Часть 3

      Запах запеченных сырников с золотистой корочкой наполняет кухню, смешиваясь с ароматом крепкого чая. На столе стоит банка сгущенки, открытая чуть раньше, и Калеб, не задумываясь, макает кусочек сырника в густую сладость. Затем, решив, что вкуса мало, накладывает сверху ложку светлого, яблочного джема из баночки, обнаруженной в глубине кухонного шкафа. Последние заготовки бабушки. Она любила сделать на зиму варенье собственными руками. А вишни в собственном соку… Мы с Калебом пищали от восторга, когда видели как морщинистые руки готовят особое тесто на торт, сложенный в виде трубочек, внутри которых те самые вишни со сметанным кремом.       Я едва пригубливаю чай. Волнение не дает есть. Вчерашний вечер и сегодняшнее утро выдались ни к черту. В груди остатки тяжести, руки подрагивают, стараюсь их держать в основном под столом.       Калеб сидит напротив, молча жует сырник и рассеянно касается цепочки на своей шее. Серебро мягко сверкает в утреннем свете. Я знаю этот кулон. Дарила его сама, но сейчас он держит и не может вспомнить, почему это для него важно.       — Узнала? — нарушает тишину брат.       Я моргаю, сбитая с толку.       — Что узнала?       — Кто ты для меня.       Слова звучат просто, но в них кроется нечто большее.       И тут меня осеняет.       Вспоминаю все его повадки с детства, защиту, навязчивое желание быть рядом, фразу, что он никогда не станет встречаться ни с кем. И самое главное — воспоминания перед ссорой. Тот момент, когда Калеб собирался что-то сказать, но так и не успел.       В голове вспыхивает смелая, почти безрассудная мысль: соврать о признании. Только кому от этого станет лучше? Отношения построенные на лжи — обречены. Даже если все мои догадки верны, а новая информация, полученная сегодня лишь подтверждает о его отношении ко мне, то всё равно не стоит говорить то, чего не успел произнести Калеб.       — Ты была шокирована? — голос звучит глухо, сдержанно. — Правда задела твои моральные принципы?       Качаю головой, чувствуя, как губы чуть трясутся. Он догадался, понял, что значила я для него в прошлом. Отнюдь не сестру во мне видел, а любимую девушку. Жаль, не прошерстила раньше телефон скрытного полковника. Тогда бы он... И я... Стоп. Хватит предаваться всяким «бы». Какой толк думать о не произошедшем? Есть настоящее и теперь следует отталкиваться от него.       — Нисколько, — отвечаю, стараясь говорить ровно. — Я же сама хотела узнать. И не просто так.       Калеб отставляет чашку,       — Мое чувство… Оно взаимно?       Я сглатываю, прислоняя холодеющие ладони друг к другу, переплетаю пальцы в замок.       — Что об этом говорить, если ты ничего не помнишь?       — Так помоги, — его рука накрывает мой «замок», теплые пальцы опускаются ниже, слегка сжимают запястье. — Помоги мне вспомнить.

***

      Целый день мы рассматриваем архив с фотографиями в облачном хранилище на моем смартфоне. Калеб сидит рядом, внимательно изучая снимки, задерживаясь на каждой, казалось бы самой незначительной, детали.       В комнате тихо. Механические часы на запястье полковника мерно отстукивают секунды, и этот звук усиливается на фоне нашего молчания. Мой недопитый чай давно остыл, листья развернулись, напитавшись влаги. Мне нравится настоявшийся вкус: немного терпкий и гораздо насыщеннее, чем после пятиминутной заварки кипятком. Запах поджаренных сырников до сих пор витает в воздухе — гостиная же совмещена с кухней.       — Можно? — он не дожидаясь разрешения касается экрана, перелистывая.       Прошлый новый год: мы стоим под главной ёлкой Линкон сити, держа палочки искрящихся бенгальских свечей. Калеб смотрит в камеру с легкой улыбкой, незаметно поставив мне «рожки» двумя пальцами. Фотография немного размытая — то ли руки дрожали от мороза, то ли Симон, выполняющая роль фотографа, слишком щедро угостилась шампанским.       Палец смахивает застывшее воспоминание. Фото за фото: старые, новые, размытые и четкие. Где-то я с глупым выражением лица, где-то он серьезный, сосредоточенный. Вот мы сидим на полу, заваленные коробками с пиццей и просмотренными фильмами, вот — его тринадцатый день рождения, я засняла, как он морщит нос, когда бабушка целует в щеку.       Калеб замирает, разглядывая именно это фото.       — Ты тогда очень смущался, к нам в гости на праздник пришли твои друзья, — объясняю ему.       