Часть 2

      На кухне гудит вытяжка, наполняя квартиру равномерным фоновым шумом, доносится стук ножа о разделочную доску, запах жареного чеснока вплетается в воздух. Калеб готовит так, будто ничего не произошло, будто мы не прошли через ад в том поезде. Напускное спокойствие бесит ещё сильнее.       Я сижу на диване, уставившись в одну точку на стене, в руках мну подушку в виде красного яблока с глазами — ещё одна странная вещь из коллекции брата. Сжимая её пальцами, чувствую, как внутри закипает раздражение.       Щёлк. Одним движением выворачиваю подушку наизнанку. На меня тут же смотрит то же яблочное лицо, только теперь с сердитым выражением. Что ж, подушке повезло — она хотя бы честно показывает что чувствует.       — Эй, мелкая, — вдруг бросает Калеб, не поворачиваясь, — хватит дуться, иди сюда, попробуй соус, а то сидишь, как сирота на празднике.       Мелкая. Я? Мелкая?       Это слово — как искра в пороховой бочке. Зря он так сказал, вот правда зря. Если бы после возвращения спокойно всё объяснил, не стал делать вид, что ничего не произошло — может быть я и не вскипела б настолько.       — Хватит меня так называть! — вскакиваю с дивана, подушка-яблоко летит в угол, сбивая по пути напольную, масляную лампу. С тихим звуком она катится к радиатору, висящему под окном. — Ты что, серьёзно? Думаешь, можешь следить за мной, как за ребёнком, а потом ещё и «мелкой» обзывать?       Положив нож в раковину, Калеб отходит от стола, вытирая руки о полотенце. Лицо обманчиво спокойное, лёгкая улыбка прячется в уголках губ. А фиолетовые глаза темнеют с каждым шагом мне навстречу.       — Не знаю, что ты себе надумала. Но я не собираюсь с тобой ссориться. Ты устала, я тоже. Давай просто поедим и разойдёмся по углам.       — Ты издеваешься? — мой голос срывается на визг. — Ты следил за мной! Ты проверяешь мою геолокацию, читаешь мои отчёты для Юникорн, контролируешь каждый мой шаг! Ты думаешь, что я не справлюсь без тебя? Думаешь, я всё ещё та девочка, которую нужно таскать за руку?       Он засовывает руки в карманы, думая, что мне не видно, как там они сжимаются в кулаки. Голос остаётся ровным, почти безэмоциональным — это выводит из себя ещё больше.       — Я делаю это, потому что ты важна для меня. И если бы ты не была такой упрямой, то давно поняла бы.       — Важна? Как кто? — внутри поднимается волна боли и злости. — Сестра? «Мелкая», вечно нуждающаяся в защите?       Он замирает. На лице напряжена каждая мышца, улыбка исчезла без следа. Губы сжатые в тонкую полоску, брови медленно сходятся к переносице — похоже, брат постепенно теряет контроль. Это моя возможность. Я должна заставить его сказать, что он чувствует. Должна вырвать из него правду, даже если она меня раздавит. Лучше знать, нежели жить в неведении, лелея напрасные чаяния.       — Скажи правду, Калеб. Что ты видишь, когда смотришь на меня? Сестру? Обязанность? Бремя? Девчонку, постоянно ищущую неприятности на свою задницу?       Молчание. Гнетущее, тяжёлое, как свинец. Его глаза впиваются в мои, там появляется то, что боюсь признать — страх. Страх перейти черту, страх признаться себе и мне в том, что он чувствует.       — Не молчи, братик, — сейчас я ненавижу саму себя за яд, пропитавший последнее слово. Оно звучит с ненавистью, брошенное тяжёлым камнем в сторону человека. Человека, ставшего мне самым родным и близким. Ненавижу за злость, за боль, которую хочу причинить ему, потому что не могу справиться с собственной. — Скажи хоть что-то. Опровергни, если я неправа. Или подтверди. Скажи, что тобой движет обещание, которое дал бабушке. Скажи, что если бы не оно — ты давно бы послал меня на все четыре стороны и зажил счастливо. Ты ведь даже с девушками не встречаешься, потому что вынужден вечно присматривать за мелкой обузой.       «Заткнись. Стой. Хватит!» — кричит благим матом разум, но я не могу остановиться. Слова льются сами собой, вылетая изо рта, как лезвия. Они впиваются в Калеба, оставляя невидимые раны на сердце. Смогу ли я залечить их когда нибудь?       — Ты правда думаешь, что всё так просто? — сдавленно выдыхает он, останавливаясь в метре от меня. — Что я делаю это только потому, что так нужно? Знаешь, как тяжело быть рядом, виде…       Он замирает на полуслове, тело вздрагивает, словно по нему пустили электрический разряд.       — Нет… Не сейчас… Я спокоен. Я все контролирую.       Быстрыми движениями брат оказывается у окна, раздвигает тяжёлые шторы, распахивает створку, впуская холодный, морозный воздух. Пальцы массируют виски, глубокое дыхание слышно аж сюда.       Механический, безжизненный, голос вплетается в звуки дыхания, начиная отсчёт. Я застываю, не в силах поверить, что это происходит снова.       — Системная ошибка. Основная личность атакует программу управления. Превышен эмоциональный порог. Инициация процедуры стирания памяти. До начала процесса — десять секунд.       — Не… прошу… останови… — надломленная мольба рвётся на части вместе с моим сердцем. — Я не хочу забывать… тебя… — Девять, восемь…       — Калеб, смотри сюда! — хватаю его за лицо, заставляя встретиться взглядом. — Пожалуйста, не оставляй меня! — Пять, четыре…       — Смотри на меня, Калеб! Смотри! — кричу, цепляясь за ткань домашнего свитшота, не замечая, как слезы текут по щекам. Некогда крепкое тело обмякает, взгляд становится пустым, стеклянным. Удержать Калеба не хватает сил, он пошатывается, оседая на пол. — Один, ноль. Запускаю активацию процесса.       Опускаюсь на колени, прижимаю его голову к своей груди, утыкаюсь носом в волосы. Мерзкие существа по имени «злость» и «раздражение», по-тихому улепетнули из головы. Совесть скалит зубы, намереваясь грызть долго, вдумчиво. Ее тоненький писк, похожий на противную песню стоматологической бормашины, зудит в обеих ушах.       «Довольная результатом?» — злорадно осведомляется она, вколачивая меня ниже плинтуса. — «Узнала то, что хотела? А я ведь говорила, я предупреждала. А ты не слушала, тебе хотелось устроить разбор полетов. И что, стало лучше? Запомни, девочка, никто так не решает вопросы. Умнее надо быть».       Я покорно переношу упрёки, зная, что действительно виновата. Это по моей милости Калеб снова подвергся стиранию памяти. Знала же о чипе, внедренном в голову, на свои глаза видела как Кеви, а позже и брат теряет память из-за повышенных эмоций. Знала, что нельзя его доводить до такого состояния.       «И довела» — припечатывает совесть. — «Теперь кусай локти и любуйся».       — Ты не можешь меня забыть… — шепчу, голос дрожит. — Ты обязательно вспомнишь, я помогу.       С трудом перетаскиваю его на диван. Колени скользят по ковру, руки дрожат, пальцы то и дело сводит судорогой. Не обращаю внимания, продолжаю по сантиметру подтягивать бессознательное тело вверх. Главное — устроить его аккуратно поудобнее. Забираю с угла брошенную подушку, приподнимаю голову, подсовывая «сердитое яблоко» под затылок.       Касаюсь его лба — горячий, словно раскалённый металл под кожей. Это реакция на стирание памяти или он болен впридачу? Господи, что было в прошлый раз? Вроде тоже температура…       Хватаю прозрачный ящичек с лекарствами, глубокую миску с нижнего шкафа, где стоит кухонная утварь. Холодная вода с шумом брызжет в неё, поднимая сотни воздушных пузырьков. Полотенце, где полотенце? На ручке духовки. Отлично, не придется тратить время на поиски.       Сажусь возле Калеба, осторожно прикладываю влажное полотенце к его лбу. Кожа всё ещё горит под моей рукой. Вода стекает по вискам, капли медленно скользят по шее, исчезая в вороте свитшота.       — Калеб… пожалуйста… — пальцы находят пульс на его шее. Сердце бьётся, но ритм сбивчивый, как будто само не знает, стоит ли продолжать. — Ты сильный. Ты всегда возвращаешься ко мне… Даже после смерти вернулся.       Вместо ответа — тишина. Глухая и плотная. Так чувствуешь себя, когда в лифте гаснет свет и он останавливается. А телефон остался лежать на столике в коридоре, теперь ни позвонить, ни посветить.       В голове звенит. Каждая секунда — превращается в изысканную пытку. Всматриваюсь в спокойное лицо, надеясь увидеть хоть малейшее движение. Может, дрогнут ресницы? Может, уголки губ чуть приподнимутся? Но ничего. Выражение лица почти безмятежно, как будто он просто уснул. Только я знаю, что это не сон.       Слёзы подступают к глазам и я наконец даю им волю. И себе. Рыдаю взахлёб, прогоняя тишину громкими всхлипами. Зову Калеба, прошу у него прощения, обещая то исчезнуть из его жизни и перестать быть обузой, то всегда быть рядом.       Соленые капли скользят по щекам, падают на его лицо, смешиваясь с каплями воды на лбу. Сквозь рыдания мелькает мысль, что не могу больше отличить, где мои слёзы, а где холодная вода.       Откладываю полотенце на столик, беру со шкафа плед — единственная вещь с нашего старого дома, кроме совместных фото и «яблочной подушки». Калеб взял его с собой ещё при поступлении в академию. Ложусь рядом, осторожно прижимаясь к нему, будто это может удержать его здесь, со мной. И на утро он проснется тем самым Калебом, что и был до процесса стирания памяти.       С тех пор, как мы могли лежать вместе, болтая обо всем, прошла вечность и ещё немножко. Когда брат перестал заглядывать в мою комнату? После того, как на моем именинном торте зажглось четырнадцать свечей? Или как впервые приехал на каникулы с академии?       Под головой холодное, механическое плечо. Поправляю безжизненную руку, укладывая на себя.       Мир сужается до тихого дыхания. До едва уловимых движений его груди. Считаю вдохи, готовая к новой порции слез, подступающих к горлу.       — Пожалуйста, не забывай меня… — шепчу, касаясь губами предплечья. — Ты не имеешь права забыть меня. Ты обещал быть всегда рядом, быть на моей стороне.       Последний барьер, удерживающий меня от полного отчаяния, треснул и распался на осколки. Тихонько хныча имя брата, вдыхаю запах его свитшота.       Глаза слипаются, веки становятся тяжелыми, все чаще опускаются, отрезая от действительности. Тело сдаётся под грузом усталости и душевной боли. Я засыпаю, прижимаясь к последней якорной точке в этом разрушающемся мире. Заберите у меня всё, только не Калеба.

***

      Сначала приходит холод. Он пробирается к ступням сквозь ткань пледа, кусающий, неприятный, но не настолько, чтобы сразу прогнать сон. Медленно просыпаюсь, наощупь тяну на себя плед, желая досмотреть остатки сна.       Подтягиваю ноги, сворачиваясь в клубочек и упираюсь спиной в стену. Теплую стену. Смутно понимая, что это невозможно, что стены тепло не излучают, а до радиатора в моей комнате далеко, неохотно выныриваю из сонного состояния. Первое, что ощущаю — тянущая тяжесть в груди. Открываю глаза и вижу бледное утреннее сияние, пробивающееся сквозь неплотно задернутые шторы. Электронные часы на тумбочке рядом с диваном показывают четверть шестого.       Стена, оказавшаяся Калебом, лежит рядом. Грудная клетка ритмично поднимается и опускается, будто во сне он нашёл убежище от своих внутренних демонов. Поднимаюсь на локтях, всматриваюсь в его черты: крепкая линия челюсти, чуть нахмуренные брови, волосы растрёпаны, несколько прядей упали на лоб. Рука, которая вчера дрожала от боли и страха, теперь безжизненно лежит поверх пледа, придавливая меня.       