворачивайся — мы выкачивали из легких кровь, и еще не все зажило.              Откуда там кровь, интересно, и, что важнее, почему тело, как через жернова пропустили? Она же просто шла через лес, а потом… а потом память очень услужливо подкинула самые яркие моменты последней недели. После нескольких минут молчаливого смирения с новой информацией назрел самый очевидный вопрос.              — Когда придет Ксено?              Очень уж хотелось скорее встретиться с человеком, ради которого столько людей рисковали своими жизнями.              — Когда я скажу, что ты проснулась, — Мануэль говорил не торопясь, как будто не в своих интересах.       — Вы еще не сказать?       — Пока что нет. Хочу сам тебя кое о чем расспросить.              Вроде и надо скорее встретиться с этим Уингфилдом, поговорить, но эта необходимость отступала на второй план, стоило приложить чуть больше стараний. Каждое движение отзывалась тупой болью, терпимой, но надоедающей и отнимающей силы, и при попытке чуть напрячь живот возникало стойкое ощущение, что каша внутренностей вот-вот была готова покинуть тело любыми способами. Меньше всего на свете хотелось чувствовать себя настолько уязвимой перед непонятно кем. Врачи, как правило, люди черствые и по-своему жестокие, так что вести себя надо осторожно.              — Что хотеть?       — Погоди, ученик мой придет и начнем.       — Эван, —она поняла, что не наблюдала того в комнате, — врач тоже?       — Ага, если бы, — в ответе слышался сарказм, — горе-орнитолог он. Когда окӓ͜м̌е͡н̓ение̊ прошло, я стал единственным медиком на всем свете, а в одиночку, понимаешь, всю эту кучу су͂ӣцͅида͆ль͜ных идиотов не вытянешь.       — Почему один?       — Кто в камне, а кто от своего призвания отказался.              Саломе что-то понимала, но не до конца. Что у них прошло? Почему единственный на всем свете?              — Еще вопрос.       — Задавай.       — Где я? Какой страна?       — Соединенные Штаты Америки, если можно так выразиться.              Это северная часть Американского континента, понятно.       …       Да какие, нахуй, Штаты? Какая Америка? Они совсем недавно над Дыхтау пролетали, какими ветрами их на другой континент занесло? Это же кошмар как далеко. Буквально другой конец света!              Возникло острое желание обговорить это с братом. Он наблюдательнее и зрение имеет превосходное — мог заметить больше. Воспоминания о грозе постепенно собирались воедино, пусть и оставалось множество белых пятен. Чем больше она пыталась достать из глубин памяти, тем сильнее щемило в груди от страха. Едва ли помнит, а сердце замирает, не глупость ли? В любом случае брат имел хорошую память— может в его глазах весь этот бессвязный бред обретал больший смысл.              Но как они на другом континенте оказались? Можно, конечно, списать на погодное явление, ведь есть и такие истории, когда путешественников случайно уносило в другую страну сильным штормом, но что-то было нечисто.              —О, без меня спл̉е̕тн͜ич̎а̑е̇те, — восприятие внешнего мира вернулось вместе с Эваном и запахом еды, — я порции как раз принес. Только для двоих, правда.       — Можешь съесть, — старый доктор забрал одну из тарелок и протянул Саломе, — в моем возрасте такие уже не лезут.              В мутном бульоне плавали какие-то желтоватые кусочки, мясо и, судя по запаху, овощи. Еда находилась соблазнительно близко — только руку протяни, но она не тянулась, а если и получалось приподнять, то мышцы тут же пробивала дрожь и сводило судорогой. Тот факт, что Саломе не могла просто поесть без чужой помощи на удивление не бесил и раздражал, как мог бы раньше, но скорее ставил в неловкое положение зависимости от чужой помощи. В любом случае кормить взялся Эван. Эти самые желтые кусочки имели какой-то необычный сладковатый привкус, но в общем неплохо, если учесть, что чувство вкуса едва вернулось. Не шедевр — ни в какое сравнение со стряпней Франсуа, но после нескольких лет пресной похлебки и безвкусных сухпайков грех было жаловаться.              Пока ее кормили и периодически поили, Мануэль стал задавать свои вопросы, перед этим пустившись в достаточно долгое предисловие. В целом Саломе понимала, о чем тот говорил, ведь пребывала в сознании до определенного момента. В памяти держались отрывки, как сильно тогда выворачивало наизнанку, и как ее безвольное тело куда-то волокли, но дальше все упрощалось до бессвязного шума и смутного осознания происходящего. Мануэль же подробно описал увиденное тогда с его стороны.              — … размером с теннисный мяч, но по цвету и форме похожи на жемчуг —доктор закончил рассказ, — насколько это часто встречается? Это болезнь или что-то другое?       — Не болезнь, — тут она взяла паузу, подбирая слова, — Это же… Я думаю, это была энсоматия.              Судя по затянувшейся тишине, американцам яснее не стало. К сожалению, более слов на ум не приходило, но, не смотря на это, опытный врач уж точно должен понять, о чем речь.              — Что такое энсоматия? — Эван подал голос первым.       — Верхний эфир… — только созревшее в голове объяснение, улетучилось практически мгновенно.              Молодой врач тяжело вздохнул и почесал лоб.              —Что-то я ничего не понял, — Эван перевел недоумевающий взгляд на Мануэля, — может Ксено позовем?       — Да погоди ты, — отмахнулся тот, — ты еще понимаешь, что мы говорим? — в этот раз обратились к Саломе.              Она едва кивнула, пусть и была уже не в силах подбирать слова — снова накатывала усталость и безразличие к происходящему.              — Хорошо, тогда проверим твои легкие еще раз. Эван, приподними пациентке руки и расстегни рубашку.              Тот сделал, как велели, и тогда Саломе заметила на промелькнувшей перед лицом руке бинты.              — Это после пе͝рё͡лѝвани̏я, — пояснил Эван.              Мануэль отошел куда-то к шкафам и вернулся с той штукой, которой доктора слушают внутренности, название которой так неудачно вылетело из головы, прижал один конец к правому боку, сняв перед этим бинты, а второй к уху, и сказал глубоко вдохнуть. На середине легкие сковал сильный кашель, от чего едва не согнуло пополам.               — Да, внутри еще осталось немного крови.       К этому моменту мир вновь стал безразличен и тих, но внутри скреблось беспокойство. Сколько она уже так спит? Нужно скорее собраться с силами и встретиться с братом, попросить того принести аптечку, которая должна висеть на кресле, если память не изменяет. Оно еще должно находится в пещере, куда пешком точно не добраться, да и оставаться безвольным овощем вообще не входило в планы.              Узнать бы еще, что с ними собираются делать. Последствия нападения точно не заставят себя ждать.              Все-таки это место было странным, если верить нити воспоминаний, потянувшейся за словами Мануэля — военные есть, оружие тоже, а от дракона отбиться не смогли. В поле находилась взлетно-посадочная, но аэропланов она не видела, и стреляли в основном с земли, либо с башен. Про архитектуру вообще молчать стоит — не то база военная, не то замок, не то завод. А на той огромной пашне что растет вообще?              