Еще один кадр — детство. Я в нелепом колпаке повара, Калеб держит меня за плечи, оба чумазые, испачканные мукой и шоколадом. В тот день мы готовили сюрприз бабушке, решив испечь печенье с начинкой. Стоит говорить, что в итоге больше насвинячили, чем приготовили?       Украдкой смотрю на него. По лицу пробегает едва уловимое движение эмоций. Но вспышки узнавания нет. Эх, а я так надеялась на волшебство застывших кадров из жизни. Собственно говоря, по меньшей мере — это глупо. Возвращение памяти может занять больше суток. Лучше не показывать уныние, Калебу и без моей кислой мины несладко. Надо проявить жизнерадостность, создать уютную, комфортную атмосферу.       Предаваясь размышлениям, нажимаю клавишу громкости вниз, на которую назначено действие перелистывания, при условии пребывания в галерее. Калеб увеличивает изображение, растягивая двумя пальцами картинку.       — У меня есть этот снимок, — комментирует с нескрываемым удивлением. — Я не знаю откуда оно взялось в моей голове, но уверен в наличии фотки на все сто процентов.       Разблокировав отпечатком пальца телефон, брат несколько минут «бегает» по папкам в галерее, ища идентичный кадр.              — Вот, — экран оказывается перед самым носом. Отодвигаю голову для лучшей фокусировки и замираю. Да, фотография — точная копия моей. Или это моя является копией.       Фонари бросают мягкий свет на улицу. Девичья фигура в летнем платье четко вырисовывается в полумраке. Из-за удачно подобранного ракурса, ноги кажутся длиннее. Волосы падают на плечи, чуть растрепанные, поймав в себя игру света и теней. Единственное различие — надпись каллиграфическим шрифтом. My little one       Не сговариваясь, смотрим друг на друга. Калеб откладывает телефон медленно, похоже боится спугнуть момент. Взгляд меняется, становится глубже, темнее — в фиолетовых глазах открывается бездна. Я замираю, наблюдая, как его пальцы начинают осторожное путешествие через пространство между нами, будто пробираются сквозь густой мёд. Кончики пальцев застывают в миллиметрах от моей щеки, дрожат в воздухе, не решаясь преодолеть последнюю преграду. Тепло руки, такой близкой и одновременно бесконечно далёкой, манит пододвинуться к ней.       Горячее, липкое, обволакивающее ожидание растягивается. Оно течёт по венам вместо крови, заставляя сердце биться чаще. Каждая секунда превращается в маленькую вечность, наполненную не высказанными словами и не сделанными движениями.       Невозможно больше терпеть, я просто сейчас сойду с ума. Подрываюсь с дивана так резко, что в голове начинает кружиться. Адреналин пульсирует в висках, заглушая голос разума.       — Давай сходим на ярмарку! — мой голос звенит в тишине комнаты неестественно громко, почти истерично. Слова вылетают торопливо, неким спасательным кругом, за который я хватаюсь. — Приуроченную ко дню влюбленных. А потом… потом просто прогуляемся по парку.       Калеб моргает — медленно, как человек, выныривающий из глубокого сна. Рука ложится на спинку дивана. Он смотрит снизу вверх и коротко, по военному кивает.       — Ладно.       Только когда он отворачивается к вешалке с куртками, я позволяю себе выдохнуть. Воздух вырывается из лёгких с тихим свистом, унося с собой часть напряжения.       Не давая себе времени передумать, хватаю телефон и почти бегу в прихожую. Пятки глухо стучат по ламинату, отсчитывая шаги к отступлению.       — Жду тебя у двери, — слова вылетают на выдохе, пока я намеренно не оборачиваюсь, боясь, что решимость подведёт.       Пальто висит на привычном крючке — маленькая деталь нормальности в этом хаосе чувств. Пальцы дрожат, непослушные пуговицы отказываются застёгиваться. Шарф вьется змеей, насмешливо выскальзывая из мягких, почти ватных пальцев. Внутри натянутой струной гудит напряжение.       Что сейчас было? Какого лешего, ты творишь, Рисса? Так долго ждать… надеяться… Столько раз представлять этот момент в мечтах — когда Калеб наконец отважиться, когда его взгляд скажет больше любых слов. И вот сейчас, когда это действительно случилось, ты просто сбежала. Испугалась собственных желаний, его неуверенности, хрупкого момента между «помню» и «не помню»?       Звук шагов позади заставляет выпрямиться. Переодетый в верхнюю, уличную одежду, Калеб выходит из комнаты. Набрасывает на себя куртку, игнорирует молнию, оставляя ее нараспашку.       — Идем?       — Да, — киваю, пряча лицо в воротник.

