Часть 3. Компромисс

      Сумрачная кофейня после закрытия напоминает театр, где спектакль окончен, а актеры ушли домой. Стулья, перевернутые на столах вверх тормашками, образуют причудливые силуэты в полумраке. Кофемашина молчит, остывая после долгого рабочего дня. На полу валяются крошки от круассанов, салфетки, забытые посетителями. Воздух пропитан запахом кофе и ванили, но сейчас он кажется застоялым, тяжелым.       Напротив квадратного, отличающегося от других «иллюминаторов», окна, две фигуры. Свет дальнего уличного фонаря едва пробивается сквозь стекло, отбрасывая длинные тени на пол. Одна фигура сидит на широком подоконнике, небрежно откинувшись назад, ноги свешиваются вниз. Вторая стоит посреди зала, скрестив руки на груди, напряженно выпрямив спину.       — Оставь её в покое, — голос тихий, но в нем слышится непоколебимая требовательность. Слова эхом отражаются от пустых стен. Антураж будто бы исчез, он незаметный из-за разговора. Из-за противостояния двух решительно настроенных сторон.       — А что, боишься? — второй голос звучит насмешливо, с издевательской интонацией. — Забавно. Ты же знаешь, она тебя насквозь не видит. Смотрит на тебя этими своими большими глазами, думает, что знает, кто ты такой. А меня… — пауза, и в голосе появляются довольные нотки, — меня она боится.       — Заканчивай. Ей не нужны твои игры.       — Мои игры? — смех сухой, колючий, режет тишину кофейни. — Это ты играешь в хорошего мальчика. Изображаешь принца из сказки, какого-то рыцаря без страха и упрека. Даришь ей латте с пенкой, делаешь комплименты, помогаешь с сумками. А я, я просто честен. Реально, тот кот был идиотским. Я в жизни не видел ничего более отвратительного.       — Именно поэтому ты его и забрал? — стоявший в центре зала, медленно поворачивается к окну. Силуэт вырисовывается четче в желтоватом свете фонаря — знакомые черты, те же плечи, тот же рост. Но осанка другая, движения другие.       — Безусловно, — подтверждает обладатель колючего смеха. — Оставь такое здесь, кто-нибудь из посетителей подумает, что мы поощряем вандализм. — Лёд в голосе усиливается, но уголок рта дёргается против воли. Зрачки на мгновение прыгают влево, где висит картина с мечтательным котом, смотрящим на круглую, жёлтую, похожую на сыр, луну.       Он спрятал туда салфетку, сам не зная зачем. Предварительно отключив камеру наблюдения, дабы настоящий владелец кофейни не смог узнать его маленький секрет. Пришлось ещё кое-что отключить на несколько минут. То, что никоим образом не должно работать во время его нахождения в помещении. Какого черта оно вообще заработало — не ясно. Впрочем лукавит. Ясно. Ясно, как то, сколько времени надо для идеальной обжарки зёрен.       — Честен? — пропустив сарказм мимо ушей, Клод устало задаёт второй вопрос. — Ты называешь честностью то, как довел её до слез в торговом центре? Как издевался над подарком?       — О, так ты видел, — довольно протягивает сидящий на подоконнике. — Видел, как она чуть не расплакалась. Как прижимала к себе уродливого котика. Было очень… трогательно. Что ж ты не вышел, а? Что ж не спас свою… Солнечную? Боялся, да? Не знал, что сказать? Предпочел наблюдать, зная, что твоя брехня сумеет ранить больше, чем мои слова.       — Прекрати.       — Нет, послушай, — он спрыгивает с подоконника, приземляется мягко, почти бесшумно. — Ты делаешь ей хуже. Она привязывается к тебе, к твоей маске. А что потом? Когда она узнает правду? Когда поймет кто ты таков на самом деле?       Повисает тяжелая тишина. Только где-то вдалеке шумят машины, да ветер свистит, гоняя листья по мостовой.       — Она не узнает, — Клод сжимает кулаки. — Я не дам.       — Ты не дашь? — в голосе проявляется что-то хищное. — А помнишь, что было утром? Когда ты... проспал? Она тогда уже поняла, что что-то не так. Девочка не дура, между прочим.       — Тебя никто не просил выходить вместо меня. В конце концов мог бы притвориться мной. И вообще, то утро — единичный случай.       — Случай, который повторится. И ты это знаешь. А притворяться тобой — глупо. Всерьез полагаешь, что я смогу убедительно сыграть?       — Я не полагаю, я знаю это, — Клод резко разворачивается и направляется к двери. Его шаги гулко отдаются в пустом помещении. — И требую.       — Да на здоровье, требуй сколько влезет. Твою шкуру примерять даже не подумаю. Просто перестану обращать внимание, — голос за спиной вдруг становится примирительным, однако в нем слышится подвох. — Играй в своего принца сколько хочешь. Любопытно посмотреть, как ты выкрутишься, когда она поймёт ложь.       Рука лежит на дверной ручке.       — Заткнись.       Дверь распахивается с резким скрипом. Хлопок. В кофейне остается только одна фигура. Он медленно подходит к стойке, где в полумраке блестит зеркало. Смотрит на свое отражение — острые скулы, насмешливый изгиб губ, глаза, в которых пляшут чужие тени.       — Я обещал не лезть, но ты не удержишь меня вечно, — шепчет, и голос растворяется в ночной тишине.

