4. Тает лед

Они выезжают на закате: так вернее и безопаснее для них же. Ночью титаны спят — большая их часть; и все, что остается им с Микасой, это проехать убежища, удостовериться, что они в порядке, переночевать и вернуться. Ну и славно. У Аккерман такое кислое выражение, что в пору оладьи печь. И далось Эрвину навязать в напарницы ее. Или это была идея Ханджи? Очкастая только и делает, что его доводит… Ладно. Он любит тишину, но в интересах операции разрядить обстановку. — Аккерман, — зовет он, когда они въезжают в лес. — Капитан, — она на мгновение переводит на него взгляд и вновь смотрит вперед. Н-да. — Аккерман, я не знаю, в какую кашу я тебе насрал, но мы вдвоем, и я должен быть в тебе уверен, — прямо говорит он. Девчонка и бровью не ведет. — Вы можете быть во мне уверены, — ровным голосом отвечает она. Леви, однако, намерен докопаться до сути. — Выскажи, что ты обо мне думаешь. Микаса хмуро косится на него, но молчит. — Аккерман, — зовет он. — Аккерман! — Ему приходится повысить голос. — Как я могу быть в тебе уверен, если ты не делаешь даже этого? Он вздыхает и вспоминает, как они придумывали дурацкие стихи, и ее — были местами даже лестными. — Обзови меня, — предлагает он, уже и не рассчитывая на ответ, но если нужно, он будет продолжать всю ночь. Времени, чтобы заняться херней, благо, хватает. Микаса, кажется, тоже это понимает. — Сначала вы, — хмуро отвечает она. Леви пожимает плечами и лениво оттягивает поводья. — Соплячка. — Коротышка. Он едва не фыркает на эту банальность. Хорошее начало хорошей беседы, что тут сказать. И все же… — Наседка. — Умывальников начальник. — Писюха. — Хрен. — Зимой и летом шарф одним цветом. — Вы решили перейти от стихов к загадкам? — Ты решила поговорить о еде? Микаса хмурится, не сразу сообразив, о чем он, и смущенно опускает взгляд. — Хрен это не про еду… А то он не понял. Кисло фыркнув, Леви интересуется: — Полегчало? — Немного, — Микаса хоть и не расслабляется полностью, но, по крайней мере, косится в его сторону менее враждебно и даже будто бы усмехается. Что ж, и то хлеб. Глядишь, свою кашу из этого топора сварят. — Потом продолжим. Можешь пока еще парочку придумать. Возможно, в темноте ему кажется, но воображение отчетливо рисует приподнявшийся краешек ее улыбки.

***

До утра все идет спокойно: Аккерман он больше не трогает, полностью сосредоточившись на задании. Девчонка выпустила пар, да и он тоже — достаточно, чтобы убивать титанов, а не друг друга. Жаль, конечно, что такой потенциал да нестабильному Йегеру… Ей-богу, даже прозрачный как снежинка Кирштейн был бы кандидатом куда лучшим. А впрочем, они тут не любовь строить собрались. Йегер им нужен, так что одержимость Аккерман только на руку. Так он говорит себе, хотя с каждым разом внутренний голос звучит менее убедительно. Как яростно она набросилась на него тогда… Даром что теперь, когда Эрвин выжил, он вспоминает вовсе не о том, как отстаивал субординацию и право на решение, а то, как седлала его Микаса. Тьфу. Может, та потому и шарахается, что у него на лице все написано? От греха подальше, так сказать. Не то чтобы он вообще совершал телодвижения в ее сторону. Хотя хотелось. Немного. Возможно. Самую малость. Но что бы ни говорили о его росте, Леви был выше подобных глупостей. — Аккерман? — зовет он, убедившись в сохранности последнего жилища и неодобрительно нахмурившись на пыль. — Да? — А при других ты те мои прозвища использовала? — он даже не оборачивается, зная, что ее лицо сейчас приятно пунцовеет. — Да, — признает она. — Вы? — Нет, — отрезает он. То, что выразись он так при Ханджи или Эрвине, те бы вцепились в него как Браус в солонину, ей лучше не знать. Чуть позже, загнав коней в стойло, он заходит в дом и открывает лаз в тщательно продуманный подвал. — Разведи огонь. Дежурить не вариант, спать будем одновременно. В подвале нам ничего не грозит. Пока Микаса занимается чем велено, он распаковывает их спальные мешки и одеяла, подметает пол и немного убирает паутину по бокам просторного помещения. Задницы им поморозить предстоит знатно: даром, что хотя бы и своих одеял тут хватает. Помещение прогреется от огня — будет легче. Хотя, конечно, поехало бы их больше, было бы явно теплее. Когда они съедают по банке каши со скудными запасами мяса, в подвале по-прежнему холодно. Леви, натянув дополнительные носки и кутаясь в колючую, тонкую накидку, залезает в свой мешок и задом двигается к проделывающей то же Микасе. Иронизировать отчего-то не хочется совсем. Вот тепла и чая — да, а ирония как-то пока отошла у костерка посидеть. — Капитан… — предупреждающе лепечет девушка, понимая, что он соединяет два их спальника, но Леви, закончив, вновь поворачивается к ней задом и кутается в одеяло. — Расслабься, — фыркает он, припоминая совет очкастой, и пытается разрядить обстановку, хотя выходит немного неровно, ибо тело жаждет тепла. — Обнимать не буду. Обзываться тоже. Аккерман не отвечает и ложится рядом, ерзая костлявой пятой точкой напротив; и хотела бы, толку от такого супового набора немного. Сам бы согрел, болезную, но пообещал уже, а как офицер он слово свое держит. Проснувшись парой часов позже в ее руках, Леви, однако, понимает, что не всегда. Ох как не всегда. Интересно, сколько еще его принципов и рутин она разрушит?