***

      Подобно Линкону, Скайхевен готовится к Дню влюбленных, и улицы украшены праздничными огнями. Повсюду виднеются гирлянды, свисающие с фонарей, витрины магазинов пестрят сердечками и фигурками амуров.       На главной площади развернулась ярмарка: теплые напитки, сладости, игрушки, сотни маленьких безделушек для влюбленных. Где-то неподалеку играет музыка — легкая, ненавязчивая мелодия джаза.       В центре возвышается главное украшение праздника — огромная рамка в форме известного романтического символа. Она переливается алым светом, словно пульсирует в такт биению влюбленных сердец. Светодиодная лента обвивает металлический каркас, создавая иллюзию текущего огня.       Желающие запечатлеть особенный момент, целуются на ее фоне, пока кто-то щелкает их на камеру смартфона. Некоторые, постеснительнее, просто обнимаются; некоторые подходят креативно, разыгрывая целый спектакль. Парень картинно опускается на одно колено, протягивая сердечную рамку своей девушке, а та прижимает руки к щекам в наигранном изумлении.       Завистливо взираю на очередную целующуюся парочку. Сейчас на их месте могли быть мы. И тоже целоваться. Сама виновата — надо было дома не дрейфовать, а брать дело в свои руки. Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть.       — Сфотографируемся? — тяну его за рукав ближе к рамке.       Калеб молчаливо соглашается, становясь позади меня. Дыхание касается затылка, посылая волну мурашек вниз по позвоночнику. Шумный гомон площади отступает на задний план, становится приглушенным. Невесть откуда взявшаяся невидимая стена отделила нас от него.       Включаю фронтальную камеру, экран телефона отражает нас двоих: меня, с едва заметным румянцем на щеках, выглядывающих из-под пушистого воротника пальто, и его — высокого, уверенного, с легким прищуром глаз. Красное свечение рамки окутывает нас сиянием, создавая почти интимную атмосферу.       — Улыбайся, — произношу стандартную фразу всех фотографов, пытаясь унять дрожь в пальцах.       И тут Калеб внезапно меняет позу — одним плавным, уверенным движением. Правая рука обвивается вокруг моих плеч, притягивая ближе, прижимает меня к себе, заставляя откинуться назад, опереться на его грудь.       Поза выглядит одновременно защищающей и собственнической — будто он укрывает меня от всего мира и в то же время демонстрирует свое право быть рядом. Пальцы чуть сильнее сжимают плечо, давая ощутить сквозь ткань пальто холод механической конечности.       Зажимаю кнопку — так выйдет целая серия снимков. Да, они будут почти что идентичны, совсем незначительные различия. Правильно было бы выбрать один-два, которые получше вышли и оставить. Только я собираюсь сохранить все. Ведь это первый раз, когда мы фотографируемся в качестве пары, а не как брат с сестрой.       То ли от смены обстановки, то ли от обилия романтики, витающей в воздухе, прогулка становится легче. Мы отмечаемся у каждой палатки, пробуем горячий шоколад с зефирками, покупаем сувениры — я выбираю смешного плюшевого кота, обнимающего сердечко, а он — брелок в виде ключика с крыльями.       Ближе к девяти вечера, на площади не протолкнуться. Люди сбиваются в компании, подпевают громко доносящейся музыке. То и дело слышится смех, возгласы, звон бокалов, «стреляют» бутылки шампанского. Праздничная суета начинает утомлять. Мне приходится несколько раз переспрашивать Калеба, когда он что-то говорит.       Со стороны парка звучит протяжный гудок. Кажется, там происходит что-то интересное. Точно! Я ж видела у супермаркета огромный билборд с надписью «Love express» и приглашением на поездку.       — Хочешь посмотреть или прокатиться? — Калеб первым поднимается с лавочки, протягивает мне руку. — Пойдём, Рисса.       Машинально принимаю приглашение, отмечая, как звучит мое имя, произнесённое его голосом. Непривычно. Необычно. По-чужому. Калеб, которого я знала, никогда не называл меня Риссой. Мелкая, малявка. В крайнем случае — сестрёнка, что значило высшую степень недовольства. Например, тот случай со сломанной моделью самолёта.       