5. Женские треугольники

О боже. Боже, боже, боже. Микаса была не из тех, кто ругается, но это слово здесь категорически не подходило. Стоически продержавшись до момента, когда можно было, наконец, слететь с коня и унестись к замку, она поняла, какие слова ей нужны. Что это, блядь, было?! Она обзывала Леви. Она спала с Леви. Она... она чувствовала... Леви! Все раздельно, но сам факт был беспрецедентным и... и возмутительным! Требующим немедленного диагноза и реакции! Проблема только в том, что как на это реагировать, она не знала. Совсем. Нет, ей были известны особенности мужской анатомии, и она уже и слышала, и даже, прости Господи, видела краем глаза обжимающиеся парочки, да и сама как-то мечтала, но... но не с Леви же! С капитаном коротышкой, занюханным чистюлей, невыносимым педантом и... заботливым, проницательным мужчиной, который ведется на ее провокации и выдвигает свои. Боже, откуда эти мысли?! Она рыскает глазами по сторонам, глубоко дышит, пытается анализировать, но выходит скудно: столько лет в ее мыслях не было и тени сомнения, что ее долг – Эрен, но стоило прозвучать паре шуток, рифмованных строк, остаться с капитаном наедине – и вот. Она накручивает себя, как новичок на тросы УПМ! Ладно. В конце концов, Микаса была не из тех, кто бежит от правды, так ведь? Да, она неудачно пошутила. Да, он к ней прижался. В конце концов, это могла быть рукоять клинка. Или банка консервов. Или... да что угодно, что он там припрятал в брюках и на седле! А она тут уже накрутила. Нет, сейчас она успокоится, пойдет в замок, нормально поест, отоспится, а после капитан невзначай бросит шуточку и намекнет, что в мягкое место ей упирался чехол под письменные принадлежности. Волноваться ведь не о чем, правда? Она бросает взгляд на спешившегося с коня Леви и с ужасом понимает, что он аккуратно поправляет брюки и прикрывает пах плащом. Боже... блядь! – Ну и что такого случилось? – звучит сбоку, и Микаса подпрыгивает от неожиданности и едва не выругивается вслух. – Хистория! – Понимает она, и облегченно выдыхает. – Ты меня напугала. Девушка скромно улыбается, как бы принося свои молчаливые извинения, и кивает в сторону капитана. – Так что? Расскажешь? В ее голосе нет пытливости, как нет и яда. И если честно, поделиться Микасе все равно больше не с кем: уж не Саше такое рассказывать... а душа требует совета. Или хотя бы выговориться. Понять, что это вообще происходит взаправду, а не только в ее воображении. Да вообще хоть что-нибудь, блин, понять! – Кажется, его возбуждаю, – после минуты внутренней борьбы обреченно выдавливает она. Стыдно – ужас, но стоически молчать Микаса и правда не выдержит. Слишком ново, слишком странно, слишком... слишком. – Ого, – брови Хистории взмывают вверх, но слишком удивленной она почему-то не выглядит. – И как ты поняла? Как же она поняла, как же она поняла... Да действительно, блядь! О боги. Она уже и выражается, как Леви. Пускай ему необязательно знать, что им известно, как они с Эрвином общаются за закрытыми дверями. – Он ко мне прижался, – голос скачет на октаву выше и срывается на писк, будто это способно спасти ее от унижения. Хистория, однако, все еще не собирается ее осуждать и смотрит даже мечтательно, с завистью. – Эх-х... везучая ты. Мне бы так, – протягивает она, и прежде чем Микаса успевает понять свои чувства, спешит пояснить. – В смысле, не с ним. Так он, э-э... Сам? Отлично. У Хистории тоже намечается личная жизнь. Не то чтобы Микасе было дело, просто... все как будто забывают, что идет война, и так спокойно рассуждают о том, чтобы... спать друг с другом и вот это все. И только она, будто не от мира сего, всегда держится в стороне. Солдат-монашка, как однажды назвал ее Флок, прежде чем получил по зубам от Саши. Но правды это не меняло. – Я... возможно, случайно спровоцировала его, – признается она, вспоминая, как все было, а главное, чувствовалось. Нос сам собой тычется поглубже в шарф. Вот бы в него вообще залезть полностью и никогда больше не показываться. И не признаваться себе, что это было лестно, неожиданно и очень даже приятно. Слишком приятно, чтобы что-то сказать или хотя бы ударить его. А вот не двигаться полчаса, чувствуя, как мозг прошибает разрядом, а потом убежать – очень даже. И что вот ей теперь делать? – Хм... хорошо бы все было так легко, – щурит глаза Хистория, явно думая о чем-то конкретном. И внезапно изрекает. – Ну хоть за попу не кусил. Я слышала при дворце, что кто-то так делает. Микаса выпячивается на нее так, словно видит впервые, пытаясь переварить, что удивляет ее больше: скромное слово "попа" или сам пример. Из уст королевы, в конце концов! Но спрашивает она отнюдь не о познаниях. И не о том, что ей теперь делать. – Думаешь, он мог бы? Боже. Хочется сгореть со стыда, только сама мысль отчего-то будоражит. И никто все равно не узнает, так что... Микаса себе ее неохотно позволяет. Или охотно. Сложно понять. – Ну, иногда мне кажется, что он такой... шалопай, – смешливо заявляет Хистория, краснея. Н-да. Вот и новое прозвище подоспело. Шалопай. Леви бы, наверное, знатно охренел, если бы услышал, с долей веселости думает она. И именно что "охренел", именно вот с тем окрасом, как он любит выражаться, выражая презрение к какой-то мысли. Ох... шалопай, значит. Как-то, конечно, непривычно думать о капитане в таком ключе. Или об этом думают все, кроме нее? В конце концов, девчонки на него чуть ли не гроздьями вешались... пока численность корпуса побольше была. Он вот только не замечал. Вроде... Или она не замечала? Микаса запуталась. – Ну... Наверное, – как-то совсем сникает она, возвращаясь к теме разговора. А вдруг и правда кусал кого? Или наоборот, совсем против этого? И почему ее вообще это так расстраивает?.. – Знаешь... – медлит Хистория, но все-таки серьезнеет. – Главное, на самом деле, не в том, кусает мужчина за попу или нет. Ну, мне так кажется, – смущенно добавляет она, и Микаса понимает, что опыта у той тоже не очень много. Оправив мантию и возведя палец к небу, королева мудро и как-то излишне вдохновленно заключает. – Главное в том, чтобы жизнь бурлила. Пожевав губу и налипший на нее шарф, Микаса приходит к выводу, что в этом, в общем-то, что-то есть. Определенно.