За мыслями незаметно настал другой день. Пробуждение было привычно тяжелым и в этот раз совершенно одиноким. Комната встретила тишиной, изредка прерываемой звуками с улицы.              Дожидаться кого-то из врачей терпения не хватило, потому она решила встать на ноги самостоятельно, и, о боги, никогда в жизни тело не ощущалось настолько тяжелым и бесполезным. Напряжение в мышцах отдавало ноющей болью при каждом движении, а внутренности как иглами проткнуло, как только Саломе слегка напрягла корпус и приподнялась, опершись на руки. Несколько глубоких вдохов через нос и выдохов через рот помогли собраться с силами для следующего шага —сесть.              Руки надежнее уперлись в матрац, и через три секунды тишину помещения нарушил приглушенный стон, раздавшийся сквозь стиснутые зубы. За ним последовал красноречивый хруст позвонков и коленей. Главное, не погрязнуть в мыслях о жгучей боли в легких, а скорее докрутить корпус и таз. Так тело наконец приняло сидячее положение. Хорошо.              Дальше — больше: встать. Руки переместились на металлическое изголовье, пальцы до побеления схватились за перекладины. Саломе оперлась на железку, медленно поднимаясь. Ноги как будто впервые ощутили тяжесть тела над ними и мелко задрожали. Стоило выпрямиться, если так можно назвать полускрюченную позу, в которой она застряла, с головы как разом отлила кровь. Перед глазами забегали цветастые мушки, и тихий звон раздался в ушах. Грудь снова сдавило кашлем.              Чувство вернувшегося контроля над телом, пусть и в таком состоянии, все равно было чем-то невероятно приятным. Невольно проснулась благодарность предкам за хорошее тело, иначе отлеживаться пришлось бы еще дольше.              В этот момент так удачно вернулся кто-то из лекарей, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы разглядеть вошедшего, прежде чем услышать знакомый голос.              — Неплохо, — Мануэль звучал оценивающе, — могу к̇о̀с͑ты͡л̌ь̾ дать.       — Пожалуйста, — Саломе ответила сбивчиво.              На лбу проступила холодная испарина, а дыхание все не выравнивалось, как будто она только что пробежала стометровку. Запал куда-то идти постепенно угасал, но и садиться обратно не хотелось из чистого упрямства. Хочешь — не хочешь, а надо разобраться с двумя вещами: Ксено и братом, причем со вторым без первого не встретиться, как бы не хотелось сделать обратное.              Мануэль недолго копался в глубинах шкафа, и вскоре достал оттуда деревяшку.              — Вот, — бубнил он себе под нос, — не зря мастерил.              Она приняла костыль и поудобнее взялась за перекладину левой рукой. Правой стала заправлять растрепавшиеся волосы за уши. Те на ощупь оказались засаленными, но не так сильно, как ожидалось. Должно быть, за лежачими тут ухаживают на совесть, поскольку не осталось следов ни крови, ни грязи.              — Спасибо.       — Полагаю, есть причина, по которой ты сейчас стоишь на ногах, — Мануэль смотрел спокойно, почти меланхолично, — тем более в таком состоянии.       — Поговорить с Ксено, — Саломе старалась держать твердость в голос.       — Конечно, — на удивление тот не стал отговаривать, — меня та же мысль посетила.              Мануэль вернулся к двери, приоткрыл и сказал кому-то невидимому за ней позвать Уингфилда. Звук пары торопливых шагов постепенно становился все дальше и тише, но, до того как они исчезли окончательно, из коридора послышался другой голос.              — Уже проснулась?              В небольшом просвете показалась женщина — высокая и смуглая, оценивающе буравящая Саломе взглядом. Та смотрела в ответ не моргая.              — Да, еще успеете поболтать, — отрезал Мануэль, закрыв дверь.              Видимо, происходящее в кабинете было плохо слышно снаружи, если говорить негромко.              — Я думала, — она начала чуть медленнее, подбирая слова, — вы не хотеть звать Ксено.       — Да, потому что он не отпустит тебя, пока не узнает все, что хочет, — доктор сел на стул, развернув тот от стола лицом к собеседнице, — и неизвестно, к каким последствиям приведет твой ответ. Может, мы больше не увидимся, вот я и хотел первым поболтать с такой гостьей.       — Но сейчас вы… позвали, — она перевела изучающий взгляд на улицу за окном.              Там раскинулся хвойный лес, и где-то недалеко находился источник вечного шума, который в предыдущие разы не привлекал столько внимания. Вспоминая вид поселения сверху, Саломе подумала, что скорее всего она пребывала в одном из домов со стороны реки. По крайней мере, те здания, что стояли с другой стороны замка, имели вид на поле, хотя ночью еще попробуй разбери, что куда смотрит.              — Позвал, — кивнул Мануэль, — потому что тянуть уже некуда — ты долго спала, и ответы нужны не только мне. Тут все, знаешь ли, как на иголках с той ночи сидят. Да и у Ксено с иностр́анͅн͠ы̊ми языками получше моего будет. И тебе, очевидно, самой не терпиться встретиться с нашим злым ученым.              Она взглянула на себя, подметив, что рубаха на плечах чужая, как и штаны. Очевидно плащ и серпы прибрали к рукам. Без них становилось нервознее, даже если бросаться в бой не было никакого желания, да и не получилось бы.              Саломе начала постепенно шевелиться. Сначала шея, плечи и немного руки — потихоньку двигалась и разгоняла застоявшуюся кровь. Боль все еще сопровождала каждое действие, но, по крайней мере, имелось, на что отвлечься.              — Почему злой?              Подуставшая поясница оперлась о подоконник, так что теперь большая часть комнаты оказалась в поле зрения: койка и вся левая сторона стали неясной смесью пятен, но дверь и рабочая зона — ясно различимы. На столе доктора находилось много склянок с разными жидкостями, банки, коробки и разложенные в беспорядке бумаги.              — Потому что ра̾ди̚каль͝ны́х̷ взглядов, — Мануэль невесело улыбнулся, чуть сгорбился, оперевшись локтями о колени и сцепив пальцы в замке, — но он обещал нам светлое будущее, и никто особо не возражал.              Саломе не спеша перекатывала костыль с одной руки на другую, как маятник. Деревяшка ощущалась несоразмерно увесистой, от чего и движения получались топорными. Руки потряхивало, но не критично. Медленно, но верно возвращалось ощущение всего тела, а вместе с ним и чувство пустоты в желудке. Трудно сказать, сколько времени прошло с предыдущего пробуждения, но в любом случае один обед не мог утолить весь накопившийся голод.              — Он разговоры предпочитать или убить?       — Разговоры конечно. Они, видите ли, элегантнее, — Мануэль выделил последнее слово передразнивающей интонацией.              Это даже немного успокоило. Совсем капельку.              — Хорошо, — она слегка кивнула, остановила костыль, — а есть новости?              В ответ непонимающе посмотрели, с легким прищуром, будто не улавливая суть вопроса.              — Какие новости?       — С фронта.              Мануэль принял вид еще более озадаченный, сведя густые брови к переносице. Странная реакция, как будто он на самом деле не понимал о чем речь, чего быть не могло. Штаты с Республикой на одной стороне воюют, так что он не мог не знать, а может намеренно молчал.              — И? — Саломе попробовала надавить.       — Ничего, — ответили искренне, — у нас нет связи с остальным миром.              Странно и очень подозрительно. Ей вроде и не врали, но легкое раздражение внутри поселилась.              — Почему?       — А это уже вопрос не ко мне, —Мануэль расслабленно откинулся на спинку.              В повисшей на секунду тишине стали различимы далекие шаги, доносившиеся из глубин коридора. Время их беседы, очевидно, подходило к концу.              — Помяни черта, как говорится, — к Саломе подошли, похлопали несильно по плечу, совсем легко, — в общем, желаю удачи.              Под рукавом у доктора на секунду показалась черная линия татуировки.       — И пожар все-таки был лишним.              Справедливо.              Она издала очень тихий хрип-смешок, на что тело отреагировало тупой болью под ребрами. На секунду стало спокойнее и не так тревожно. Шаги тем временем раздавались совсем близко.              — Поняла, — улыбка потихоньку сошла с лица.       — Вот ещё напоследок, — Мануэль потянулся к сумке и достал оттуда флягу, — тут травы — помогут унять боль.              Саломе на это слегка кивнула. Пусть жажда не мучила, как раньше, но слюна во рту ощущалась настолько вязкой и густой, что язык едва шевелился. Сильный травянистый привкус на секунду заставил задаться вопросом, что именно намешали. Впрочем, совсем быстро эта мысль отошла на второй план.              Дверь открылась как раз, когда она уже отпила половину и завинчивала крышку дрожащими пальцами обратно. Только первым вошел отнюдь не ученый, а мужчина с тонкими линиями татуировок возле глаз. До боли знакомый взгляд, все так же выражающий неприкрытую враждебность. Все тело разом напряглось, готовое в любую секунду принять удар. Отбиваться она точно не сможет, значит оставалось защищаться. И не такое переживали. Главное, чтобы тот не потянулся за кокетливо висящем на поясе ножом или к кобуре на левой ноге.              Их переглядки прервались в секунду, когда солдат шагнул чуть в сторону, пропуская в помещение Ксено Хьюстона Уингфилда собственной персоной. Не то чтобы она смогла разглядеть его лицо в прошлый раз, когда в глаза бил яркий свет, и люди вокруг выглядели не сложнее разноцветных пятен, но была уверена, что видит перед собой того самого ученого. Выглядел он очень важно и глаза имел умные, еще и татуировка на весь лоб, наверное, тоже что-то значила.              Фляга между делом переместилась на подоконник, ближе к стене.              — Рад, что Вы наконец проснулись, — ученый звучал на удивление доброжелательно.       — Угу, — выдавить из себя что-то серьезнее не получилось.              На нее смотрели так пристально, что подбешивало. Неприятный собеседник был, как будто он куклу или диковинку перед собой разглядывал, и Саломе сама с запозданием заметила, что начала смотреть в ответ практически не моргая.              — Доктор Мануэль, позволите на время оќк̂у́п̎и͟рова̀ть̍ Ваш кабинет? — внимание ученого ненадолго задержалось на старом враче.       — Да пожалуйста, — тот с легкостью поднялся, прихватил несколько коробочек и бутыльков со стола и направился к выходу.              Без Мануэля рядом обстановка стала напряженнее, хотя Саломе старалась не показывать своей реакции на это — стояла как и прежде, не дрогнув и не шелохнувшись, лицом не кривя. Молчание держалась до тех пор, пока не закрылась дверь.              — Может хотите присесть? — Уингфилд указал на стул.       — Нет, — на самом деле хотела, но уже представляла, каким жалким зрелищем это обернется, а сейчас меньше всего хотелось устраивать подобное представление.       — Хорошо, тогда, — кожаный плащ тихо зашелестел в такт шагам Уингфилда, — позвольте представить моего друга, Стэнли Снайдера. Он будет га́ра͝нт̈и͌е͟й͟ безопасности, скажем так. Моё имя, полагаю, напоминать не имеет смысла.              Он обошел солдата и сократил расстояние между собой и Саломе, опершись о стол напротив.              — Ксено Уингфилд, вы… ученый.       — Верно, — тот слегка наклонил голову, —тогда перейду сразу к делу: кто вы и откуда пришли, откуда знаете про меня, сколько вас?              Саломе чуть нахмурилась, подбирая слова. Руки скрестила под грудью, не выпуская костыль.              — Сложно объяснить на вашем языке, могу по-русски?       — Конечно, не стесняйтесь.       — Я из отряда «Гелиос». Мы направлялись к назначенному месту уже с документами, но попали в засаду. Точно спаслись я и еще один член группы, — она опускала некоторые ненужные по ее мнению детали из-за странного тревожного чувства в груди, — за остальных сказать не могу — нас разделило штормом. Почему искали именно вас, вы и сами прекрасно знаете.              Рассказывать большее не имело смысла, ведь Уингфилд сам являлся одним из организаторов операции и знал куда больше, чем кто-либо из их группы. Краткого представления хватит с головой.              — Конкретнее, что за исследования? — он говорил пусть и с акцентом, но на удивление четко и грамотно.       — Об эфире, — очередная странность — незнание.       — Все еще не припоминаю, — Уингфилд с задумчивым видом поднял глаза наверх, будто потолок мог сказать больше.              Это стало последней каплей, и Саломе наконец поняла, что оказалась обманута собственными ожиданиями. Внутри в секунду все вскипело, и, не будь ее тело сейчас ослабевшим и не стой тут охранник, кинулась бы на «ученого» с кулаками. Лицо, должно быть, выдало недобрые мысли, потому как рука у белобрысого дернулась к кобуре, но остановилась, стоило Уингфилду показать тыльную сторону ладони.              — Вы… — от злости слова едва подбирались, — Кто вы на самом деле?              Губы растянулись в кривой улыбке, пусть ей и близко не было весело — старая привычка. Собеседника это, впрочем, ничуть не напрягло, и тот лишь скрестил руки на груди, смотря уверенно прямо в глаза. Уголки губ едва приподнялись, как будто он только и ждал, когда Саломе додумается.              — Я уже представлялся.       — Врете. Вы поняли, о чем я. Говорите, как есть, — хорошим решением показалось пустить в ход универсальную угрозу, — или я позову дракона.              Пустые слова. Не настолько кипела кровь, чтобы бездумно устраивать очередное кровопролитие, но собеседнику об этом знать необязательно. Пусть боится и не строит воздушных замков — Саломе уже поняла, что против дракона им предложить нечего. Это была еще одна здешняя странность.              — Разве позовете? Если память мне не изменяет, а она, уж поверьте, хорошая, в нашу прошлую встречу вы сказали, что он не слушается, — весь внешний вид лже-Уингфилда говорил о спокойствии, и только тревожный блеск в глазах давал трещину в образе.       — Верить человеку в бреду — последнее дело. Если вы понимаете, о чем я.              