Мне так хотелось её потрогать, а брат ворчал, мол, доделаю и тогда дам. Конечно же я не послушалась, а улизнула с улицы под предлогом попить воды, прытко забежала в комнату Калеба, дрожа от нетерпения.       Схватив запретный плод, изумлённо рассматривала крошечного пилота внутри кабины, второй — оказался моей уменьшенной копией. На боку самолётика четыре ровные буквы — РИСА…       Брат нашел меня зареванную, пытающуюся собрать детали его работы. «Сестрёнка»… — слово звучало с оттенком ругательства. Однако сердился не долго, вернее почти не сердился. Присел рядом, забрал из рук двух пилотов и пообещал восстановить сломанную «РИСУ»…

***

      В тихой части парка совсем другая атмосфера — камерная, интимная. Извилистые дорожки подсвечены фонарями, между деревьями натянуты гирлянды, мягко мерцающие в зимних сумерках.       Тематический паровозик, украшенный светящимися гирляндами и фигурками купидонов, подъезжает к кассе. Люди покидают вагончики, освобождая места новым пассажирам.       Приветливая девушка-кондуктор в костюме с крылышками, поправляя сверкающий нимб над головой, объясняет правила: паровозик делает семь остановок у романтических локаций парка, и на каждой нужно сказать своей половинке комплимент.       — Только искренний, от всего сердца, — подмигивает, вручая нам билеты с номером вагончика. — И никаких повторений!       Мы забираемся в свой вагончик — маленький, уютный, с мягкими сиденьями и пледом, сложенным на спинке. Наши колени почти соприкасаются в ограниченном пространстве. Паровозик трогается, весело звеня колокольчиком.       Первая остановка — фонтан «Вечная любовь». Струи воды, благодаря особой системе подогрева, взмывают в темное небо, рассыпаясь искрящимися каплями. Здесь можно загадать желание, бросив монетку. Хлопают двери — кто-то из парочек спешит к фонтану.       — У тебя красивая улыбка, — произносит Калеб после заметной паузы, явно смущаясь своих слов.       — А мне нравится твой голос, — отвечаю комплиментом, старательно глядя на фонтан, а не на спутника.       Следующая остановка у знаменитых лавочек примирения. Они созданы сократить расстояние между людьми — покатая форма неизбежно сближает сидящих. Новые пассажиры, смеясь, забираются в свободные места, расплатившись с машинистом поезда. Оказывается, необязательно покупать билеты в кассе — можно залезть на любой остановке, оплатив поездку через портативный терминал.       — Ты… очень храбрая, — новое признание, не совсем похоже на комплимент. — Сегодня утром я смог в этом убедиться.       Сглатываю комок в горле, возвращаясь к допросу полковника. Зачем он напомнил… Может, просто не нашел, что сказать? Или не осмелился.       — Ты всегда держишь слово.       Я хочу сказать совершенно другое. Хочу отметить, что когда он рядом, чувствую себя счастливее всех. Что обожаю когда на прогулке его пальцы, находят мои и переплетаются. Что приезжая в редкие отпуски со Скайхевена в Линкон, он оживляет мой дом.       Только язык становится тяжёлым, слова застревают в горле. И вместо важного, выдаю нечто сухое.       У светящейся арки свиданий Калеб медлит.        — Мне нравится, как ты хмуришься, когда сосредоточена. Вот как сейчас. Мне вообще нравится наблюдать за тобой.       Я и правда хмурюсь, проговаривая в уме новый комплимент. Повторение про себя помогло. Фразу о том, что счастлива быть рядом с ним, сумела выговорить почти без запинки.       Паровозик плавно катится по извилистой дорожке, оставляя позади светящиеся арки, укрытые инеем лавочки, заснеженные клумбы с ледяными скульптурами. В вагончике тепло, но мне всё равно кажется, что лёгкий холодок пробегает по коже. Или это не от зимнего воздуха, а от взгляда Калеба?       Следующая остановка — мостик поцелуев. Мне любопытно услышать новый комплимент или признание. Что же будет на это раз?       — Выйдем здесь, — вдруг говорит Калеб, обрывая мечтания.       — Зачем?       — Просто… Давай.       Поезд плавно притормаживает, звонко звенит колокольчик. Двери распахиваются, выпускают новых влюблённых к мосту, обвешанному замочками. Калеб встаёт первым, протягивает мне руку, и я, всё ещё немного растерянная, вкладываю свою ладонь в его.       