***

Воодушевившись успехами Микасы, Хистория следует прямиком к Эрвину. Тот не спит: сидит, безмятежно глядя в окно, и поворачивается к ней, одаривая вежливой, с долей теплоты улыбкой. А может, ей хочется так думать. Сложно с этими мужчинами, очень сложно. Остается уповать на то, что и им с ними не легче. – Королева, – низко, так, что мурашки бегут по коже, здоровается он. – Я как раз хотел с вами поговорить... если позволите. Честно говоря, она не решила, что именно сама хотела ему сказать, знала одно: пора брать быка за рога. А то даже Леви с Микасой уже концы нашли, а она на месте топчется. Не дело! – Да, конечно, – соглашается Хистория, свободно подтаскивая стул поближе к боку кровати – надоело на расстоянии сидеть, так хоть щетину лучше видно. – Говорите. Эрвин какое-то время смотрит на нее безмолвно. – Вы спасли меня от смерти, – наконец, начинает он. И это правда: Хистория сомневается, что он не сопоставил бы дважды два, что поверх его плана она имела свой, да к тому же, привлекла к его лечению лучших специалистов, каких только смогла найти. – Полагаю, теперь у меня перед вами долг жизни. Что ж, он сам завел этот разговор. Может, так будет даже проще. – Мне бы не хотелось, чтобы вы чувствовали себя чем-то мне обязанным, – честно говорит она, но это не вся правда. – И все же. Хоть я не сомневаюсь в вашей доброте... у вас наверняка были иные причины меня спасти. Эрвин не выглядит озадаченным. Даже напротив, он слишком спокоен. Знает ли он, что именно она от него ждет? – Были, – признает она и решает сразу перейти к сути. – Я бы хотела видеть вас своим советником. Королем. Эрвин вздергивает широкую бровь. – Зачем? Все мужчины такие непроходимые тупицы? – Мне нужен сильный мужчина, способный помочь удержать королевство. Известный. Уважаемый. Харизматичный. Мудрый. Взрослый, – последнее слово она произносит с ехидной горечью, потому что при всей общественной любви к ней было бы глупо полагать, что все закроют глаза на ее юность. – Заклай? – предлагает Эрвин. – Псих, – отметает она, и тот фыркает. Не хуже нее ведь знает. – Так?.. Ей нужен ответ, а не игра словами. – Я больше привык общаться с солдатами, а не подхалимами, – без обиняков говорит он, и Хистория едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. – Как будто среди солдат подхалимов нет. Главное, что вы их строить умеете. Эрвин медлит и постукивает длинными пальцами по кромке своего одеяла. – Я могу отказаться? – как-то слишком уж серьезно спрашивает он, и ей это не нравится. – Теоретически. Хотя играть в однорукого бандита и пытаться сбежать я бы не советовала: габариты у вас для этого не те, а я, знаете ли, умею справляться даже с двадцатиметровыми гигантами... Угроза получается вымученной, внутри скребут кошки и даже подаренная лошадь не скрасила бы ей настроения, но неожиданно для себя Хистория слышит... смех. Эрвин, глядя на нее, улыбается и совсем по-доброму, своим обольстительным, низким, выражающим всю мудрость человечества тембром – смеется. – Что ж, – мягко заключает он. – Получается, я согласен. Вы хорошая королева, Хистория. – А вы станете хорошим королем, – возвращает комплимент она, пытаясь понять его реакцию, потому что силком тащить его под венец, несмотря на выгоды для монархии, не хочет. Эрвин вновь серьезнеет: доброту и веселость с его лица смывает долг. – Просто я слово знаю волшебное, – мягко говорит он. – Надо. Хистория поднимается с места и позволяет себе слабую, вымученную улыбку. На признания в чувствах и укусы она, конечно, не рассчитывала, но... хотелось бы больше искренности. Или шалопайничества – какие брачные игры без этого? В ее представлении, по крайней мере. А он лежит вот. Рыцарь печального образа. Красивый еще такой, зараза, небритый, чистый, хочется пожалеть и... от конечного направления своих мыслей Хистория краснеет и даже немного перестает дуться. Прежде, чем она успевает сделать шаг, однако, Эрвин, поморщившись, приподнимается и подается к ней, чтобы взять ее ладонь в свою. Доверительно склонив голову и заглянув ей в глаза, он говорит: – Если позволите... мне никогда не нравилась королевская форма. Но ваши – очень даже. Вместо того чтобы дать ему пощечину, она позволяет себе насладиться моментом. Такая чувственность ей по душе.