***

      Клод сдержал слово. Уж не знаю что он там наговорил своему двойнику, но тот больше не высказывается грубо, когда мы изредка видимся в кофейне. Впрочем, я тоже не пытаюсь заводить разговор. Молча беру черный эспрессо, который поджидает на стойке и ухожу за свой излюбленный столик. Не знаю по каким причинам, но карамельный латте зловредный парень отказывается готовить. Не давая ему удовольствие упражняться в подколах, с самым спокойным видом пью крепкую жидкость, подслащивая этот деготь пакетиком сахара, что неизменно лежит подле стакана.       В отместку оставляю салфетки с нарисованной кошачьей физиономией, комично высунувшей язык. Закрытые глаза напоминают знак «больше-меньше». В воздушном пузыре рядом короткое слово: бр-р-р-р.       Честно говоря, увидев очередной раз вместо Клода этого… второго… поначалу струхнула и хотела малодушно сбежать из кофейни. Думала, что сейчас припомнит мне и «енота», и фигурку, и недавнее художество. Но тот коротко гмыкнул не отрываясь от книги, ткнул пальцем на стакан, от которого поднимались кудрявые барашки пара и на этом счёл разговор оконченным.       Было ли это перемирием? Неизвестно. Во всяком случае я радуюсь, что нелюдимый двойник меня больше не донимает. Единственное противостояние между нами — эспрессо-салфеточное, молчаливое.       Памятуя слова Клода, о чужих тайнах, больше не пытаюсь разузнать о двойнике. Совру, если скажу, что меня это не интересует. Интересует. Ещё как! Только настойчиво расспрашивать — некрасиво. Особенно, если тебе дали понять, что откровенничать не собираются. Остаётся ждать подходящего времени, когда собеседник сам будет готов поднять тему. Ждать, сгорая от любопытства.       Дни проходят за днями, а Клод продолжает упорно молчать. Нет, мы как и прежде болтаем обо всём на свете; на прошлых выходных сходили в кино; вечером, после работы я почти постоянно сижу в кофейне до самого закрытия. Тогда Клод меня провожает к дому. Я полюбила эти прогулки — он находит мои пальцы, переплетает со своими и прячет в карман пальто.       Со временем интерес к странному, похожему на Клода, парню, угасает. Есть и есть. А кто он — без разницы, лишь бы появлялся пореже.