Память периодически сдавала той, и не только, ночью. После приказа отозвать дракона, она вернулась на несколько минут назад, когда пыталась заставить того остановиться и слушать — все равно, как с цепи сорвался, начал жечь. Но он слушался немногим позже, когда обезумел и ворвался в ту комнату, насколько бы противоречиво это не звучало. Тогда казалось, что Саломе пытались помочь, да как бы не так. Она по чужим глазами видела, как разрывает изнутри от страха и гнева, только не поняла этого в моменте — заорала, чтобы сгинул, потому что сама была до ужаса зла, а он взял и улетел.              — Хорошо, — голос лже-Уингфилда звучал безмятежно, как будто ситуация все еще была под его контролем, — в таком случае предлагаю задавать вопросы по очереди.       — Сейчас я.              Саломе с запозданием заметила, что все это время стояла на шаге вперед, опершись о костыль. Капля пота пробежала по виску до скулы, дышалось тяжело. С усилием тело получилось вернуть в прежнее положение, но менее расслабленное.              — Что это за место?       — Можно сказать, небольшое Научное царство, — от такого ответа только больше вопросов, тем не менее, уговор был уговором, и ученый перед ней продолжил, — как убить дракона?              От вопроса дернулась бровь. Он серьезно? Это не секрет или великая тайна — драконы смертны, как и все живое. Убивай, как вздумается, способов множество, но он, либо не знал ни одного, либо пытался проверить на… что-то. Наверное. Лучше не забивать голову мыслями лишний раз.              — Ликорнитом, — она выбрала один из самых труднодоступных вариантов в данном случае.              Реакцией на слова Саломе оказался короткий кивок. На долгий десяток секунд диалог замолк — слишком много мыслей, слишком они путались и мешались между собой. К тому же, голод нарастал и перетягивал на себя внимание.              Ксено немного отвлекся, взяв одну из банок со стола. Внутри плескалась прозрачная, как вода, жидкость, а на стекле висела нечитаемая бумажка.              — Мануэль сказал, что здесь нет связи с остальным миром. Почему?              Это заставило лже-Уингфилда немного задуматься — между бровями пролегла небольшая складка, а свободная рука обхватила подбородок. Бутылек, который до этого слегка покачивали, застыл. И как только не режет все вокруг такими когтищами?              — Доктор Мануэль мог неправильно выразиться. У нас есть связь, только связаться не с кем.              Вот что он сказал сейчас? Что это значит? В Америке есть несколько крупных стран, и при таких условиях связаться не с кем? С одной стороны ложь, но звучала она, как правда.              — А если точнее? В каком смысле не с кем связаться?       — Сейчас моя очередь, —баночка с неизвестным содержимым встала на прежнее место, а у Саломе чуть не дернулся глаз.              Имелась в этом правда, и фактически ответ прозвучал, и не проблема собеседника, что вопрос задали впустую. Впрочем, желания врезать это не поубавило.              — В чем суть исследований?       — Не знаю, я всего лишь посредник, — она пожала плечами.              Лишь одна сторона правды. Не зря ведь операцию засекретили. Если найдет своих, можно будет обговорить все произошедшее, а до тех пор обходиться общими словами, если речь будет заходить о бумагах. Так лучше для всех, и казалось справедливым ответить не менее расплывчато.              Все-таки беседа шла бы легче, не стой тут холерный. Наверняка не единственный в этом Царстве, кто стрелять умеет, но нет, блин, надо было дать пушку мужику, который за время их разговора ни разу не пошевелился и, кажется, даже не моргнул. Этот Шнайдер вообще в себе? Тогда в лесу от него отчетливо фонило, но сейчас не чувствовалось ничего. Скорее всего, из-за того что на пневмы пришелся весь удар и без лекарства лечение пойдет тяжко, если Саломе вообще сможет прийти в форму после этого.              И не о том сейчас мысли. О словах нужно думать, да как бы их связать между собой, чтобы побольше информации вытянуть у лже-Уингфилда.              — На чьей стороне ваше Научное царство?       — Ни на чьей — мы действуем в своих интересах.              В самых светлых фантазиях Ксено получил по лицу по меньшей мере двадцать раз, а Саломе с позором признала, что искусство переговоров — не ее. Не сегодня точно.              Неожиданно зашевелился охранник, что тут же привлекло внимание. Он достал из кармана пачку, вытащил сигарету, зажег ту и закурил — обычное, ничем непримечательное действие, но сделали все не глядя, смотря неотрывно на Саломе, в мыслях не то потроша, не то просто отрывая объекту ненависти голову. Зря она такие фантазии с лже-Уингфилдом представляла, когда есть более достойный кандидат.              Комнату практически сразу заполнил запах жженого табака.              — Какой сейчас год? — вдруг прозвучал несвязный вопрос.       — Двадцать третий.       — Просто двадцать третий?       — Тысяча девятьсот двадцать третий, — громче и четче пояснила Саломе.              Она упустила момент, когда могла прикопаться ко второму вопросу, но эта мысль отступила на второй план, когда лицо лже-Уингфилда изменилось, сначала показав удивление, а после… радость?              —Тот же вопрос.              Ксено пребывал в приподнятом настроении, до ужаса довольный, и она не могла понять, с чего вдруг цифры так повлияли на чужой настрой.              — Не могу утверждать точно, но по приблизительным расчетам где-то между четыре тысячи двадцать вторым и четыре тысячи пятьсот двадцать вторым, но мы решили остановиться на последнем варианте. Календари, к сожалению, не сохранились.              Может у американцев времяисчисление другое, от того и путанница. Да, наверняка из-за этого.              — Итак, откуда вы?       — Из Северной республики.              Лже-Уингфилд неожиданно просиял еще больше и развернулся к солдату.              — Стэн, ты слышал? — Ксено на эмоциях всплеснул руками, —Я была прав! Наши гости на самом деле из другого мира! — он звучал радостно, как маленький ребенок.              Стэн, если и удивился такому заявлению, то никак этого не показал. Только сухо угукнул, да мрачно выдал: «Рад за них». Казалось, ученый собирался сказать что-то еще, судя по приподнявшимся плечам, но передумал и развернулся обратно, уже более сдержанный.              Саломе окончательно потеряла смысл происходящего. В каком понимании «из другого мира»? Метафора это или слова имели буквальное значение — не понятно. Да, деревья тут росли незнакомые, невероятно высокие и необъятные, животные бегали неизвестные, но оно не удивительно — другой континент. Мир вокруг ведь представал совсем обычным, ничего такого «другого» не показывал: солнце светило ярко, лес за окном зеленел, вода в реке текла прозрачная и облака по небу плыли, как везде. Эфир разве что совсем в воздухе не ощущался, но это все еще можно списать на слабость тела.              Стоит признать, Америка, представшая перед ее глазами, оказалась совсем не такой ужасающей, как описывали в учебниках.              — Вижу, до вас еще не дошло, —от лже-Уингфилда не ускользнуло замешательство, — полагаю, переход был настолько неочевидным, что произошедшее не вызвало вопросов. Тогда позвольте сразу объяснить, с чего такой вывод. Во-первых, в тысяча девятьсот двадцать третьем Северной республики в нашем мире не существовало, но вместо нее бы-       — Да помолчи, — Саломе уставше потерла переносицу и на секунду прикрыла глаза, от чего комната завращалась, и хорошо, что за спиной была опора.              