Часть 3. Минус второй

      Основная лестница на нижние этажи обвалилась — или была обвалена намеренно. Дорогу, которой прошёл Скиф, найти было нетрудно; у пролома в бетонном полу, проделанного, судя по всему, давно исчезнувшей аномалией, валялся полуобъеденный труп контролёра. Этого подъедали не собаки — крысы, бросившиеся врассыпную под лучом фонаря.       — Свеженький, — пробормотал Двупалов. Пули размозжили контролёру череп, разбрызгав грязное, подъеденное крысами месиво из крови и мозгов по полу; скорее всего, сталкер глотал блокаду как витаминки, потому и защититься одинокий мутант не сумел. Перевернув останки ногой, Двупалов прищурился, но без толку. — Тьфу, чёрт, объели его так, что и номера не осталось. Тоже наш, похоже…       — В тоннелях попадались трупы военных, — сказал Фауст. Он стоял чуть поодаль — мертвец-контролёр интересовал его куда меньше убитых монолитовцев.       — Зомби, думаешь? — задумчиво протянул Двупалов. К трупам военных, в свою очередь, не присматривался уже он. — В принципе, вполне вероятно, ему же надо было что-то жрать. Ты смотри, как любопытно: особь полностью взрослая, скорее всего, примерно твоего возраста, а Х5 он не покидал все эти годы.       — Почему вы так думаете?       Двупалов указал на рваные лохмотья, частично сохранившиеся на трупе.       — Потому что из всех разновидностей мутантов в Зоне только бюреры и контролёры обладают мышлением достаточно высокого уровня, чтобы понимать, для чего нужна одежда. И никакой получше он себе не нашёл.       Грязно-бурая, потерявшая всякую принадлежность к цвету ветошь походила на рубашку навроде больничной, что полагалась каждому подопытному. Рубашки были из крепкого хлопка и вполне могли пережить пятнадцать лет, учитывая, что контролёры по природе своей старались избегать открытых столкновений и опасностей.       — Хотя вообще с абстрактно-логическим мышлением у них беда, — добавил Двупалов, отворачиваясь. — Оттого и контролёры из них получались так себе. Примитивные. И ни у кого во всём Проекте-Х не получалось это исправить, потому что они искали ошибку совсем не там… они пытались научить животных — пусть и умных животных — мыслить как существа, далёкие от них по самому принципу рассуждений и уровня сознания. На этом «Универсальный солдат» в отношении контролёров и застопорился.       Фауст слушал его очень внимательно.       — И что сделали вы? — спросил он, ощутив, что собеседник ждёт его вопросов. Двупалов неспешно направился в сторону запасных аварийных лестниц — может, тем повезло больше; прыгать в дыру на гору бетонных обломков он не горел желанием.       — С проектом? Или с тобой?       — Вы очень увлечённо читали свои записи, но ничего не повторили вслух.       — Внимательный, — сказал Двупалов, с усилием толкнув неприметную тяжёлую дверь. Пришлось приналечь как следует, чтобы та открылась, зато за ней оказался нетронутый проход между этажами. — Молодец… ну, если вкратце, идея заключалась в том, что для полноценного использования пси-контроля нужен объект с человеческим мышлением. Мало того — объект с высокими способностями к эмпатии. Другие требования к психологическому профилю тоже были, чтобы в итоге не получился идиот с пси-бомбой в голове… подходило в сумме несколько десятков подопытных из доступного материала. Ты в их числе.       «Деятельный», он помнил до сих пор краткую сводку, которую набросал какой-то из ассистентов, проводивших психоанализ. Деятельный, дальновидный, с высокими когнитивными способностями. В примечаниях значилось: сталкер, неоконченное высшее, средний общий кругозор, два раза попытался договориться с охраной, ещё раз — с научным персоналом. Не особенно хорошо и не то чтобы плохо, подумал тогда Двупалов, сойдёт и такой.       Сошёл. И правда, деятельный оказался и дальновидный, только вот склонность к эмпатии сыграла с ним злую шутку.       — А что стало с остальными?       — Их списали, — коротко ответил Двупалов. Описать это ещё проще и ещё уклончивей одновременно он бы не смог, да и Фауст сам вполне мог догадаться, что это значило. — Чаще — из-за моих недоработок, иногда — просто не везло, подопытные не выдерживали пси-облучения. Ты был единственным полностью успешным опытом.       