***

      Вешая в ординаторской снежинки — за середину декабря перевалило, а у нас никакого праздничного антуража, — я с унынием смотрю в окно на серый асфальт и голые деревья. Погода вовсе не радует — хотелось бы снежка, он-то и вносит главную долю волшебства. Тяжёлые тучи почти каждый день затягивают небо, грозятся устроить вьюгу. Только им больше никто не верит — обманщицы проливаются дождём.       И ни гирлянды, весело мерцающие в окнах магазинов, ни толстые фигуры надувных дед-морозов, машущие руками у супермаркетов, ни наряженные ёлки, не могут создать нужный настрой. А присыпь землю снегом, хотя бы на пять сантиметров — и сразу бы появилось чувство чуда.       Как в детстве: мама приносила мандарины, шуршала мишура в огромном, картонном ящике, и всё в квартире пахло ёлкой, несмотря на её искусственную суть. Праздник жил в деталях. Сидя у папы на плечах, я развешивала гирлянды. Сперва бумажные, из флажков. Яркие, необычные — на каждом флажке была картинка из известной сказки или мультика. Тут и Кот в сапогах с пером на шляпе, и Снеговик с метлой, и Красная Шапочка с корзинкой, и даже забавный волк с гармошкой. Я знала каждый флажок наизусть, могла с закрытыми глазами сказать, где висит Золушка, а где — Буратино с золотым ключиком.       — Левее, солнышко, левее, — говорил папа, а я старательно цепляла флажки за натянутую нитку.       — Кривые у вас гирлянды, — ворчала мама из кухни, пряча улыбку, которая все равно слышалась. — И почему вы не можете повесить их ровно?       А потом появлялись снежинки из бумаги на окнах — те, что я вырезала ножницами с тупыми концами, сидя за кухонным столом и высунув от усердия кончик языка.       Выдыхаю, смотрю на пластмассовую снежинку в руке. Серебристая, блестит, но без снега за окном — словно фальшивка. И тут вспоминаю: в Black Cat Crew вообще нет ни одного украшения. Ни одной гирлянды, ни снежинки, ни намёка на праздник.       — Непорядок, — говорю вслух, решив немедленно исправить.