В глазах неприятная резь от длительного плача, держать открытыми вызывает дискомфорт. Голову сдавливает пережитый стресс, мысли не дают покоя. Сколько времени потребуется брату на этот раз? Работа и дисциплина полковника помогут восстановить профессиональные навыки быстро, но… а как насчёт меня? Когда он вспомнит свою малявку, хвостиком бегавшую следом? Ее смешные попытки подражать серьёзному тону, ночные разговоры на крыше бабушкиного дома?       Осторожно, почти не дыша, выскальзываю из-под пледа, подоткнув его под Калеба, чтобы было теплее. Нахожу ещё один и набрасываю сверху. Так точно не замёрзнет. Сердце дрожит от мысли, что он проснётся и… не узнает меня. Видеть непонимающий взгляд, глаза, напряжённо всматривающиеся в моё лицо — мучительно.       На кухне беспорядок, никто же не убирал грязную посуду. Вчера было точно не до нее. Холодные крылышки в застывшем соусе стоят на индукционной панели. На поверхности рабочей столешницы россыпь пятен подсолнечного масла и чесночная шелуха. В раковине несколько ложек, деревянная лопатка, чаша блендера с чем-то буроватым на стенках. Надо перемыть все, прежде чем заниматься завтраком.       Босые ноги мёрзнут от холодной плитки, но тапочки идти искать не хочу. Пусть мёрзнут, хоть отвлекусь от тяжёлых мыслей.       Механически ополаскивая покрытые пеной тарелки, раздумываю над завтраком. Сырники, запечённые в духовке со сгущенкой или блинчики с шоколадной пастой? Или же оба варианта сразу?       Открываю холодильник — кроме мыши, повесившейся с горя, да полпачки яблочного сока ничего нет. Правильно, в магазин же я отказалась идти, осталась в машине, гордо задрав нос. В итоге Калеб справился за минуту, купив продукты только для ужина. Может думал, что закажем доставку или вечером прогуляемся в ближайший супермаркет.       Включаю термопот, жду, пока вода закипит, и завариваю себе чай. Тёплая кружка приятно греет ладони. Возвращаюсь в гостиную, усаживаюсь прямо на пол рядом с диваном. Побуду ещё несколько минут здесь, посмотрю на Калеба, притворяясь будто активации чипа вчера не произошло и сейчас просто жду пробуждения.       Оставляю пустую кружку на тумбочке, поправляю сползший верхний плед. Пальцы отказываются отпускать мягкую ткань, просят подняться чуть выше, к линии ключицы, коснуться обнаженного участка кожи, задержаться хотя бы на секунду. С сожалением отпускаю плед, так и не позволив.       — Я скоро вернусь.

***

      Пакет с продуктами шуршит в руках на обратном пути. Молоко, две пачки творога, яйца, ванильный сахар, фрукты, кой-чего по мелочи. Свежий, морозный воздух обжигает щёки — совсем забыла, что Скайхевен ближе к облакам, соответственно, тут другая температура, чем у нас в Линконе. Зимой столбик термометра опускается ниже, а летом стоит знойная, жаркая погода. Дождливые дни становятся настоящим спасением для жителей и возможностью покинуть квартиры с бесперебойно работающими кондиционерами да прогуляться на улице.       Достаю из глубокого кармана пальто ключ, прикладываю к мигающему красным цветом глазку, сбоку у двери. Короткий писк — информация считана, вход дозволен, микро-диод внутри светится салатовым. Поворачиваю ручку, толкаю дверь, стараюсь войти как можно тише, чтобы не потревожить спящего брата. Хорошо, что взяла бумажный пакет, он хоть меньше звуков издает, нежели полиэтиленовые. Минус в отсутствии ручек — нести довольно неудобно, особенно, когда много покупок.       Аккуратно притягиваю дверь, не давая язычку замка громко щёлкнуть при входе в паз. И вдруг…       — Руки вверх.       Дуло пистолета упирается в висок одновременно с командой. Тысяча и одна мысль пролетает в голове за секунду.       Голос Калеба, его я ни за что не перепутаю. Только слишком чужой, холодный, как стальной клинок. Прикованная к полу, стою на пороге, а сердце грохочет в груди барабаном.       