Те слова прозвучали тихо, но недостаточно, чтобы они ускользнули от Ксено. Он замолк на короткое время со снисходительным видом, как будто только что сделал одолжение. Улыбка у ученого сделалась легкой, нечитаемой.              — Должно быть ваш путь сюда был очень тяжелым, — Саломе была уверена, за словами не скрывалось и капли сочувствия, как могло показаться, — можем продолжить наш разговор позже, если не чувствуете в себе сил сейчас.              В другое время она бы возмутилась и во всех красках расписала бы, что сил у нее через край, но как бы не так — их, сколь унизительным не являлось признание, действительно не осталось. Наверняка без тех трав не обошлось, хотя боль действительно отступила на второй план.              — Откуда же силам взяться, — Саломе не упустила возможности поязвить, — если столько дней меня не кормят и не поят. Или думаете, раз я одну неделю продержалась, то и вторую смогу?              Ужин, который в прошлый раз притащил Эван, мог сгодится обычному человеку, но для таких, как она, больше подходил для закуски. Хотелось большего.              — Почему же вы сразу не сказали? У нас достаточно ресурсов для еще одного человека, — Ксено выпрямился и сделал шаг навстречу, — если согласитесь на перемирие, в Вашем распоряжении будут не только еда и вода, но и личная комната, и возможность пользоваться благами нашего прогресса.       — И на каких условиях перемирие?              Ее на самом деле на волновали условия, но хотелось знать, на что она соглашается, перед тем как канет в очередное забытье.              Лже-Уингфилд начал странно потирать пальцы правой руки, тихо щелкая металлическими когтями.              — Во-первых, вы не нападаете на жителей колонии, и сами остаетесь неприкосновенны, во-вторых, не зовете своего дракона и не даете ему приблизиться, пока я не разрешу, в-третьих, отрабатываете все, что разрушили, — навстречу протянули руку в белой перчатке уже без лезвий, — и, в-четвертых, расскажете мне все о своем мире.              Условия звучали неплохо и даже хорошо — грех жаловаться.              — Договорились, — Саломе поддалась вперед, принимая рукопожатие.       — С вами приятно иметь дело, — ладонь сжали некрепко, но ощутимо и скоро отпустили, — я передам, чтобы Ваши вещи перенесли в отдельную комнату.              Ксено развернулся к солдату и легко кивнул. Тот уже докурил и казался чуть спокойнее, чем вначале, пусть и не прекращал все это время буравить взглядом.              — На этом и закончим, — лже-Уингфилд заговорил уже по-английски, хотя и произнес это, глядя на нее, — до встречи, Саломе.              Ксено развернулся полностью, держа спину ровно и даже гордо, прошествовал мимо Стэна и вышел в коридор. Белобрысый задержался на несколько секунд, прежде чем проследовать за скрывшимся за поворотом черным пальто. Дверь закрылась, и Саломе наконец осталась одна. Она медленно осела на пол, больше не в силах держаться на ногах, разлеглась и выдохнула, подложив руку под голову. Веки потяжелели, а сопротивляться накатывающей дреме не хотелось, и Саломе расслабилась, так в секунду и уснув.              По ощущениям прошло не больше минуты, когда пришло пробуждение и перед глазами возник приевшийся потолок. Тело лежало на койке, укрытое тонким одеялом, а за окном разгорался полдень. В комнате еще слышались отголоски табачного дыма. В этот раз приподняться и сесть получилось быстрее и легче, хотя каждое движение и продолжало отдаваться болью, а в глазах периодически темнело.              — О, ты сегодня рановато, — доктор прогудел почти над ухом.              Саломе взяла костыль у изножья кровати и только потом обернулась на Мануэля, крутящегося у шкафа. Тот звонко перебирал стеклянные бутылки, как будто что-то искал, и периодически посматривал на нее.              — Мне нужно вода… мыться и прочее, — запах собственного тела было тяжело игнорировать, как и нужды.       — Майя! — прозвучал неожиданный возглас.              Дверь отворилась, и в комнату заглянула, чуть наклонившись, знакомого вида смуглая женщина.              — Чего? — она внимательно оглядела присутствующих.       — Покажи, где и что у нас находится, — доктор на пару секунд оторвался от полок, — а ты, — он кивнул Саломе, — возьми сумку, ее Ксено просил передать.       — Поняла, — она посмотрела, куда указал Мануэль.              Рядом, на металлическом изножье кровати, на лямке висело подобие вещмешка, видно уже ношенный, но в хорошем состоянии и тяжелый еще, настолько, что Саломе чуть покачнулась назад, когда закинула тот на плечо.              Уже в коридоре Майя сказала, что какое-то время будет присматривать за ней, и Саломе не имела ничего против надзирателя. Козней в планах не было, и, если всем будет спокойнее, пускай следят, сколько хотят. Лишний раз злить вооруженных солдат желания нет.              — Тут много военных людей?              Они вышли на улицу, на просторную облагороженную площадь с аккуратно высаженными по кругу деревьями. На противоположной стороне от медчасти находились деревянные дома, справа — река, а слева — подобие замка или то, что от него осталось. За строительными лесами хорошо виднелись оплавленные куски металла и следы копоти. Отдаленно доносился шум стройки, эхом разносящийся по округе, но больше привлекали дымящие и парящие трубы, стоящие с противоположной от пострадавшей части стороны. Точно какое-то производство — Саломе видела такие, когда однажды довелось пролетать над заводами.              — Около трети, точнее не скажу.              Майя шла не быстро, смотря в основном вперед, но периодически поглядывая и на плетущуюся позади девушку. Они ненадолго задержались у душевых, стоявших совсем недалеко от дома Мануэля, где наконец представилась возможность привести себя в порядок.              В мешке как раз оказался комплект одежды и даже мыло с зубным порошком и щеткой, так что по окончанию всех процедур Саломе впервые за долгое время почувствовала себя в какой-то мере хорошо. Даже новых ранений не обнаружила, за исключением огромных расцветших синяков на боках и очевидно разорванных изнутри легких. Добраться бы до заветного бутылечка и залить в себя четверть для надежности.              Полотенца не нашлось, потому какое-то время одежда продолжала липнуть к мокрому телу. Благо сезон в Америке был теплый, не то поздняя весна, не то раннее лето.              — А есть где?       — Столовая у нас там, — Майя указала на длинное деревянное здание у противоположного края площади, — думаю они еще работают, можем зайти. Заодно перекус себе возьму.              Так они оказались внутри просторного помещения с несколькими рядами столов и большими окнами. Внутри никого не было, но в воздухе еще держалось тепло и легкий запах мясного бульона. Обед, наверное, закончился совсем недавно. За раздачей, из-за полуприкрытой двери доносились голоса работников и звон посуды.              — Эй, на кухне, — голос у Майи был громкий, даже, когда та не кричала, — принесите еще порцию и индейку, если осталась.       —Хорошо!              Саломе стояла рядом со своей надзирательницей, бесцельно рассматривая потолок, стены и пол. За окном, кажется, кто-то прошел, но могло и показаться. На улице она видела лишь несколько людей, и те стояли достаточно далеко, из-за чего создавалось ощущение, что местное население где-то между делом успело вымереть.              — Где все? — Саломе спросила, когда они присели за ближайший стол, — Людей нет нигде.              Она выбрала место справа от Майи, чтобы иметь хороший обзор на кухню и вход в помещение. Мешок перелег с плеча на спинку стула, туда же оперся и костыль.              — Так сейчас большинство замком заняты. Твой дракончик целую обсерваторию снес, если не заметила, — Майя звучала на удивление спокойно, несмотря на смысл сказанного, — еще и склад с едой сгорел. Ты немало работы подкинула.       — Хорошо, — Саломе засмотрелась на лес за окном и вспомнила одну интересующую ее деталь, — что за деревья у вас расти? Очень большие, высокие и рыжие.       — Это секвойя. Не слышала о такой?       — Нет.       — Можете забирать!              На периферии кто-то замаячил, и Саломе перевела взгляд на стойку, за которой находилась Луна. Она хорошо запомнилась, из-за необычного цвета волос — блондинистые с нежно-розовым оттенком, почти как у японского персика. Такие можно представить у речных русалок, но не у обычного человека, которым та, скорее всего, являлась. Очень красивые.              — Наконец-то, — Майя поднялась за порциями.              Кухарка удивленно посмотрела на Саломе, и та помахала в знак приветствия. В ответ помахали неуверенно. Все-таки Луна и при первой встрече показалась настолько хрупкой, что и в полубредовом состоянии рука не поднялась как-то навредить, не считая пары синяков и ссадин. Сейчас, при дневном свете эта хрупкость выделялась еще отчетливее, тем более на фоне плечистой и поджарой Майи.              Когда надзирательница вернулась с едой, кухарка уже скрылась.              В этот раз Саломе смогла поесть самостоятельно, закидывая в желудок мясо с овощами практически не жуя и под конец запив все оставшимся бульоном. Майя в это время была занята птицей и не пыталась прервать повисшее между ними молчание, а жаль. Хотелось задать еще вопросов, но на ум ничего не приходило — другой мир казался недостаточно другим, чтобы глаза могли за что-то зацепиться. Если не думать обо всем произошедшем, то можно представить себя случайно оказавшейся на чужой лесной базе где-то очень далеко от дома. В чем еще могла быть разница, кроме расхождения в годах?              В повисшей тишине отчетливо послышался звук приоткрываемой двери на кухню, и Саломе заметила выглядывающую оттуда белокурую голову. Смотрел незнакомец напряженно и немного враждебно.              — Есть еще? — сказала она, демонстративно подняв пустую тарелку.       — Есть, — ответили коротко.       — Хороший аппетит, — подметила Майя, когда Саломе отошла к раздаче.       — Ты военный, так? — она спросила, когда отдала посуду и осталась на месте, ожидая новую порцию.       — Все верно.       — Почему? Что случилось? — чужая жизнь на самом деле не волновала, но разбавить тишину хотелось.       — Да ничего такого, мне просто нужны были деньги, — ответ прозвучал так легко и просто, словно само собой разумеющейся.              Странно представлять, что кто-то готов поставить на кон свою жизнь только ради денег. В чем суть блага, если ты ради него завтра умрешь, так и не воспользовавшись? Прежде чем Саломе успела задать следующий вопрос, ее внимание привлек вернувшийся уже с порцией белокурый парень.              — Ты еще что-нибудь будешь, или мы можем наконец пойти своими делами заниматься?       — Нет, это все.              Не все, на самом деле, но Саломе опять чувствовала подступающую усталость и желания случайно уснуть где-то в неподходящем месте не имела. С каждым новым пробуждением сил прибавлялось, что, конечно являлось хорошим знаком, но существовал вариант поправиться мгновенно, и он, увы, остался в пещере. Даже бесило, что она не могла воспользоваться им прямо сейчас.              — Доктор Ксено, день добрый! — за спиной вдруг раздался голос Майи. — Все-таки решили пообедать?              Лже-Уингфилд направлялся к ним с легкой улыбкой и, очевидно, в хорошем расположении духа. Одна рука загадочно лежала в кармане. Неожиданный визит обещал интересную беседу, что не могло не радовать.              — Вовсе нет, я не голоден, — он остановился у стола, — у меня деловой разговор к Саломе, поэтому попрошу оставить нас наедине.              Надзирательница к этому времени уже закончила со своей порцией и звучно облизывала пальцы.              — Наедине оставить не имею права, сами понимаете — капитан приказал следить. Максимум могу отойти на несколько футов.       — Этого будет достаточно.              Они поменялись местами — Майя осталась у раздачи, Саломе — вернулась к столу, где на месте надзирательницы уже сидел лже-Уингфилд.              — Что вы хотеть?              Он сидел вальяжно, металлическими пальцами отбивая по дереву неторопливый ритм. В этот раз на перчатках красовались не лезвия, а тупые пластины. Такими горло не перерезать.              — Спросить об одной очень интересующей меня вещи, — Ксено достал из кармана руку, в которой лежала необычная диковинка, — доктор Мануэль уже пытался расспросить Вас об этом, однако, я тоже хочу услышать подробности.              Перед Саломе оказался, как и описывал врач, камень, из-за неровностей и гладкости похожий на жемчуг. Он имел нежно-молочный цвет с красивым голубоватым переливом. Будь меньше и точно увенчал бы чью-нибудь благородную монаршью корону или стал бы частью утонченного ожерелья на прекрасной девичьей шее. Под твердой оболочкой чувствовалось движение эфира, чистого и живого. Не точ-в-точь, но похожий образ был знаком во сне и наяву, как вечное ненавязчивое напоминание важного. В руке камень лежал удобно, отдавая знакомым теплом.              — О-о-о, это же то самое, — она произнесла загадочно, желая подразнить ученого и немного потянуть время, пока не вспомнит важное.       — Что именно?       — Очевидно же, что это оно.       — Раз так очевидно, озвучьте, — проступили первые нотки раздражения.       — Это эфир, не видите? — лицо Ксено красноречиво выражало отношение к этим нескольким секундам издевательства, — слишком чистый, правда. Никогда не видела его в таком состоянии       — Тот самый эфир? — спросил он, на что получил утвердительный кивок, — Что это за вещество? В чем его свойства? Почему оно вышло из вас? — собеседник подался вперед, опершись на локти и сцепив ладони в замок.              В голове наконец стала проясняться картина происходящего. Все это время Саломе не казалось, из-за слабости — вокруг действительно нет эфира. Это особенно ярко ощущалось после живого тепла в ладонях. От осознания весь задор пропал, и липкий холод пробежал по позвоночнику, но вида она старалась не подать.              — Это всепроникающая материя, и ее свойства зависят от окружения, — Саломе продолжила уже без попыток вынести человеку, не знающему азы мирозданья, мозг. — У меня есть подозрения, что та гроза, пару дней назад, произошла из-за чьего-то вмешательства. Этот камень, судя по всему, избыток эфира, от которого тело избавилось.              Глаза лже-Уингфилда загорелись интересом, которому позавидовал бы самый любопытный ребенок.              — В каком смысле «из-за чьего-то вмешательства»? В вашем мире люди могут влиять на погоду?       — Не совсем. Это процесс сложный, долгий и участвуют там не только люди.              Он хотел спросил что-то еще, приоткрыл рот, но тут же осекся, сфокусировав все свое внимание на ком-то справа от Саломе. Она перевела взгляд на человека у входа.              — Ксено, — прозвучал почти монотонно голос знакомого солдата.       — Работа зовет?       — Если бы, — раздраженно выдал помрачневший лже-Уингфилд, поднимаясь с нагретого места, — предлагаю назначить следующую встречу завтра в моем кабинете, где нас точно не прервут.       — Как на счет после обеда?       — Меня устраивает.       — Тогда последний вопрос, пока вы еще не ушли, — Ксено остановился как раз рядом с ней. — Вы, получается, знаете о других мирах больше меня, — в ответ утвердительно кивнули, — тогда скажите, как так совпало, что и вас и другого ученого из моего мира зовут совершенно одинаково?       — Мы являемся альтернативными версиями друг друга — в этом смысла больше, чем в простом совпадении.       — Что-то вроде зеркальных отражений?       — Можно и так выразиться, если вам проще.       — В таком случае до встречи, зеркальный мистер Уингфилд, — Саломе насмешливо выделила последние слова.       — До встречи, незеркальная мисс Саломе, — было последним, что сказал Ксено, перед тем, как покинуть столовую, а она не могла вспомнить момента, когда назвала ученому свое имя.              Окаменелый эфир так и остался лежать в руках в качестве скромного подарка, поэтому позже оказался в глубинах мешка. Интересная находка, которая еще послужит благому делу.              Стэн же не спешил уходить.              — Биггс, — прозвучало строго, — отнесись к работе серьезнее, иначе наряд вне очереди.       — Слушаюсь! — Майя вытянулась по струнке.              Двери закрылись. Саломе быстро залила в себя остатки супа и вместе с надзирательницей распрощалась с работниками кухни. Голод притупился.              На улице вовсю грело солнце, размаривало, но какое-то время они еще ходили по территории, постепенно двигаясь к замку. Майя рассказывала, что и где находится, где жилые дома, хозяйственные помещения и прочее. Большая часть, конечно, сосредоточилась внутри крепости, откуда периодически выходили и заходили люди. Видно, работа внутри бурлила, но Саломе не могла представить насколько, пока сама не оказалась внутри кипящего жизнью улья.              Вокруг сновало множество рабочих с блестящей от пота кожей. На первый взгляд все казалось в беспорядке, но никто никому не мешал — люди ловко обходили друг друга, быстро пробегали, иногда тормозили, но работали в какой-то своей хаотичной гармонии. Воздух в помещении нагретый жаром множества тел, имел характерный запах. Дышалось тяжелее, от чего легкие чаще сдавливало кашлем.              — Ниже по лестнице у нас подвал — тебе туда нельзя, — среди гама отчетливо слышался голос Майи.              Она направлялась к лестнице на верхние этажи, и Саломе шла следом, ни на шаг не отставая, когда в них чуть влетел один из рабочих с балками на плечах. Обе резко пригнулись чуть ли не за секунду до удара.              — Девочки! — незнакомец торопливо воскликнул, — Осторожнее! — добавил уже возмущенно.       — Сам за дорогой следи! — не менее бойко ответила надзирательница.              И только тот собрался уйти, как снова перевел взгляд на них.              — Это же ты, — произнесено это было с непонятной интонацией — не то со злостью, не то с удивлением.              Слова достигли ближайших прохожих, и около десятка пар глаз уставилась на Саломе с преобладающей неприязнью, лишь некоторые — с простым любопытством.              — Не стоим! — напряжение смело одним громогласным криком, эхом пронесшийся по помещению. — Вы закончили что ли? Работаем дальше!              Произнес это человек весь в пыли и грязи, крепкий, как Майя, с широкими плечами и сверкающей лысиной. Он энергично замахал руками, разгоняя застоявшихся рабочих, и те послушно вернулись к делам.              Лестница наверх оказалось сложным препятствием — легкие отказали через четыре ступени, а кашель стал чуть ли не удушающим.              — Так не пойдёт, — терпения Майи хватило чуть больше, чем на полминуты.              Она не злилась, но очевидно не горела желанием потратить драгоценное время впустую, потому подхватила Саломе на руки вместе со всеми вещами, и чуть ли не взлетела по лестнице. С такой легкостью это произошло, что они оказались на четвертом этаже всего через несколько секунд.              — Твоя комната дальше по коридору, — Майя произнесла на выдохе, опустив ношу на землю, и не звуча даже капельку уставшей.              Вот это женщина. За такими обычно женихи толпами бегают.              Четвертый этаж был заметно безлюднее, вернее сказать — совсем пустой. Эхо шумной работы сюда практически не доходило. Выделенная ей комната находилась почти в самом конце и внутри оказалась относительно просторной — свободнее кабинета Мануэля, но без грандиозных размахов. Убранство скромное: кровать, сундук с ящиками и окно.              — Хорошее место, — сказала Саломе, кидая сумку возле кровати, — можно остаться? Я устала.       — Без проблем, — Майя осталась в дверях, просто наблюдая, — моя комната по соседству, если что. Запомни — в одиночку по базе не шастай, иначе обе получим.       — Поняла.              Саломе осталась наедине с собственными мыслями и отяжелевшим от слабости телом. Убожество. Позор, да и только. Она совсем недавно могла любому здоровяку дать фору, а сейчас ползает, как калека, чуть лучше лазаретных кусков мяса. Можно и без «как». Хорошим решением сейчас казалось наконец поговорить с Рюсуем и надеяться, что тот смог за это время связаться с братом и узнать много полезного. Отсутствие эфира эту задачу усложняло, но не зря Саломе прихватила «жемчуг», и, взглянув на него еще раз, только сильнее убедилась в его сходстве с драконьим. Ясный образ длиннотелых созданий, плывущих по небу, как по воде, был запечатлен в памяти еще с юных лет — они были частыми гостями и всегда держали при себе свои жемчужины, без которых не могли жить. Происхождение их, правда, хранилось в секрете, и Саломе держала такую в руках лишь единожды, но детали того момента уже давно забылись.              Сев на кровать, она стала внимательнее рассматривать жемчужину, ища уязвимость в потоках энергии. Чистейший эфир ощущался недвижимым монолитом, несмотря на отчетливое шевеление в сердцевине, и свою, казалось бы, нетронутую природу. Саломе хорошо знала, как работать с горячим и воздушным эфирами, примерно понимала, как работает эфир в воде и еще хуже понимала, как работают сонные заклинания. Это, конечно, не освобождало от дурных мыслей.              