Мы ступаем на мостик. Деревянные перила укрыты инеем, в свете фонарей снег искрится, над замёрзшим ручейком стелется искусственно созданная дымка.       — Всякий раз, отправляясь на задание, я думал о тебе, — он сжимает перила, словно пытается удержать чувства, рвущиеся наружу. — Каждый вылет, каждое испытание, каждое состязание… Ты была вот здесь, — правая рука касается груди в районе сердца. — И будешь.       Хочу что-то сказать, но не нахожу слов. То, чего ждала целый день, случилось, когда меньше всего была готова.       Калеб делает шаг в сторону, увлекая меня за собой.       Я подчиняюсь, позволяя вести меня прочь с мостика, прочь от фонарей, ближе к густым теням деревьев. Снег мягко поскрипывает под ногами, в воздухе запах морозной свежести, перемешанный с чем-то сладким — возможно, отдалённый аромат какао или ванильных кренделей, продающихся у входа в парк.       Тепло ладони ощущается сквозь перчатку. Удивительно — вроде бы мы уже держались за руки прежде, однако сейчас прикосновение кажется совсем другим. Оно осознанное. Намеренное.       — Ты вернулся? Это правда ты? Мой Калеб? — предчувствуя, что именно здесь произойдет что-то важное, нервничаю. Риторические вопросы летят один за другим — от молчания сойду с ума.       — Я так много хотел сказать тебе раньше, — тихо признаётся, останавливаясь у широкого дерева. Чёрная кора покрыта морозным узором, а над нашими головами, совсем близко, мерцают гирлянды, будто рассыпанные в ночи звёзды. Темнота прячет лица, не даёт увидеть эмоции в глазах. — Но боялся.       Держу рот на замке, не перебиваю, даю возможность выговориться. Заодно услышу значимые для себя слова.       — Боялся, что разрушу всё, что у нас есть. Что ты посмотришь по-другому. Прекратишь общение, считая моральным уродом. Оставишь навсегда…       — Не оставлю, — твёрдо обещаю. Вспоминаю часто слышимую фразу с самого детства. Он постоянно мне говорил. И постоянно подтверждал действиями. Теперь моя очередь сказать, немного переиначив. — Я — Рисса, и я всегда буду на твоей стороне.       — Позволь… — освобожденная от перчатки ладонь ложится на щеку. Большой палец касается уголка губ.       Калеб снова медлит, ждёт последнего подтверждения.       Закрываю глаза, приподнимаясь на носочках. Думаю, этого более чем достаточно. Пульс отбойным молотком стучит в висках, сердце рвется наружу, тянется к сердцу моего… полковника. Моего Калеба. Моего любимого.       Прикосновение губ лёгкое, осторожное, спрашивающее, а не заставляющее. Но за осторожностью прячется большее — томительное ожидание, сдержанные чувства, тихая, глубокая потребность быть рядом.       На улице минусовая температура, а меня бросает в жар. Огонь разгорается в точке соприкосновения губ, бежит по телу, распространяясь со скоростью света. Обхватываю Калеба за плечи, цепляюсь за ткань куртки, опасаясь, что он снова может исчезнуть от переизбытка эмоций. Мало ли, как отреагирует чип на эндорфины от поцелуя. Мне страшно и приятно одновременно. «Ещё» — умоляю мысленно, — «ещё. Обними крепче, сильнее…»       Наши желания совпадают — меня притягивают ближе, вжимают в себя. Отстранившись на секунду, Калеб выдыхает прерывисто, выпуская клубки пара из рта.       Пальцы, так и не покинувшие щеку, спускаются к линии подбородка, приподнимая голову. Губы снова находят мои — уже увереннее, настойчивее. Вторая ладонь путешествует по спине, замедляется на затылке. Пальцы зарываются в волосы, едва ощутимо сжимая пряди.       Мой язык первым прокладывает себе путь, проникая в рот Калеба, встречает его язык. Вкус на грани сладости и горечи, сбывшейся запретной ранее мечты. Запрет, выстроенный нами из-за собственных ложных убеждений, рушится. Калеб отвечает со рвением, изучает мой рот, позволив себе сорваться.       Всё это время мы держали себя в руках. Слишком долго.       Когда наконец приходится прерваться, он остаётся так же близко, дыша в мой приоткрытый рот.       — Я всегда вернусь к тебе, мелкая. Где бы я ни был. И кем бы я ни был.