***

      Отпрашиваюсь пораньше — вот удача, старшая медсестра в хорошем настроении после премии. Забегаю в «Мир Праздника» — благо, магазин по дороге к кофейне. Беру гирлянду с тёплым светом, бумажные снежинки, набор наклеек на окна, мягкий колпак Деда Мороза. Правда размер крошечный, но я уже знаю кому презентую убор. Ещё дождик серебристый — много дождика. Пусть будет красиво. И шарики обязательно, куда же без них. Не беда, что ёлки нет, их можно повесить где угодно.       Иду по вечерней улице, прижав бумажный пакет к груди, и чувствую, как внутри просыпается нечто позабытое за теплые весенне-летне-осенние дни. Предвкушение. Желание сделать мир чуть ярче, добавить красок в серую декабрьскую жизнь.       В кофейне почти пусто: лишь пара студентов с ноутбуками, склонившихся над конспектами, и Клод у стойки. На нём свитер, в котором я его ещё не видела — тёмно-зелёный, с вышитой кошкой.       — Признавайся, ты ограбила «FixPrice»? — спрашивает с улыбкой, кивая на мой пакет, из которого торчит во все стороны дождик.       — Вообще-то «Мир Праздника», он ближе и по пути. Но во благо, — отвечаю, подходя к стойке. — Нам срочно нужно спасать атмосферу. Я не могу больше смотреть на праздничную пустоту.       — Ты из тех, кто ёлку ставит в начале декабря? — вопрошает Клод, начиная колдовать над латте.       — Не-а, из тех, кто ёлку ставит, когда настроение требует чуда. А сейчас как раз такой момент. Видишь, погода выполняет свои обязанности по созданию новогодней атмосферы спустя рукава. Придётся дело брать в свои руки.       Он смотрит на меня внимательно, и я чувствую лёгкое тепло на щеках под пристальным взглядом серых глаз.       — Ла-адно, — говорит, переводя внимание на пенку — придумывает новый рисунок. — Закроемся и займёмся спасением атмосферы.       В девять вечера помещение пустеет, последние посетители уходят, оставив после себя целый батальон стаканов от кофе. Я знаю их, это двое писателей, работающих над своим общим произведением — новым триллером. Они облюбовали Экипаж Черной Кошки, просиживают здесь сутки напролет, звучно щёлкая по клавиатуре ноутбуков, время от времени отпивая кофе.       Опустив ролеты на окнах и двери, мы украшаем интерьер. Клод вешает гирлянду над входом, я креплю снежинки на окошки. Он отвлекается дабы включить музыку — что-то джазовое и уютное, — и мы работаем в компании тихого саксофона да запаха кофе, который всё ещё витает в воздухе.       — Левее, — говорю я, наблюдая, как он пытается закрепить гирлянду. — Нет, правее. Стоп. Вернись на два сантиметра вправо.       — Я не замечал ранее рвения командовать, — усмехается Клод, но послушно поправляет и теперь задорно мигающая лента висит идеально.       — Совсем замучила? Прости, само как-то получается. Наверное, у мамы переняла — она перфекционистка в вопросах декора, — приклеиваю очередную снежинку и оборачиваюсь к нему. — А ты как с родителями украшал?       — Я обычно обходился без украшений.       — Серьёзно? Совсем? Даже когда был маленьким?       Он пожимает плечами, и что-то меняется в выражении лица — становится отстранённым, закрытым. Сейчас слегка напоминает того неулыбчивого бариста, который изредка появляется за стойкой.       — Не все детства одинаковые, — говорит просто, развязывая фартук.       Он помнит: Глухой утренний свет скользит по полу, заляпанному пятнами. Воздух — тяжёлый, пропитанный запахом табака и дешёвого спиртного. Вчера снова приходили страшные, пугающие люди. Громко кричали, смеялись и пили вонючую воду. Он прятался под кроватью, как обычно. Ему семь, сейчас он сидит в углу, обнимая плюшевого слонёнка Дамбо — с мамой купили, перед тем как она… Клод крепче прижимает игрушку и смотрит на мальчика своего возраста — тот появился вчера вечером и так и не ушёл ни с кем из собутыльников. А ещё на нём одежда Клода — футболка с черепашками-ниндзя, где Леонардо наполовину облез от хлорки, и вельветовые шорты с полуоторванным карманом. Только у него совсем другое выражение лица — нахальное, взрослое, слишком уверенное.       — Кто это? — спрашивает Клод у тёти, когда она наконец открывает блеклые глаза. — Кто этот мальчик?       — Мальчик? — цедит она, морщится и потирает виски Затем на ощупь тянется за бутылкой. — Брат твой… двоюродный. Или троюродный… Серёга вчера притащил… Ушёл и пащенка своего оставил, теперь корми вас обоих, пока не сдохнете. Хватит приставать с дурацкими вопросами, сгоняйте тёте за пивом. Что, не видите, мне совсем хреново.       — Ещё бы не было хреново, столько водки выжрать в одно рыло, — комментирует незнакомый мальчик. У него глаза цвета горького шоколада — и в них что-то недоброе. Что-то острое. Что-то, что Клод ощущает даже в свои семь лет.       — Что ты там вякнул? — тётя Марта моргает, покачиваясь на диване. Пробует встать, но ее штормит, отчего грузное тело в затертом халате опускается обратно.       — Это... это не я, — Клод поспешно отстраняется от невытрезвешей родственницы, боясь схлопотать тумак или подзатыльник. — Это он, честное слово.       — Прибью обоих, — обещает женщина, нашаривая таки вожделенную бутылку. — И батю евойного тоже. — Она делает несколько глотков, зачем-то нюхает рукав, кривит лицо, словно лимон откусила и снова прикладывается к пойлу…       По тону понимаю — говорить о прошлом ещё не готов. Нельзя лезть человеку в душу, бередить старые раны. Но почему тогда сказал именно так? Может, всё-таки хотел поговорить?       Чтобы разрядить обстановку, достаю из пакета крошечный Дед-Морозий колпак и подхожу к манэки-нэко у кассы. Тот с удовольствием «подставляет» лобастую голову — убор прячет оба уха, сползает к носу. Поправляю, перекидываю помпончик вперёд.       — Вот, теперь и он готов к празднику.       Клод смеётся, отстранённость исчезает как ни в чем не бывало.       — А что делать с остальными членами экипажа?       Через двадцать минут мы оба измазаны блёстками, у Клода в тёмных волосах застрял серебристый дождик, а я умудрилась запутать последнюю гирлянду. Впрочем, это не страшно — места для неё не осталось, так что без зазрения совести отправляю непослушный моток диодов обратно в коробку.       Благодаря всем нашим стараниям, кофейня преобразилась — стала живой, праздничной, сказочной.       — Вот теперь другое дело, — я щёлкаю выключателем, гася верхний свет и включаю гирлянды.       Смотрю, как они мягко переливаются, отражаясь в окнах, и тёплое чувство растекается по груди. Не от огоньков — от того, как Клод стоит рядом в этом золотистом свете, как смотрит не на украшения, а на меня.       — Красиво, — шепчу.       — Да, — соглашается, но взгляд не отводит. — Очень красиво.       Немедленно смущаюсь, ведь слова относятся вовсе не к гирлянде.