Она осмотрела сундук — обещали же вернуть вещи. Как и думалось, старый плащ оказался аккуратно сложен в одном из больших отсеков. Саломе с надеждой проверила скрытые карманы и с облегчением обнаружила, что те оказались нетронуты. Ткань была очень толстой, так что между слоями легко пряталась всякая легкая мелочевка, и, самое главное, ожерелье из драконьих зубов. Старое, с некоторыми затупленными клыками, но некоторые оставались достаточно острыми, чтобы поцарапать оболочку «жемчужины» — большего не надо.              Пришлось сесть на сундук, чтобы в свете из окна лучше видеть, а руки опереть о подоконник, чтобы не тряслись слишком сильно. Процесс шел медленно, но верно. Линия за линией, собирающиеся в сигилы, и через быстро пролетевшее время эфир обрел свойства. Надежда была, что не смертоопасные. В любом случае в мире без снов выбирать не приходилось, и был шанс, что простенькое зачарование сна, воссозданное по памяти, начертано без серьезных ошибок. Осталось проверить на практике.              Саломе поудобнее расположилась на кровати, укрывшись одеялом, сцепила в замок руки на груди, ближе к сердцу, зажав между ладонями и телом «жемчуг». Сон пришёл быстро, в этот раз яснее и четче. Среди воссозданных по памяти улиц она блуждала недолго и у храмовой колоннады расслышала знакомый голос.              — И трех дней не прошло, — сверху с высокой крыши показалось радостное лицо Рюсуя, а позже и остальное тело, — я думал ты уже с концами пропала.              Он змеей проплыл между колонн, в этот раз представая в знакомых дорогих, расшитых золотом, одеждах. Один край подвязанного халата свободно парил рядом вместе с полами, открывая вид на переливающуюся холодным перламутром кожу.              — Будь рад, что вообще пришла, — Саломе ступила в тень, — это еще постараться надо, чтобы сюда попасть.       — Конечно, очень тяжело лечь и уснуть, прекрасно тебя понимаю, — Рюсуй подлетел ближе, опускаясь до уровня глаз, — сам бы с удовольствием днями на пролет развлекался.              Она рассмеялась негромко, но с удовольствием, и только в этот момент поняла, как сильно скучала. Вживую уже столько лет не виделись, да и во снах встречи случались редкие — каждый был слишком занят.              — Хочешь не верь, но я сейчас там, где нет снов.       — А вот хочу и не верю. Такого не бывает, да и ты же сейчас передо мной.              Взгляд зацепился за покачивающийся из стороны в сторону хвост — явный признак любопытства. Тогда Саломе принялась пересказывать все, что узнала за эти несколько дней, в красках и подробностях: от встречи со Стэнли до сонного заклинания. Для наглядности вообразила себе мелок и расчертила схемами пол. Часть событий до тоже упомянула, сколько вспомнила и сама сообразила — пришлось пожертвовать одной государственной тайной в угоду достоверности. Рюсуй, в начале пытавшийся влезть чуть ли не после каждого предложения, к середине затих, а к концу и вовсе внимательно слушал с красноречивым сочетанием тревоги и замешательства на лице. Даже почти застыл в воздухе, прижавшись хвостом к колонне, и едва касаясь земли ногами. Взгляд периодически фокусировался то на рассказчице, то на исчерченный рисунками поле.              — Даже не знаю, что сказать, — Рюсую, должно быть, история пришлась по душе, потому как он заулыбался, — но меньшего от тебя не ожидал, однако, — он указал на имитацию чар сна, — почему здесь огонь?       — Как почему? Чтобы воду уравновесить, — она указала на противоположный сигил, — вот же.       — Это пар.       — Это пар, — Саломе повторила неосознанно, — да чтоб тебя, — сокрушенно.       — Что будет, когда кое-кто проснется-а-а-а, — Рюсуй протянул почти издевательски.       — Ой-ей, а тебе прям жалко меня, — она всплеснула руками от досады, что допустила такую глупую оплошность, — вот так застряла, боги знают где, и даже друг не посочувствует.       — Мне больше твоих новых соседей жалко, — он скрестил руки на груди, приняв серьёзный вид, — но вернемся к началу. Ты уверена, что это была именно энсоматия? Очень похоже, что вы просто все эфиром перетравились. Чувство чьего-то присутствия, состояние бреда, ярость и прочее — очень похоже.              На самом деле Саломе ни разу не травилась эфиром, и вообще не думала, что когда-либо сможет, но периодически сталкивалась с людьми, испытавшими это на себе, а про энсоматию и вовсе знала только из книг. Только других вариантов не было. Что все перетравились — это факт, но отравление всегда описывали, как предвестник одержимости, да и в тайном госте извне сомнений практически не было. Пусть он не присутствовал физически, но наличие второй души в теле было ощущением мерзким по своей природе и настолько казалось очевидным, что едва ли походило на ложное. С другой стороны слова Рюсуя имели смысл — в бреду все кажется правдой. Оставался еще один аргумент в пользу ее слов, пусть и слабый.              — Эта сущность все еще где-то рядом, я в этом почти уверена. Брата, судя по всему, тоже отпустило, но у них по лагерю ходит один человек, который вызывает у меня большие подозрения. Идеальный сосуд, я бы сказала. Да и думаю, раз эфира в этом мире нет нигде, то и в людях тоже не должно быть, но именно тот человек вызывает сомнения, — Саломе театрально вздохнула, пусть и нужды дышать во сне не было, — и мне с этим разбираться.              Она могла предположить только два варианта: либо отсутствие эфира затянет процесс одержимости, либо ускорит в разы. Что-то уже могло произойти за эти несколько дней, и никто просто не говорил об этом, или же еще ничего не случилось, и время пока еще на ее стороне. Все-таки и сосуд вел себя непонятным образом. Стоит при случае его осмотреть и желательно самой не подставиться под удар. В старых книгах вроде описывали простенький тест на счет — можно начать с него.              — Я поищу информацию, если подобное раньше случалось, и про энсоматию тоже на всякий случай — Рюсуй воспарил над головой, шутливо потрепав волосы, — а ты лишний раз не нарывайся.       — Конечно-конечно, — Саломе отмахнулась, заозиравшись по сторонам, — кстати, а где Франсуа?       — Зачем тебе Франсуа? Есть же я!       — Нет, — ответ прозвучал категорично, — так где?              Рюсуй нарочито тяжело вздохнул, как будто впервые услышал отказ.              — В прошлый раз он был маяком, но оказалось, что у меня где-то недалеко есть собственный.       — Вот как, — по крайней мере это могло быть объяснением изменению облика Рюсуя в прошлый раз, — разве может появиться второй маяк сам по себе?       — Видимо может, — он неопределенно пожал плечами.              Они некоторое время обсуждали детали, и Нанами, как оказалось, с братом Саломе связаться так и не смог, но потом разговаривали ни о чем, перемывая косточки общим знакомым и вспоминая беззаботное прошлое. Договорились обязательно встретиться через неделю. У принца полно забот, в отличии от Саломе, которая резко освободилась от всех обязанностей перед государством и народом на неопределенный срок. Несмотря на это, по пробуждению ее, как всегда, ждет много дел, но до тех пор можно позволить себе расслабиться в мире снов.