Самым важным. Двупалов незаметно сам для себя нахлестался вдрызг, когда Скиф ушёл с чертежами Подавителя — даже Щерба на него тогда избегал смотреть, мол, бывший блистательный учёный превратился в старого алкаша. Но у Щербы ещё не было своих ярких проектов, своих, не краденых, не подсмотренных в старых лабораториях. Была только та же самая странная, бесчеловечная мечта — сотворить что-то новое, что-то живое; ещё хоть на шаг отогнать темноту, вытащить из выпотрошенных тел на операционном столе единственную настоящую истину: о том, как устроен мир.       Двупалов не был уверен, что желал ему пути к этой мечте. И отказать не мог — не имел права — но если Щерба и собирался всерьёз решиться на жертвы, которых требует такая цель, то уж пусть это делает по своим проектам, а не по краденым. И уж точно — не по его «Контролёру».       Смешно было признаваться самому себе: даже после вины, что не давала ему спокойно спать ночами, даже после пустоты, которая приходила к нему по утрам, проект «Контролёр» он бы не отдал никому. Ни Щербе, ни сталкерам.       Следующий этаж пришлось пропустить — дверь была закрыта, а карточку электронный замок принимать отказался; Двупалов только пожал плечами — можно было спуститься ещё ниже, найти другой уцелевший проход и затем подняться на пропущенный этаж. Наверняка в кабинете охраны можно было удалённо отпереть любую запертую дверь, дело было только в том, чтобы туда добраться.       На этаж ниже, минус второй, он спускался с неохотой: помнил, что тут находилось. Дверь была незаперта, но стояла за ней непроглядная темень; Двупалов нашарил выключатель у двери, щёлкнул. Лампы неохотно загудели, заливая темноту тусклым холодным светом, напоминавшим о каменных кишках метро. Только вот в метро не было огромного множества зарешеченных камер по обе стороны коридора.       Раньше здесь держали «бесперспективных». Подопытных, что уже были покалечены в опытах или признаны неудачным экспериментом, но которым всё ещё можно было отыскать применение, прежде чем списать. В отличие от тех, кому только предстояло попасть в экспериментальный павильон, этим не полагалось никакой роскоши, кроме еды с водой и дежурных, которые приходили вычистить камеры.       Фауст подошёл к одной из зарешеченных клеток. Решетки были обыкновенными, излучение экранировать они не могли; у входа и у выхода из длинного коридора висели красные предупредительные знаки: ПСИ-ОПАСНОСТЬ. Вездесущие крысы обглодали трупы, запертые в камерах, ещё много лет назад. В уцелевших костях за первой решеткой угадывался собачий скелет.       Хоть не человеческий, мрачно подумал Двупалов; неудавшиеся эксперименты чаще всего заканчивали свой путь на минус втором, откуда их доставали для более рискованных опытов, после чего наконец списывали. Ещё здоровый, ценный материал было жалко тратить так быстро, а эти — куда их ещё?       — Ваш ошейник, — тихо сказал Фауст. Помимо костей, толстая металлическая полоска с давно разрядившейся батарейкой и пси-излучателем была единственным, что осталось от издохшей собаки. — Так их убили? Через ошейники?       Если МОСТ вообще вспомнил об оставшихся подопытных. Двупалов не стал отвечать. Хотелось уже уйти подальше от этих чёртовых клеток, но торопить Фауста он не мог, попросту не мог, бывший подопытный имел право увидеть потроха Х5 во всей их неприглядности.       Увидит ли он, для чего всё это было? Поймёт ли? У всякой правды было больше одной стороны. Двупалов рассеянно наступил на горстку крысиных костей и очнулся, услышав хруст; с чего бы прямо посреди коридора издохли крысы?.. Он повернул голову, глядя на содержимое очередной клетки. Мелких костей хватало и внутри. И ошейник тоже валялся — прямо рядом с останками своего прежнего владельца.       Значит, его подозрение было верным. МОСТ покидал лаборатории в спешке, а может, им попросту не было дела до бэушного материала на этом этаже; однажды дежурный, как ему полагалось, выключил свет и закрыл коридор, а на следующий день не пришёл. И ещё через день не пришёл, и через неделю. Издыхающие от голода псы скулили, выпрашивая хоть кроху еды, но никто их не слышал, пси-призывы на помощь разбивались о прочные бетонные стены — различили их только случайные крысы. Пси-собакам не хватало ума или сил подманить тех к себе, а контролёру хватило, и на прибитой всплесками излучения мелочи он, наверное, протянул ещё немало.       Пока другие умные крысы не стали сторониться этого коридора. А потом вернулись. С чего бы им не вернуться — мертвечина не фонила пси.       — Хорошо, что ты понадобился Чубко, — негромко произнёс Двупалов. Собственный голос казался чужим здесь, среди забытых в клетках трупов подопытных, которых даже не сочли достаточно важными, чтобы списать по протоколу. — Хоть бы и для «Монолита».       Он не хотел признаваться вслух, что, уходя из Х5, этого боялся больше всего. Что Фауста засунут в такую же клетку, защёлкнут ошейник и либо спишут на экспериментах, после которых подопытные уже не возвращались в свои камеры, либо попросту доведут до животного одичания, растратив весь потенциал самого важного успеха проекта.       Фауст осторожно опёрся о прочные стальные прутья ячеистой решётки. По его лицу сложно было угадать, о чём он думает, но почему-то казалось — о том же самом. Контролёр-эмпат, он не мог различить ничего живого во всём этом коридоре, полном жилых камер, и это, наверное, ощущалось для него столь же неправильным, как и непроницаемый для его чутья лабиринт двумя этажами выше.       — Вы помните его? — спросил он. Двупалов сощурился, пытаясь различить номер на ошейнике, и с трудом, но всё-таки разглядел цифры: семьдесят восемь.       — Нет.       Он не старался запоминать номера. Те всё равно рано или поздно сменялись, кроме одного, самого последнего.       В холодном свете электрических ламп морщины на лице Фауста казались глубже. Он постарел за эти годы, неожиданно болезненно подумал Двупалов. Мы постарели.       — Пойдём, — сказал он, постаравшись произнести это мягче, будто ещё мог вспомнить — как говорил с ним когда-то, с подопытным номер сто двадцать два. Не получилось, и он не смог даже этому удивиться; как будто время, которого не было в Зоне, вдруг напомнило о себе — все пятнадцать лет, с шестого по двадцать первый. Он разучился так говорить.       Фауст выпрямился, оторвав руку от стальной решётки, и повернулся в его сторону. Двупалов не ощущал пси-воздействия, но знал совершенно точно: сейчас его изучают безупречным контролёрским чутьём, считывая, возможно, даже то, что он не торопился признавать сам перед собой.       — У меня был хороший друг, — наконец заговорил Фауст. Его голос казался шершавей от скользящей, прохладной горечи. — Он бежал от собственного прошлого так старательно, что ему стало всё равно, куда бежать. А я не сумел помочь ему, потому что сам никак не мог отвести взгляда от этого прекрасного прошлого…       Он коротко, невесело усмехнулся.       — И попался же вам в руки именно «Фауст» с его счастливым мгновением.       Двупалов развёл руками.       — Старался, что уж тут сказать.       Пойдём, мысленно позвал он снова. Пойдём… приборы наши тебе покажу. Всё лучше, чем этот могильник.       Нельзя было вмешиваться. До последнего было нельзя: чистота эксперимента, свобода выбора, много весомых причин.       Фауст помолчал ещё секунду в своей нечеловеческой неподвижности и затем неспешно двинулся в сторону выхода. Он так ничего и не ответил, и Двупалов, конечно же, не стал настаивать.       К клеткам Фауст больше не подходил до самой лестницы на минус первый.       Лаборатории стояли нетронутыми. Словно когда-то прозвучала аварийная тревога, и люди, что работали здесь годами, вдруг разом ушли, забрав с собой только попавшуюся под руку мелочь. Даже хирургические инструменты, неаккуратно брошенные у раковины, валялись немытыми. Двупалов только покачал головой, глядя на них: никто в лаборатории не позволил бы себе такого, если б только его за шкирку не выволакивала прочь охрана.       Когда же они все ушли? В двенадцатом году, когда О-Сознание вдруг замолчало? Наверное, так и было; наверное, у них были заготовлены протоколы и на этот случай… Чубко всегда аккуратно вёл дела. Не любил излишне рисковать понапрасну.       — Переносные счётчики для полевых замеров пси-излучения. Не очень точные, но зато быстро и не надо таскать с собой метровый аппарат. — Двупалов пощелкал рычажками счётчиков — два не отозвались совсем, видимо, аккумуляторы сдохли, а третий очнулся, замигал тусклым дисплеем. — О! Рабочий. Ну-ка… поизлучай немного…       Излучения он не почувствовал, а вот показания счётчика скакнули, выдав лёгкий всплеск пси в непосредственной близости от прибора. Одобрительно хмыкнув, Двупалов сгрузил рабочий счётчик в руки Фаусту — пусть потаскает, раз уж ничем не занят.       — Что это за градация? Вторичная, под основной? — Судя по всему, тот заинтересовался ещё светящимся дисплеем. — Никогда такую не видел.       — А, это для персонала, — не слишком довольно буркнул Двупалов. — Она приблизительная, прикинули так, на глаз. Никому это не нравилось, но начальство настояло, чтобы, мол, у сотрудников была возможность определить индивидуально опасную дозу излучения. Понравилась им эта чушь про уровни пси-защиты.       Фауст опустил счётчик.       — Почему чушь? Ведь у каждого индивидуальная резистентность к пси, её наверняка приходилось как-то измерять. Какой уровень назначили вам?       — Пси — не радиация, влияние на человеческий организм не определишь так легко, — категорично возразил Двупалов. — Сегодня от тридцати псиА плавятся мозги, завтра обойдёшься фантомами и головной болью. Индивидуальная резистентность непостоянна! Пора бы знать… контролёр.       — Меня никто не учил, — сказал Фауст.       Он произнёс это так же спокойно, как и всегда, без тени обвинения или сожалений. Но Двупалов всё равно оставил в покое провода питания компьютера, с которыми возился, чтобы проверить электроэнцефалограф, и свирепо сверкнул на него стеклами очков.       — Ну вот я учу! Индивидуальная резистентность зависит от множества факторов. Бывает врождённая резистентность — аномальная невосприимчивость к пси-излучению — но у большинства людей сопротивление может колебаться между двумя, а то и тремя уровнями. Конечно, в отчётах это красиво смотрится. Это не мы превратили ассистента Зубина в овощ, это он сам превратился, а в карточке у него третий уровень, видите, вот и подпись его рядом. Может, пьяный был или не выспался, пёс его знает, списывайте и давайте другого, — Двупалов мрачно хмыкнул и вернулся к проводам. — Но и плюс был. Тех, кто до третьего уровня дотянуть не мог, до опытов с пси вообще не допускали, только возиться с ними потом. У меня четвёртый был.       — В карточке, — догадливо продолжил Фауст.       — В карточке. На пятый у нас тут никто не тянул, это невиданная редкость, я слышал, только однажды МОСТу такой попался… ты погляди! И этот работает! — Двупалов в восторге уставился на оживающий монитор. Вот бы ещё…       Он бросил на Фауста короткий взгляд и с большой неохотой, но всё же решил отложить разговор об исследованиях на потом. Чёртовы клетки на минус втором сбили весь настрой — вряд ли бывший подопытный согласился бы сейчас провести замеры под пси-стимуляцией, которая и в давние дни зачастую представляла из себя мало приятного.       — Ну, это успеется, — пробормотал Двупалов, распрямившись. — Тьфу, чёрт, надо подождать, пока он загрузится, чтобы его отключить обратно. Потом поищу, может, тут и в цифровом формате твои ЭЭГшки найдутся… хоть часть… красивые — сам не поверишь.       Фауст не был увлечен электроэнцефалографом и монитором компьютера, к которому тот был подключен. Дождавшись, пока Двупалов обернется, он попросил:       — Расскажите побольше об уровнях защиты, профессор. Я слышал о них раньше, но ничего конкретного не помню.       Двупалов отложил в сторону электроэнцефалограф.       Конечно, он слышал бы о них раньше. Если Чубко собирался вырастить из Фауста контролёра, управляющего армией монолитовских фанатиков, конечно же, он бы проверил его способности на подопытных с различной пси-резистентностью. Как это выглядело на самом деле — Двупалов мог только догадываться, но в Х5 умели уговаривать даже самых упрямых.       Фауст никогда не упоминал, каково ему было зомбировать людей. Он ещё многого о себе не упоминал.       — Большинство людей обладают пси-защитой первых двух уровней, — неторопливо заговорил Двупалов, — они легко становятся добычей контролёров, и даже случайные пси-аномалии могут нанести им непоправимый вред. Третий уровень пси-защиты мог бы дать им некоторое время или весомый шанс пережить Выжигатель мозгов, не став зомбаками. Четвёртый означает, что человек способен поглотить значительную дозу пси-излучения без непоправимого вреда — что отлично пригождалось нам для работы с наведёнными иллюзиями и контролёрами, многие из старших сотрудников в Х5 обладали четвёртым уровнем пси-защиты, по крайней мере, на бумажке. Для контролёров поясняю: «на бумажке» — значит, что один раз в жизни на тестировании объект выдал показания, соответствующие четвёртому уровню. В личное дело всегда шёл наилучший результат, потому что всем хотелось участвовать в исследованиях, даже если от них запекались мозги… ну а пятый мог бы позволить пережить колоссальную дозу пси-излучения, например, Выброс.       — Но ведь монолитовцы тоже иммунны к Выбросам.       — Монолитовцы, предположительно — и я говорю «предположительно», потому что вас, засранцев, никто толком за пределами МОСТа не изучил — накапливают аномальные свойства ввиду постоянного контакта с Монолитом и Сетью-Х. Вся эта техника, знаешь, не на пальчиковых батарейках работает.       Фауст пару секунд поразмыслил над услышанным, немного по-птичьи склонив голову набок, и наконец кивнул.       — Может быть. На вас действовал пси-фон снаружи, и я не знал, насколько это… ожидаемо.       Двупалов пожал плечами.       — Резистентность только даёт шанс остаться в своём уме после воздействия, но воздействие будет ощущаться всё равно. Если человек игнорирует пси, значит, это не человек.       Фауст моргнул слепыми глазами куда-то в пустоту. Двупалов запоздало прикинул, что его слова могли быть слегка неуместны рядом с бывшим подопытным.       Не то чтобы от этого они переставали быть правдивыми. Фауст не был полностью человеком с тех пор, как много лет назад уставший до смерти Двупалов официально зафиксировал время окончания многочасовой операции.       — Пойдём, экспериментальный павильон тебе покажу. Там установка была — все лаборатории завидовали, Кардан от гордости чуть не лопнул, когда она наконец заработала… первый массив излучателей ещё в «Зеркале» поставили, но там массив был малой мощности, а у нас техники исхитрились, прикрутили вариометр…       КПК показывал начало одиннадцатого, когда они наконец добрались обратно к лазарету. Большая часть приборов, найденных за день, как минимум включалась либо не выглядела сильно повреждённой, что давало некоторую надежду на то, что оно включится. Единственное, что надежду не внушало, так это еда. Из неиспорченного и несъеденного нашлись только бессмертные макароны и всякая растворимая дрянь, привкус которой ощущался на языке ещё добрый час. Двупалов старался поскорее запить его чаем, благо чая и кофе совершенно паскудного качества тут тоже нашлось в избытке. Вакуумные упаковки — вроде и что им сделается, а вроде и раньше было вкусней.       — Кажется, когда-то я слышал анекдот о том, как сталкер с контролёром чай пили, — задумчиво пробормотал Двупалов в темноту, рассеиваемую только тусклым светом дисплея пси-счётчика, с которым игрался Фауст. Почему его так заинтересовал простой счётчик, было в принципе понятно и очень даже хорошо — это значило, что будет проще протолкнуть ему идейку о паре-тройке куда более полезных замеров. — Но про профессора и контролёра — точно не слышал. Ладно, не фони тут сильно, я и так нормально не высыпаюсь.       — Не буду, — отозвался Фауст со своей койки. Двупалов тихо хмыкнул и отвернулся, чтобы не видеть дурацкий светящийся дисплей.       Он долго пытался заснуть и уже дремал, когда почувствовал что-то на самой грани восприятия — странное ощущение принадлежности, общности, невесомым теплом пролившееся из подсознания наверх, в далёкие окраины разума. Вначале он даже списал это на ностальгию, и только потом старые привычки, приобретённые ещё в «Зеркале», всколыхнулись в памяти: это никакая не ностальгия, старый ты хрыч, это наведённая дрянь, просыпайся!       Потом над привычками запоздало возобладал разум и догадался, что это всего лишь обыкновенный инстинкт всех контролёров — поддерживать нечто вроде сети телепатической связи со своими… жертвами. Союзниками. Монолитовскими фанатиками, чтоб их; наверняка там Фауст к такому и приучился — к необходимости чувствовать рядом живых. Своих.       Раньше он не позволял себе такого рядом с ним. То ли приучивал к своему воздействию, то ли просто забылся, рефлекторно потянулся к ближайшему, кому доверял достаточно, чтобы считать «своим» — так же, как делал, наверное, в «Монолите» и «Полдне». Насколько он мог позволить себе проявлять пси-способности рядом с полденцами… насколько мог рискнуть, не выдав себя.       Было до нелепого иронично, что только здесь, в Х5, рядом с экспериментировавшим над ним исследователем, Фауст мог оставаться таким, каким он был на самом деле. Не совсем человеком и не совсем мутантом. Наверное, его полуправдивое одиночество уже давно успело войти в привычку.       Наведённое чувство единства уже почти растворилось на грани сознания — его разум тоже свыкался с пси-воздействием, стирал разницу между реальностью и иллюзией, зашлифовывая случайные огрехи. Беззвучно вздохнув, Двупалов уткнулся в жёсткую подушку, надеясь, что утром его не встретит головная боль.