***

      Убираем весь беспорядок, пьём по чашке горячего шоколада — Клод сделал его с корицей и взбитыми сливками. В полумраке, освещённые только гирляндами, мы сидим за столиком у окна. Сейчас, прямо в этот самый момент между нами что-то меняется. Становится более близким, интимным. «Наверное, — думаю, — он собирается меня поцеловать. Но через стол тянуться неудобно, может самой склониться немного ближе?»        — Спасибо, — одним единственным словом перечеркиваются все мысли. Хорошо, что не потянулась к нему, иначе совсем бы по-дурацки выглядела.       — За что? — спрашиваю в ответ, хотя догадываюсь причину благодарности.       — За то, что заставила меня украсить кофейню. Я не думал, что это может быть настолько важно.       — Важно?       — Ощущение дома. Уюта. Я забыл, каково это.       Теперь ничего не понимаю. Час назад говорил одно, сейчас сам себе противоречит. Судя по первым словам, детство Клода нельзя назвать счастливым. И никаким уютом там не пахло.       Представляю вечно занятого отца, которому нет дела до сына — телефонные звонки важнее, чем школьные спектакли. Мать, погрязшую в собственных проблемах или думающую только о себе. Её больше интересуют наряды, встречи с подружками, модные тенденции, походы в спа. Маленький Клод растёт в атмосфере вежливого равнодушия — его кормят, одевают, но душевного тепла не дают. По сути, сирота при живых родителях.       Он не знает, каково это — вместе наряжать ёлку, всей семьёй запускать фейерверк во дворе. Торт на завтрак в день рождения и хором спетое «Happy birthday». Когда мама целует царапину на коленке, а папа читает сказку на ночь. Когда в доме пахнет блинчиками и ванильным кексом, а не дорогими духами и равнодушием.       Однако слова «я уже забыл, каково это», ясно дают понять, что уют был. Значит до определенного момента новый год отмечали по всем правилам. А потом… потом что-то случилось.       Хочется спросить, останавливает интуиция медсестры — я же вижу, когда пациент не готов говорить о боли.       — Уже поздно, а тебе не помешало бы поспать перед работой, — меняет тему. — Пойдем, провожу.