Пакет с продуктами падает под ноги. Яркими шариками катятся апельсины, соревнуясь с яблоками, кто дальше. Сталкиваются с дверным косяком, меняя траекторию, останавливаются у шкафа-вешалки, не добравшись до финиша. Хлипкая клипса лотка яиц слетает от удара. Скорлупа жалобно хрустит, на полу рацветают жёлтые пятнышки, пачкая рассыпавшиеся шоколадные батончики.       Одним резким движением меня разворачивают, прижимают к стене, лишив возможности сопротивляться. Метал наручников кусает запястья, сковывая руки.       — Шевельнёшься — прострелю голову.       Вчерашнего Калеба больше нет, передо мной стоит чужак. Полковник Калеб. Безжалостный, методичный, расчетливый. Он умеет давить, умеет манипулировать, и сейчас я — его мишень.       Ствол перемещается на спину, придавливает пряди волос, упираясь точно между лопаток. Надавливает, безмолвно требуя двигаться вперёд. Послушно иду, оставляя мокрые следы от растаявшего снега с ботинок. Дурацкая идея вытереть грязные лужицы преследует на протяжении короткого пути в гостиную. Сознание отрицает наличие опасности. Калеб всегда меня оберегал, он ничего плохого не сделает.       — Садись, — пинок под колени заставляет рухнуть на диван. Калеб неторопливо подтягивает стул, садится в полуметре напротив, пистолет направлен мне в грудь, указательный палец лежит на спусковом крючке. Первые иголочки страха покалывают спину, в горле начинает пересыхать.       — Откуда у тебя ключ? Кто тебя послал?       — Калеб… это я, — надо достучаться до его памяти, запустить её во что бы то ни стало. — Ты меня знаешь. Вспомни. Как ты говорил: я — Калеб, и я всегда буду на твоей стороне.       Кривая ухмылка служит ответом.       — Неплохо придумано. Продукты для маскировки — оригинально, впечатлён. До тебя ещё никто не притворялся родственницей. — Пальцы постукивают по стволу пистолета. — Но я не настолько наивен.       С каждым бесцветным словом горло сжимает судорога. Это не тот Калеб, который спасал меня. Это человек, для которого я — подозреваемая.       — Мы вместе выросли, Калеб. Одна добрая женщина стала нашим опекуном. Ты не мог её забыть, вспомни. Пожалуйста, прош...       — Кто тебя нанял? — брат, нет, полковник прерывает меня, наклоняясь ближе. — На кого работаешь? EVER? DAA? Ты никогда не выберешься отсюда, если не скажешь правду, — голос становится угрожающим. — Хочешь проверить?       — Я — охотница из организации Юникорн. И на EVER никогда бы не работала, они… — прикусываю язык. Полковнику флота нельзя о таком знать, он сам с ними связан. — Они хотят заменить нас, охотников, роботами, запрограммированными на уничтожение странников.       Господи, как хорошо, что это действительно правда и мне практически не пришлось врать.       Он резко встает, нависая надо мной. Тень падает на меня, отчего невольно вжимаюсь в диван.       — Послушай внимательно, — в его голосе появляются стальные нотки. — Я восхищен твоей подготовкой. Продукты, трогательная история про общее детство, бабушку — неплохая легенда. Но, — пальцы жёстко хватают за подбородок, до боли поднимая вверх голову, — я допрашивал шпионов получше тебя. И все они в итоге говорили правду.       — Ты можешь легко все проверить. Пошли запрос в Юникорн на досье охотницы Риссы Норт. На столе в твоём кабинете есть рамка с нашей фотографией с нынешнего нового года. Глянь на полку, там ещё одно фото.       Молчание. Ошибочно принимаю за хороший знак, полагая, что сумела убедить.       — Калеб… — мягко зову и отшатываюсь, как от огня. Он ещё не Калеб, он до сих пор полковник без памяти.       — Перестань использовать это имя. Ты не имеешь права. Общие фотографии очень легко сделать посредством программы. Имея ключ, пробраться и повесить их ночью, пока я сплю. А потом вернуться утром, когда меня не будет, — пистолет прячется в наплечной кобуре. Неуловимое движение рукой призывает нож, стремительно летящий из подставки на кухне. — Еще раз спрашиваю: на кого ты работаешь? Кто создал тебе личность охотницы и прикрывает?       — Что мне сделать, чтобы ты поверил?       — Сказать правду, — нож порхает бабочкой между пальцами. — Зачем ты здесь? Что собиралась искать в моем доме?       — К тебе приехала, Калеб. Потому что соскучилась, потому что хотела увидеть. Правда кое-что произошло и твой чип активировался, стёр память. Потому ты меня и не помнишь. Возьми телефон — я киваю в сторону полки под телевизором, — у тебя же полно наших снимков. Начиная с детских и заканчивая теми, что присылаю в переписке. Точно… Наш чат. Открой его, посмотри.       Издав хмыканье, Калеб берет телефон, вызывает голосового ассистента, приказывает найти контакт «Рисса». Механический голос сообщает, что данного абонента в записной книжке нет.       — Малявка? Мелкая? Ты так часто меня называешь, — подсказываю, но брат скользит пальцем по экрану, не слушая меня. Ищет сам, перепроверяя информацию и не доверяя помощнику.       Попытка не приносит результата. Ни одного совпадения.       Брови медленно сходятся к переносице, он явно раздражён, считая, что попался на мою уловку. Прокручивая список чатов, Калеб резко замирает — вероятно увидел знакомое фото. Губы едва заметно шевелятся, словно пробует на вкус увиденное слово.       — My little one, — растеряно читает с экрана.       Грудь сдавливает невидимой тяжестью. Он ТАК меня подписал? Не малявкой? Не по имени? Вытягиваю голову, желая увидеть, что же именно он сейчас просматривает.       Экран вспыхивает новым изображением, и в следующее мгновение выскакивает переписка. Строки отражаются в его глазах, но эмоций нет, лишь холодная пустота. Картинки сменяют друг друга: то видео, где я дразню его, пытаясь накормить чем-то явно омерзительным, то фото с пляжа, где он обнимает меня за плечи, а я смеюсь, запрокинув голову.       Наконец, его рука замирает. Брови разглаживаются, на лице мягкость, будто на мгновение выглянул прежний Калеб.       Сканированный старый, немного затертый на углах снимок: два ребенка сидят на полу, окруженные деталями конструктора. Темноволосый мальчик, чуть старше девочки, улыбающейся в камеру с лукавой искрой в глазах. Рядом тарелка с двумя кусками торта, один надкушенный, кремовая розочка сползла набок.       Калеб смотрит на фото слишком долго. Подушечка пальца гладит экран. Глубоко вдыхает, качает головой, теряясь между желанием поверить и отрицать очевидное, найдя очередные опровержения.       Телефон гаснет, пряча наше детство. Калеб небрежно пихает его в боковой карман штанов, громко открывая липучку. Молча снимает наручники, едва касаясь моей руки. Прячет во встроенный в стену сейф пистолет, снимая его вместе с кобурой. Падает на стул, опираясь локтями о колени. Крепко потирает переносицу, хмурится и, не глядя, задает вопрос:       — Как?       — Что именно? — уточняю, не зная на какой вопрос он хочет услышать ответ.       — Как я потерял память?       Только не это. Сказать правду слишком стыдно, а совру — полковник поймет сразу. Отводя взгляд, ощущаю, как по щекам начинает подниматься жар.       — Мы поссорились… немножко, — почти шепчу, надеясь, что он не станет копать глубже.       Но Калеб не унимается.       — Из-за чего?       Тихий вопрос, но в нем столько требовательности, что ускользнуть не выйдет. Мужество показало ручкой на прощание, обронив, мол, разбирайся сама. Ты кашу заварила, тебе и расхлёбывать. Растираю запястья, думая, что так выиграю время, как с ответом об EVER. Но нет, тут так не прокатит. Варианты «ты тайно отслеживал мою геолокацию» вызовет ещё больше непонимания. Отслеживал — значит подозревал. Значит считал подозрительной. И попробуй докажи обратное.       — Я хотела знать, кто я для тебя.