***

— Капитан? — Это ты в меня вцепилась. Его руки покоятся на безопасном расстоянии, в то время как девушка жмется к его торсу аки Ханджи к микроскопу. — Вы… теплый, — сонно говорит она. Бедная. Последние мозги заледенели. — Тебе никто не поверит, — парирует он. Микаса фыркает и, кажется, немного просыпается, потому что дергается и смущенно отодвигается назад. Леви поднимает взгляд к люку и решает: — Можно поспать еще час. На улице только начинает темнеть. Перевернувшись к ней спиной, чтобы не смущать еще больше, Леви бурчит: — Можешь прижаться. Мне, так-то, тоже никто не поверит. Он засыпает, зная, что она так и лежит на расстоянии. Ослиха мелкая.

***

К его ехидному удовольствию, когда он просыпается в следующий раз, Аккерман вновь приклеена к его боку. Вместо того чтобы издеваться над ней, Леви, однако, аккуратно и нехотя освобождается от ее хватки и встает, чтобы поставить им греть нехитрый ужин да пойти проверить лошадей. Едят молча. Скачут изначально тоже — только вечно везти не может, им встречается несколько аномальных переростков, и они лишаются одного коня. Приходится усадить Аккерман к себе: та мнется, только сама знает, смысла нет. Подувшись на саму себя, взбирается на коня перед ним, и так и едут. — Капитан, — заводит она разговор сама, и он в замешательстве смотрит на ее затылок. — Извините. Чего это она? — Ничего, — отвечает медленно. — Сопутствующие потери. Жаль коня, конечно, но такое случается постоянно. Перед ним раздается тяжелый вдох, и девушка чуть поворачивает голову в сторону. — Я не об этом, — слова явно даются ей нелегко, и он молчит. — Я… о Сигансине. О сыворотке. Я не должна была бросаться на вас, оспаривать решение и угрожать. — Ты была бы не ты, если бы этого не сделала. Забудь, — отмахивается он, но голос наполняется предательской хрипотцой. Приятно ему. Простил давно, а сам сидит прется от ее извинений. — Нет, — настаивает она и поворачивается сильнее, насколько позволяет их положение. Леви приходится податься вбок, чтобы встретиться с ней взглядом. — Вы… Он не привык к таким разговорам и очень хочет съязвить. Перечислить все любезно предоставленные ею ранее прозвища. Вставить беззлобное оскорбление Йегера. Буркнуть, мол, когда еще на него девчонка молодая запрыгнет, или сказать, что чувств у него нет все равно, так что какая разница? Тем не менее, что-то заставляет его промолчать и дослушать. — Вы хороший командир. Мы не заслуживаем вашей… доброты. Он усмехается. Правда промерзла, что ли? Не бывает же такого, вроде? Или ударилась головой, пока между титанами скакали? — Не вздумай сказать еще кому-то, — мягко, растерянно грозит он. — Мой авторитет может пошатнуться. Или здравый смысл. Потому что Аккерман только что его похвалила. Снова. Микаса на это только фыркает.

***

Брезжит рассвет, до замка остается около тридцати верст, и Леви позволяет коню немного снизить ход. Одна беда: близость девичьего тела начинает его пронимать. — Придержишь поводья? — он не дает ей выбора и использует это как возможность отстраниться. Не слишком удобно, конечно, но зато трения меньше. В конце концов, спустя полчаса она снова устало льнет к нему, и аккуратных формулировок, чтобы сообщить ей об этом, у Леви нет. — Аккерман, ты не могла бы не жаться? — бурчит он, будто бы раздраженно. — Я не жмусь! — Возмущается она и, подумав, уже тише добавляет. — Мне просто… холодно. — Ага, конечно, — Леви чувствует себя мудаком за подобную язвительность, тем более, они только нашли общий язык, да и в целом понятно: устала она, вот и хочет спину расслабить. — Все так говорят. Он слышит, как она бурчит что-то вроде «знаете по опыту», и это отчего-то действует на него как красная тряпка на быка. Ну, сама напросилась… Стиснув зубы, он сдвигается в седле так, чтобы она почувствовала, что вот уж где-где, а там ему очень даже горячо. Несмотря на то, что так ехать еще неудобней, девчонка, по крайней мере, замолкает — разумеется, перед этим, сдавленно вдохнув. Славно. Хотя, справедливости ради, теперь он и правда полный мудак. Как воспринимать то, что Микаса не отстраняется, Леви не знает.